Текст книги "Сквозь его безумие (СИ)"

Автор книги: Татьяна Берест

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 8 страниц)

Глава 7

Я проснулась с тем же ощущением – слабость, тихая, вязкая, растекающаяся по телу. Она уже не пугает. Ничего не пугает так, как должно было бы. Мысли приходят медленно, как будто им нужно больше времени, чтобы зацепиться.

Он рядом.

Полулежит, опираясь на подушки, спокойно, будто не двигался с тех пор, как я отключилась.

Взгляд на мне – прямой, собранный, без лишнего. В нём нет спешки, но есть внимание, от которого становится чуть сложнее дышать.

У него что-то в руке.

Он протягивает.

Сладкий запах доходит раньше, чем я беру – тесто, сахар, что-то пряное, мягкое. Круглый, закрученный, с золотистой коркой, ещё слегка тёплый, будто только что из печи.

– Держи.

Голос низкий, ровный.

беру не сразу, пальцы слушаются чуть с задержкой. Тепло остаётся в ладонях, почти обжигает после холода внутри.

– Ешь.

Он смотрит, не отводя взгляда.

– Потом поедем.

Слова звучат спокойно, но в них есть что-то жёсткое, не оставляющее пространства для возражений.

Я откусываю.

Сладость неожиданная, слишком живая на фоне всего остального. Тесто мягкое, тянущееся, сахар хрустит на зубах, и на секунду кажется, что я чувствую больше, чем должна.

Он наблюдает.

Не за тем, как я ем – за мной.

Взгляд скользит медленно, задерживается на лице, на губах, на том, как я делаю вдох. Челюсть чуть сжата, как будто он удерживает внутри что-то, что не должно выйти наружу.

– Быстрее.

Тише.

Чуть ниже.

Я ем, не споря.

Сладость остаётся на языке дольше, чем нужно, будто тело цепляется за неё, не спеша отпускать. Он не торопит словами, но взгляд держит – ровный, тяжёлый, не позволяющий забыть о нём ни на секунду.

Я доедаю.

Встаю.

И так же спокойно иду в душ.

Вода скользит по коже, смывает остатки липкого ощущения, но не до конца. Где-то глубже всё остаётся – слабость, тепло, следы его прикосновений, которые не стираются так легко.

Я выхожу быстро.

Он уже у двери.

Стоит, опираясь плечом, будто не двигался всё это время. Взгляд поднимается не сразу, сначала скользит снизу вверх, медленно, без спешки, фиксируя каждую деталь.

Останавливается на шее.

Дольше, чем нужно.

Челюсть едва заметно напрягается. Он сглатывает, почти незаметно, но это движение ловится сразу, как что-то лишнее, прорвавшееся сквозь контроль.

Глаза темнеют.

На секунду.

Потом он отводит взгляд, коротко, будто сам себя останавливает, и снова смотрит прямо.

– Выходим.

Голос ниже.

Глуше.

Я делаю шаг ближе, и в этот момент чувствую, как пространство между нами сжимается, становится плотным, почти ощутимым

Он не двигается.

Ждёт.

Я прохожу мимо, почти касаясь, и на долю секунды кажется, что он сейчас схватит, вернёт, не отпустит.

Но нет.

Он идёт следом.

Мы выходим в прохладу, и воздух сразу кажется плотнее после комнаты. Он достаёт ключи из кармана – короткое движение, без лишнего – и направляется к машине.

Тёмный седан стоит чуть в стороне, почти сливаясь с улицей. Гладкие линии, вытянутый силуэт, отражающий редкий свет фонарей. Низкий, собранный, как будто даже в покое в нём есть движение.

Он открывает дверь.

– Садись.

Я сажусь, кожа сиденья холодная, плотная, сразу принимающая форму. Он обходит машину, садится за руль, и внутри становится тише как будто пространство закрывается, отрезая всё лишнее.

Двигатель отзывается мягко, но глубоко.

Мы выезжаем.

Сначала спокойно.

Потом быстрее.

Город начинает смазываться за стеклом, огни тянутся линиями, повороты проходят слишком плавно, чтобы быть случайными.

Он ведёт точно, без лишних движений, будто заранее знает, где будет следующий поворот, где можно ускориться, где обойти поток.

Пробки он не замечает.

Просто проходит их.

Сдвигается, вклинивается, уходит в узкие улицы, где почти нет места, и выходит обратно, не сбрасывая темпа.

Я смотрю на него.

