Текст книги "Сквозь его безумие (СИ)"

Автор книги: Татьяна Берест

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц)

Глава 3

Эти слова не звучат – они входят внутрь. Глубже звука, глубже смысла. Словно находят во мне место, о котором я не знала, и остаются там, расползаясь медленно, как холод по воде.

Что-то во мне сдвигается. Тихо. Почти незаметно.

Я делаю вдох – и не узнаю его. Он ровный, спокойный, слишком спокойный для того, что происходит. Сердце должно биться быстрее. Должно. Но оно будто подчиняется не мне.

Мысли пытаются подняться. Резко, отчаянно – как если бы я тонула и тянулась вверх.

Это неправильно.

Это не я.

Я смотрю на него и понимаю, что не могу отвести взгляд. Не потому что не хочу. Потому что не получается.

Как будто между нами натянута тонкая нить. И стоит мне только попытаться дёрнуться – она сжимается сильнее.

Смотри, – тихо говорит он.

И я смотрю.

Даже не решаю – просто делаю.

Где-то глубоко внутри поднимается слабое, почти неощутимое сопротивление. Оно похоже на дрожь. На воспоминание о том, что я вообще-то могу не подчиняться.

Могу.

Наверное.

– Не туда, – его голос становится чуть ниже, мягче, но в нём есть тяжесть. – На меня.

И мир снова сужается. Окно, город, свет – всё отходит куда-то далеко, как будто это было не со мной. Остаётся только он. Его лицо. Его глаза.

Тёмные. Глубокие.

Я проваливаюсь в них медленно, почти незаметно для себя.

Вот так, – шепчет он. Ты... убьёшь меня... – выдавливаю с трудом.

Слова выходят рваными, чужими, как будто принадлежат не мне, а кому-то, кто остался где-то глубже и всё ещё пытается говорить.

Он не отвечает сразу.

Тишина между нами становится плотной, вязкой. Я почти чувствую её кожей – как она давит, как заполняет пространство, не оставляя места ни воздуху, ни мыслям.

Он смотрит.

Не на меня – в меня.

И в этом взгляде что-то меняется. Почти незаметно, но достаточно, чтобы внутри всё сжалось.

Пальцы его медленно сгибаются, будто он проверяет, держит ли что-то невидимое. Контроль.

Грань. Самого себя.

Он делает вдох.

Чуть глубже, чем раньше.

– Это... зависит, – произносит он наконец.

Голос становится ниже. Глуше. Словно проходит через что-то тёмное прежде, чем добраться до меня.

Он наклоняет голову, не отрывая взгляда, и в этом движении нет ни спешки, ни сомнения.

Только внимательность. Почти холодная.

– От того, смогу ли я остановиться.

Слова не бьют.

Они оседают.

Медленно.

Слишком глубоко.

На секунду всё внутри меня замирает. Даже страх – и тот как будто не успевает оформиться.

Только ощущение, что что-то не так. Гораздо хуже, чем просто «опасно».

Он чуть ближе. Почти незаметно. Но расстояние исчезает окончательно.

– Это не... выбор, – добавляет он тише.

Как будто объясняет. Не мне – себе.

Его взгляд на мгновение уходит в сторону, но тут же возвращается. И в этот короткий сдвиг я успеваю увидеть то, что не должно было быть видно.

Пустоту.

Не отсутствие эмоций – отсутствие границы.

– Это сложнее, – продолжает он, и голос становится ровнее, но не легче. – Чем ты сейчас можешь понять.

Наверное, да. Мысль проходит внутри почти бесследно, как будто её не нужно удерживать.

Он замолкает, и в этой паузе что-то меняется. Я не вижу движения – только внезапно чувствую его ближе. Слишком близко.

Ладонь ложится на мою шею. Холодная, точная. Пальцы находят пульс сразу, без поиска, и от этого прикосновения внутри всё сжимается так резко, что на секунду становится трудно вдохнуть.

Он нависает надо мной, перекрывая пространство, и расстояние между нами исчезает окончательно. Это уже не просто близость – это вторжение.

Тело реагирует быстрее мысли. Рывком. Паникой, которая пробивается даже сквозь вязкость в голове.

Не надо... -голос выходит тихо, с усилием, как будто его приходится проталкивать наружу.

Я пытаюсь отстраниться, но движения запаздывают, словно я нахожусь внутри чужого тела.

Его пальцы чуть сжимаются. Не грубо – но достаточно, чтобы я замерла. Давление короткое, контролируемое. Он не удерживает – фиксирует.

Он склоняется ниже, и на мгновение я уверена, что понимаю, что сейчас будет. Эта близость слишком личная, слишком навязчивая, слишком...

Мысль вспыхивает резко, почти болезненно.