Руки на руле – уверенные, сильные, пальцы лежат спокойно, но в них есть напряжение, скрытое, контролируемое. Кадык движется, когда он сглатывает, челюсть сжата, скулы очерчены резче в свете приборов.

Он молчит.

И тишина в машине не пустая – плотная, как будто в ней что-то держится, не выходя наружу.

– Вот это скорость... – говорю я, не отрывая взгляда от дороги. – Моя малышка так не может.

Он усмехается.

Коротко.

Не глядя.

– У тебя просто нет нужных преимуществ.

Голос ровный, ниже обычного.

Он чуть сильнее сжимает руль на повороте, потом отпускает.

– Когда можешь заглянуть в голову тому, кто едет впереди, – продолжает он спокойно, – не нужно угадывать, куда он повернёт.

Я поворачиваю голову.

– Ты серьёзно?

Он бросает на меня короткий взгляд.

– Это самое простое.

Машина мягко уходит в другой ряд, как будто там уже заранее освободили место.

– Люди думают вслух, – добавляет он, чуть тише. – Особенно когда уверены, что их никто не слушает.

Я усмехаюсь.

– И ты этим... пользуешься?

Он чуть склоняет голову, уголок губ едва заметно двигается.

– Это называется – не тратить время впустую.

Пауза тянется, но он сам её заполняет.

Хочешь узнать, куда вложить деньги – находишь того, кто уже знает. Хочешь понять, когда продавать – смотришь, кто боится первым.

Он ведёт машину всё так же точно, не отвлекаясь.

– Паника, жадность, уверенность... – голос становится чуть глуше, будто он говорит больше себе. – Всё это кричит громче слов.

Я смотрю на него, не отрываясь.

– И ты просто... берёшь?

Он снова усмехается.

– Я слушаю.

Короткий взгляд в мою сторону.

– А дальше люди сами делают всё за меня.

Машина снова ускоряется, улицы сменяются быстрее, чем я успеваю их запомнить, и в этом движении есть что-то странно правильное.

– А так все вампиры умеют?

Он не отвечает сразу. Ведёт, не снижая скорости, взгляд на дороге, но я вижу, как уголок губ едва сдвигается.

– Рождённые – почти все.

Голос ровный, спокойный

– Обращённые... нет.

Он перестраивается, не глядя в зеркала, будто знает, что там пусто.

– У вас мозг работает экономно. Слишком.

Короткий вдох.

– Вы режете лишнее, чтобы выжить. Мы – наоборот. Берём больше, чем нужно.

Он на секунду бросает на меня взгляд

– Поэтому вы думаете словами.

Пальцы на руле чуть сжимаются.

– А МЫ – потоками

Машина мягко уходит в поворот, почти не снижая скорости.

– Мысли – это не текст. Это импульс. Направление. Намерение, которое ещё не оформилось.

Он чуть склоняет голову, будто прислушивается к чему-то, чего я не слышу.

– Люди не умеют их прятать

Тише.

– Потому что не знают, что их можно услышать.

Я смотрю на него, пытаясь уловить это через его голос.

– А чувства?

Он усмехается.

Не весело.

– Проще.

Коротко.

Они громче.

Пауза в дыхании, почти незаметная.

– Страх – самый чистый. Радость – резкая. Желание... вязкое.

Он ведёт машину так же точно, не отвлекаясь.

– Это энергия.

Слова ложатся спокойно, без нажима.

– Вы её создаёте. Постоянно.

Пальцы на руле расслабляются.

– Мы – берём.

Я хмурюсь.

– Не только кровь?

Он качает головой едва заметно.

Кровь – проводник.

Тише.

– Через неё проще.

Он на секунду замолкает, будто выбирает, сколько сказать.

Рождённые учатся этому сразу. Для них это естественно. Как дышать

Взгляд скользит по дороге.

– Обращённые... застревают.

Голос становится глуше.

– Между.

Я чувствую, как в этих словах есть что-то личное, но он не продолжает.

– У них есть доступ, – добавляет он через секунду. – Но нет устойчивости.

Короткая усмешка.

– Поэтому они либо тонут... либо рвут.

Я отвожу взгляд в окно, где огни тянутся линиями.

– А ты?

Он не отвечает сразу.

Только чуть сильнее сжимает руль

– Я учусь не тонуть

Тихо.

Тебе не нравится страх? Поэтому ты не хочешь, чтобы я боялась, когда ты пьёшь?

Он усмехается, почти незаметно, уголком губ. Взгляд скользит по мне и задерживается на шее.

На секунду сильнее проступают скулы, челюсть сжимается, как будто он отсекает лишнее.