И в этот момент страх становится настоящим. Чистым. Без примесей.

Но он останавливается.

Прямо здесь.

Пальцы на моей шее остаются, но давление меняется. Лёгкое смещение, почти невесомое как будто он прислушивается к ритму под кожей.

Его взгляд больше не тянет. Не давит. Он становится узким, сосредоточенным, почти холодным в своей точности.

– Слишком быстро, – произносит он тихо, скорее себе, чем мне.

Не мне.

Себе.

И в этом тоне нет ни намёка на то, что я ожидала секунду назад.

Меня отпускает резко, почти болезненно. Осознание приходит скачком, ломая предыдущее ощущение. Это не было желанием. Не было интересом.

Что-то внутри оседает, проваливается, и на его месте возникает странная, неуместная лёгкость. Почти смех, застрявший где-то глубоко и так и не вышедший наружу.

Он пьёт мою кровь.

Похитил меня.

И это... не вызывает того ужаса, который должен был бы быть.

А это – вызвало.

Я втягиваю воздух, всё ещё чувствуя на коже остаток его прикосновения.

– Почему... голос выходит хриплым, неустойчивым.

– Почему я... нормально это воспринимаю?.

Он смотрит на меня так, будто вопрос раздражает его самим фактом своего существования.

Незаметное движение челюсти. Слишком резкое, чтобы быть случайным. Пальцы сжимаются, потом разжимаются, как будто он удерживает в себе что-то, что не должно выйти наружу.

– Я же сказал, – голос становится ниже, плотнее, – я копался в твоей голове.

Он проводит рукой по волосам, коротко, с нажимом, словно пытается вернуть себе контроль над чем-то внутри.

Взгляд снова на мне прямой, жёсткий, уже без той ровности, что была раньше. В нём появляется нетерпение.

– Ты должна была реагировать иначе.

Слова звучат не как объяснение – как сбой в расчётах.

Он чуть склоняет голову, рассматривая меня заново, и в этом взгляде нет ничего личного.

Только оценка.

– Спокойнее, – тише, но жёстче.

– Без этого.

Его губы едва заметно сжимаются.

– Значит, где-то не дожал.

Он резко выдыхает, проводит ладонью по лицу и на секунду зажмуривается, будто это движение помогает удержать что-то внутри на месте. Пальцы задерживаются на переносице, потом медленно опускаются. Челюсть сжата так, что это видно даже в тени.

– Надо привести тебя в порядок. Я голоден.

Я не знаю, что сказать.

Мысль возникает – и сразу тонет, как будто её кто-то гасит ещё до того, как она успевает оформиться.

Внутри странно тихо, неправильно тихо для того, что происходит. Ни возражения, ни резкого страха – только вязкое, чужое спокойствие, в котором я словно растворяюсь.

Сюда смотри.

Голос становится короче, плотнее, и в нём уже нет попытки объяснять.

Я поднимаю взгляд – и в ту же секунду проваливаюсь.

Это не похоже на обычный взгляд. Не глубина, не тьма – что-то другое. Как будто он не смотрит на меня, а тянет внутрь, медленно, не давая опоры. Мир начинает отступать, растворяться по краям, оставляя только его лицо, его глаза, в которых нет границы, за которую можно зацепиться.

Тело тяжелеет.

Мысли распадаются.

И в этот момент он наваливается сверху.

Резко.

Вес прижимает меня к поверхности так, что из груди выбивает воздух. Не полностью – но достаточно, чтобы вдох стал короче, сбитым, чужим. Его тело перекрывает пространство, забирает его себе, и расстояния между нами больше не существует.

Это слишком близко.

Слишком.

Страх вспыхивает – запоздало, неровно, почти смешно на фоне той пустоты, что была секунду назад. Он не оформляется в крик, не становится действием – только остаётся внутри, сжатым, беспомощным.

И где-то на грани сознания возникает мысль, странная, почти стыдная в своей простоте: пусть это будет только кровь.

Только это.

– Я постараюсь осторожней.

Голос у него хриплый, ниже, чем раньше, как будто проходит через напряжение

Я вижу его лицо слишком близко.

И в какой-то момент понимаю – это уже не лицо.

Губы расходятся, медленно, без лишнего движения, и в этом нет ни угрозы, ни демонстрации.

Просто исчезает последняя маска. Зубы обнажаются длиннее, чем должны быть, острее, слишком естественные для того, что они есть.

Глаза темнеют ещё сильнее.

В них нет сомнения.

Нет колебания.

Только голод, который больше не прячется.

Я не успеваю вдохнуть.

Боль приходит сразу.

Не прокол – разрыв.