Он выдыхает через нос, медленно.

– Хочется разного.

Голос ниже, ровный, без лишних оттенков.

Машина уходит в поворот, не сбавляя скорости. Его пальцы лежат на руле спокойно, но в них есть скрытое напряжение.

– Страх... простой.

Он проводит языком по зубам, почти машинально.

– Резкий. Чистый. Сначала бьёт.

Кадык двигается, когда он сглатывает.

– Потом пустеет.

Он смотрит вперёд, чуть прищурившись.

– Быстро.

Салон заполняется тихим гулом дороги.

– Первые глотки – яркие. Дальше – одно и то же.

Он качает головой едва заметно.

– Становится плоским.

Я молчу, слушаю, как его голос ложится ровно, без спешки.

– Спокойствие – глубже.

Он говорит это тише.

– Не скачет. Не рвётся.

Пальцы на руле чуть смещаются, и машина мягко уходит между машинами, как будто для неё заранее освободили место.

– Его можно держать.

Он бросает на меня короткий взгляд.

– Дольше.

Я сглатываю.

– А ещё?

Он усмехается чуть шире, но без тепла.

– Лучше всего, когда внутри не одно.

Голос становится глуше.

– Когда страх не чистый.

Он смотрит прямо, не мигая.

– Когда в нём есть доверие.

Его пальцы на секунду сильнее сжимают руль.

– Или упрямство.

Он выдыхает, тише.

– Тогда всё меняется на ходу.

Скулы снова напрягаются.

– Вкус живой.

Он замолкает, и тишина в машине становится плотной, почти ощутимой, как будто между словами осталось больше, чем он сказал.

Я отворачиваюсь к окну.

Город уходит не сразу. Сначала – стены, плотно прижатые друг к другу, узкие улицы, где свет цепляется за камень и не хочет отпускать. Окна пролетают мимо, одно за другим, как будто их слишком много, чтобы запомнить хоть одно. Люди исчезают, остаются только силуэты, размытые, ненужные.

Дома становятся ниже.

Пространство – шире.

Асфальт вытягивается в линию, фонари редеют, и тьма между ними уже не кажется городской.

Она глубже, чище, как будто здесь её не трогали.

Мы вырываемся из этого слоя почти незаметно. Город остаётся позади не точкой ощущением, которое просто перестаёт быть.

Дорога уходит вперёд, гладкая, тянущаяся сквозь тёмные поля. Огни редких домов висят вдалеке, как чужие ориентиры, к которым не тянет. Ветер начинает звучать иначе, когда скорость растёт – не шумом, а давлением, плотным, почти физическим.

Он не сбрасывает.

Машина идёт ровно, слишком уверенно для такой скорости, будто дорога подстраивается под него, а не наоборот.

Повороты приходят раньше, чем их видно. Он входит в них без замедления, и на секунду пространство сдвигается, будто не успевает за нами. Линии размываются, свет вытягивается, а потом снова собирается, уже позади.

Горизонт темнеет.

Дальше – только контуры.

Лёгкие холмы поднимаются из тьмы, леса собираются плотнее, и дорога начинает дышать – то сжимается, то отпускает, ведёт вверх, потом вниз, не давая поймать ритм.

Я смотрю и понимаю, что не успеваю.

Не за дорогой – за ощущением.

Оно приходит раньше, чем мысль.

Как будто мы не едем.

Как будто нас протягивают через пространство, и всё вокруг не движется – смещается, уступая место.

Граница проходит так же.

Без знака, без точки.

Просто в какой-то момент всё становится другим.

Воздух тяжелее. Темнота гуще. Дорога шире, холоднее, и свет фонарей уже не тот – резче, чище, без мягкости города.

Я веду взглядом линию горизонта, которая будто отступает всё дальше, и внутри на секунду появляется странное чувство – не страх, не восторг.

Что-то ближе к падению.

– Ты где-то тут родился... поэтому мы здесь?

Влад не отвечает сразу.

Пальцы на руле сжимаются сильнее, чем нужно. На секунду проступают сухожилия, челюсть резко напрягается, скулы становятся жёстче. Взгляд остаётся на дороге, но в нём появляется что-то холодное, отрезающее всё лишнее.

Он выдыхает через зубы.

– Нет.

Слово короткое, почти отсекающее.

Машина уходит в поворот резче, чем раньше, но тут же выравнивается, будто он ловит себя на этом движении.

– Меня здесь обратили.

Голос ниже.

Глуше.

Он на секунду прикрывает глаза, будто это движение помогает удержать что-то внутри, потом снова смотрит вперёд

Я отвожу взгляд к окну.

Дорога тянется вперёд тёмной лентой, огни редкие, чужие. Его «меня здесь обратили» остаётся в воздухе – жёсткое, чужое, и я инстинктивно не трогаю это дальше. Не потому что боюсь. Потому что не хочу ломать там, где уже ломали.

Мы едем молча.

Мысль приходит не сразу. Она будто поднимается изнутри, где лежала давно, просто не называлась словами

– Я тоже... – говорю тихо. – Не совсем понимаю, кто я.

Он не поворачивается.

Но я вижу, как сдвигается линия его челюсти.

– Ты человек.

Слишком быстро.

Я качаю головой, глядя вперёд.

– Снаружи – да.

Слова идут ровно, без надрыва.

– Всё остальное... как будто оставили там.

Пальцы на руле замирают на долю секунды.

Я живу, как раньше, – продолжаю тише. – Говорю, как раньше. Улыбаюсь, когда нужноЯ провожу пальцами по колену, будто стряхивая что-то невидимое. Только внутри ничего не совпадает.

Влад смотрит на дорогу, не моргая.

– Это не про тебя.

Голос ниже.

Я поворачиваю голову.

– А про что?

Он выдыхает через нос, медленно.

– Про то, что сделали.

Слова звучат глухо.

Я не отвожу взгляда.

– Я не ломаюсь.

Тихо.

– Я просто делаю вид, что всё на месте.

Машина идёт ровно, но я чувствую, как в этом ровном что-то натягивается.

Он наконец смотрит на меня.

Дольше, чем раньше.

Без привычной отстранённости.

– Ты не делаешь вид.

Голос тише.

Я чуть усмехаюсь, но без веселья.

– Делаю.

Слова ложатся спокойно.

– Иначе бы не смогла встать.

Он сжимает руль.

Сильнее.

Костяшки белеют.

– Это не притворство.

Слова выходят жёстче, чем раньше.

Я молчу.

Он смотрит вперёд, но голос уже не тот.

– Это выживание.

Кадык двигается, когда он сглатывает.

– Ты не оставила это позади.

Тише.

– Ты просто вынесла себя оттуда.

Я чувствую, как внутри что-то отзывается на это.

Не болью.

Точнее.

А дальше? спрашиваю тихо.

Он усмехается едва заметно.

Но в этом нет привычной холодности.

– Дальше ты либо вернёшься за собой.

Он делает вдох, глубже.

– Либо так и будешь жить половиной.

Я отвожу взгляд к окну.

Я ни с кем это не обсуждала.

Никогда.

Не потому что не могла – потому что не хотела снова проходить через это словами.

Разбирать, вытаскивать, давать форму тому, что и так слишком ясно внутри. Люди всегда спрашивают лишнее. Лезут туда, где уже было больно, как будто от этого станет легче.

Влад не спрашивает.

Не уточняет.

Не тянет.

И от этого странно спокойно.

Не легко – но спокойно.

В этом есть что-то почти неправильное, но я ловлю себя на том, что не хочу это разрушать. Не хочу объяснять, уточнять, углубляться.

Я просто отталкиваю мысли дальше.

Не сейчас.

Я поворачиваю голову.

Смотрю на него.

– Ты очень собранный.

Голос звучит ровно.

– У тебя хорошо получается.

Он усмехается.

Медленно.

Уголок губ поднимается, но в этом нет ни лёгкости, ни благодарности. Только тень чего-то более тёмного, глубже обычного.

Пальцы на руле сжимаются, потом расслабляются.

– Получается?

Он повторяет это тихо, будто пробует слово на вкус.

Взгляд скользит вперёд, но я вижу, как в нём что-то меняется – становится острее.

– Ты видишь контроль.

Он чуть наклоняет голову.

– А это не он.

Кадык двигается, когда он сглатывает.

Усмешка становится шире.

Чуть.

– Это привычка не давать себе сорваться.

Голос ниже.

Глуше.

Он проводит языком по зубам, медленно, почти задумчиво.

– Потому что если дать...

Он не заканчивает сразу.

Дыхание становится глубже.

– Я не остановлюсь.

Слова ложатся спокойно.

Слишком спокойно.

Он бросает на меня короткий взгляд.

И в этом взгляде на секунду нет ничего человеческого – только чистое, голодное внимание, которое не маскируется, не сглаживается

– Кровь... – произносит он тише, почти себе.

Пальцы на руле снова сжимаются.

– Это не просто еда.

Он выдыхает через нос, резко.

Это единственное, что заставляет чувствовать.

Голос остаётся ровным, но внутри него уже есть напряжение, которое не прячется.

– И чем больше берёшь

Он чуть улыбается.

– Тем меньше можешь остановиться.

Влад возвращает взгляд на дорогу, и выражение лица снова собирается, становится прежним – собранным, холодным.

Но это уже не обман.

Я видела, что под ним.

Машина сбавляет ход не сразу – скорость уходит постепенно, будто пространство вокруг начинает сопротивляться, требуя тишины.

Дорога сужается, становится уже, темнее, и вдруг открывается.

Он останавливает машину у края.

Двигатель затихает.

Становится слишком тихо.

Я открываю дверь и выхожу.

Холодный воздух сразу бьёт в лицо – чистый, прозрачный, совсем другой. Я делаю вдох и замираю, потому что не ожидаю этого.

Передо мной – вода.

Гладкая, тёмная, почти чёрная в вечернем свете, и в ней отражаются огни домов, как будто их вдвое больше. Ни ряби, ни движения только ровная глубина, в которую хочется смотреть дольше, чем нужно.

Деревянный мост уходит вперёд, узкий, чуть влажный, доски темнеют от сырости. Он не новый, в нём есть что-то живое – следы шагов, времени, тишины. Он тянется прямо в эту воду, разделяя отражения, ломая их на две части.

Я поднимаю взгляд.

И замираю снова.

Горы поднимаются сразу, без перехода. Не где-то вдали – здесь, рядом, как будто пространство просто решило стать выше. Тёмные, плотные, они обступают озеро со всех сторон, закрывая горизонт. Вершины теряются в сумерках, растворяются в небе, и от этого кажется, что они выше, чем есть.

Дома прижаты к склонам.

Маленькие.

Слишком аккуратные, чтобы быть настоящими. Свет в окнах тёплый, мягкий, как будто его можно потрогать. Крыши уходят вниз ступенями, и всё это выглядит так, будто кто-то расставил их вручную, слишком точно, слишком красиво.

Сказка.

Только настоящая.

Я стою, не двигаясь, чувствуя, как внутри что-то на секунду отпускает. Не полностью – HO достаточно, чтобы сделать ещё один вдох глубже.

Он выходит следом.

Дверь машины тихо закрывается за спиной.

Я не оборачиваюсь сразу, но чувствую его рядом – это присутствие не путается ни с чем. Он тоже смотрит вперёд, и на секунду кажется, что даже в нём это место что-то сдвигает.

Влад стоит рядом слишком близко.

Я чувствую это ещё до того, как поворачиваюсь – как меняется воздух, как он становится плотнее, тяжелее. Когда я всё-таки смотрю, его взгляд уже на мне. Ни на озере, ни на горах – на мне.

Кадык медленно двигается, когда он сглатывает.

Слишком явно.

Будто он не пытается это скрыть.

Челюсть сжата, скулы вырезаны жёстче, чем раньше, и в этом лице нет ничего мягкого, только контроль, который держится на грани.

Рука поднимается.

Медленно.

Пальцы тёмно очерчены в вечернем свете, сильные, точные. Он не тянется резко – ведёт их, как будто знает, где именно коснуться.

Волосы с моей шеи убирает осторожно.

Слишком осторожно для того, что будет дальше.

Пальцы скользят по коже, находят пульс сразу. Замирают на секунду, и я вижу, как он делает вдох – глубже, чем нужно.

Сдерживается.

Потом наклоняется.

Медленно.

Не пряча это движение, не смягчая.

Губы почти касаются кожи, но не сразу. Он будто даёт себе ещё мгновение, и в этом мгновении в нём проступает что-то опасное – не вспышка, не срыв, а сосредоточенность, от которой внутри становится холоднее.

– Расслабься.

Голос низкий, глухой.

Он чуть смещается, и я чувствую, как его тело оказывается ближе, плотнее, почти прижимает.

Рука с запястья переходит выше, фиксирует, вторая ложится на затылок.

– Я не за этим.

Тише.

Ближе к коже.

Это проще.

В этих словах нет объяснения – только факт.

И в следующую секунду он не сдерживается.

Клыки входят резко.

Глубже, чем раньше.

Боль вспыхивает сразу, без подготовки, как удар изнутри – яркая, рвущая, выбивающая воздух. Тело дергается, срывается в попытке отстраниться, но он уже держит.

Жёстче.

Прижимает к себе так, что не остаётся ни расстояния, ни опоры. Грудь к груди, дыхание сбивается о него, и даже это движение становится невозможным до конца.

Он не отрывается.

Не даёт ни секунды на привыкание.

Пьёт жадно, глубоко, без прежней осторожности, и в этом есть что-то почти безумное – не потеря контроля, а отказ его ослаблять.

Пальцы сжимаются сильнее.

Фиксируют.

Держат.

Я чувствую, как слабею быстрее, чем в прошлые разы, как тело перестаёт слушаться, как всё начинает уходить, растворяться в этой боли и давлении

Он не отпускает.

Пока я ещё держусь.

Пока ещё чувствую.

Я жмурюсь сразу, как боль снова накрывает – резче, глубже, чем раньше.

Она не уходит.

Не сглаживается.

Слова вырываются сами, срываются на выдохе:

– Больно... Влад... мне очень больно...

Он дёргается.

Резко.

Отрывается с силой, так, что внутри вспыхивает ещё раз – острее, чем было. Я невольно всхлипываю, хватаю воздух, который не сразу входит в лёгкие.

Его руки сжимаются на мне.

Пальцы впиваются сильнее, чем нужно, потом резко ослабевают, будто он сам не понимает, как держать.

Я открываю глаза.

Он смотрит.

Зрачки расширены почти полностью, взгляд тяжёлый, тёмный, не фиксируется сразу скользит, возвращается, Цепляется.

Челюсть ходит ходуном.

Резко.

Слишком заметно.

Он сжимает зубы, потом разжимает, проводит языком по губам, будто не может остановить это движение.

Дыхание сбитое.

Глубокое.

Влад наклоняется ближе, но не касается.

Замирает в нескольких сантиметрах, и в этом остановленном движении напряжение становится ПОЧТИ ОЩУТИМЫМ.

Руки снова ложатся на плечи.

Жёстче.

Фиксируют.

Пальцы подрагивают, будто он сдерживает что-то, что рвётся наружу.

Он смотрит мне прямо в лицо.

Долго.

Зрачки расширены так, что радужка почти исчезает, и в этом взгляде нет ни фокуса, ни расстояния – только тёмная, вязкая глубина, в которую он сам проваливается.

Челюсть снова сжимается.

Резко.

Влад втягивает воздух через зубы, будто этого мало, будто не насыщает.

Пальцы на моих плечах усиливают хватку.

– Ты...

Голос срывается ниже, чем был.

Он сглатывает, кадык дёргается, и слова выходят уже хриплее:

У тебя меняется вкус.

Он склоняется ближе, почти касаясь губами кожи рядом с раной, но не кусает – ведёт дыханием, медленно, как будто ловит это ощущение заново.

Пальцы впиваются сильнее.

– Он... другой.

Я не сразу нахожу слова.

Смотрю на него, пытаясь уловить смысл в том, как он дышит, как держит меня, как смотрит слишком пристально, слишком глубоко, будто разбирает не только кровь.

– Это как?..

Он улыбается.

Медленно.

И в этой улыбке что-то острое, почти чужое, как будто она появляется не от эмоции, а от ощущения, которое он ловит внутри себя.

Пальцы на моих плечах сжимаются сильнее.

Челюсть снова напрягается, проходит движение, как будто он сдерживает что-то на грани.

– Рождённые любят это.

Голос ниже, плотнее.

Он склоняется ближе, почти касаясь губами кожи рядом с раной, ведёт дыханием вдоль шеи, медленно, как будто считывает.

– Они не пьют сразу.

Тише.

Его пальцы смещаются, находят пульс, задерживаются.

Они раскрывают.

Он делает вдох.

Глубокий.

Дольше, чем нужно.

Грудь подаётся вперёд, и на секунду кажется, что он теряет ритм, потом ловит его обратно.

– Сначала одно.

Голос становится глуше.

– Потом другое.

Он чуть отстраняется, но не уходит – остаётся слишком близко, взгляд цепляется, удерживает.

Зрачки всё ещё широкие.

Тёмные.

– Я этого не понимал.

Слова выходят сквозь сжатые зубы.

Он проводит языком по губам, медленно, будто ловит остаток вкуса.

Пальцы впиваются сильнее.

– А теперь...

Он смотрит прямо.

Без отвода.

– Начинаю.

Усмешка возвращается.

Тоньше.

Опаснее.

Значит, будем разбирать.

Голос падает ещё ниже.

Почти в кожу.

– До конца.