Клыки вхдят в шею глубоко, слишком легко, и от этого становится только хуже. Ощущение острое, обжигающее, оно вспыхивает и тут же расползается по телу, ударяя в плечи, в грудь, в челюсть. Мир на секунду сужается до этой точки – до боли, которая становится центром всего.

Тело дёргается.

Он удерживает.

Руки перехватывают запястья и прижимают их к поверхности, фиксируя без грубости, но с такой точностью, что сопротивление гаснет в самом начале. Пальцы сжимаются ровно настолько, чтобы не дать вырваться.

Он не останавливается.

Пьёт.

Жадно.

Без той осторожности, о которой говорил.

Движение становится ритмичным, глубоким, и я чувствую это не только в ране. С каждым глотком что-то уходит изнутри – не просто кровь, глубже, как будто он тянет за собой само ощущение меня, вытягивает его наружу.

Звук близко.

Слишком.

Глухой, влажный, почти незаметный, но от этого только хуже – он остаётся внутри, как часть происходящего, как ещё одно доказательство того, что это реально.

Боль не уходит.

Она становится другой.

Глубже.

Каждый удар сердца отдает прямо в рану, разрывая её изнутри снова и снова, усиливая ощущение, делая его почти невыносимым. Тело сначала напрягается, пытается удержаться, потом начинает слабеть.

Силы уходят быстро.

Слишком быстро.

Руки теряют напряжение первыми. Пальцы больше не слушаются, и сопротивление исчезает, будто его и не было. Всё, что остаётся – это ощущение тяжести его тела сверху и ритм, который постепенно перестаёт быть моим.

Дыхание сбивается.

Становится поверхностным.

Неровным.

Мир начинает уходить.

Не резко – медленно, как будто его кто-то приглушает, убирает слой за слоем. Звуки глохнут, пространство теряет чёткость, свет тускнеет.

Остаётся только он

Его вес.

Его хватка.

Его голод.

И боль, которая вдруг перестаёт иметь значение.

Темнота подступает мягко.

Не как обрыв.

Как погружение.

И в какой-то момент становится всё равно, где заканчивается она – и где заканчиваюсь я.

Сознание возвращается резко, без перехода, будто темноту просто отодвинули в сторону, и я снова оказываюсь внутри собственного тела – тяжёлого, чужого, плохо слушающегося. Воздух врывается в лёгкие слишком быстро, грудь болезненно сжимается, и на секунду я не понимаю, где нахожусь и сколько времени прошло. Слабость разливается медленно, густо, тянет вниз, не даёт сразу пошевелиться, не даёт даже нормально собрать мысли.

Он рядом.

Я чувствую это раньше, чем поворачиваю голову.

Он лежит сбоку, достаточно близко, чтобы я ощущала тепло его тела, и смотрит. Не отрываясь.

Внимательно, почти пристально, как будто ждёт чего-то конкретного, как будто в этом взгляде есть ожидание, которое я не понимаю.

Я пытаюсь подняться, но тело не слушается, и движение выходит неловким, слабым. Голова кружится, мир на секунду плывёт, и мне приходится остановиться, чтобы просто удержаться в реальности.

Чего ты боишься.

Голос ровный, спокойный, почти без интонации. Но в нём есть жёсткость – не в словах, глубже, в самом тоне.

Я не сразу понимаю вопрос.

Смотрю на него, пытаясь собрать мысли во что-то связное, но они распадаются, не держатся.

Внутри всё ещё слишком пусто, слишком рассеяно.

Он чуть сдвигается ближе, и это движение не резкое, не агрессивное – но я всё равно чувствую его слишком остро.

– Ты не должна бояться.

Тише

И от этого хуже.

В этом нет ни успокоения, ни попытки поддержать – только требование, сказанное так, будто это что-то само собой разумеющееся.

Я открываю рот, но голос не подчиняется сразу. Слова застревают, путаются, и мне приходится буквально вытаскивать их наружу.

– Я... не знаю...

Звучит хрипло, слабо, почти бессмысленно.

Я сглатываю, пытаясь вернуть контроль, и продолжаю, уже с усилием, через эту вязкость внутри

– Я думала...

Мысль кажется нелепой. Даже сейчас. Но остановиться уже невозможно.

– Думала не про кровь...

Он реагирует сразу.

Это почти незаметно со стороны, но я чувствую это изменение – как натяжение в воздухе, как резкий сдвиг в его внимании.

Взгляд становится жёстче.

– А про что тогда.

Голос ниже.

И в нём появляется раздражение, сдержанное, но отчётливое.

Я сжимаю пальцы, хотя в них почти нет силы, пытаясь удержаться за хоть какую-то опору внутри себя.

– Что ты...

Слова даются тяжело, срываются.

– Что ты воспользуешься мной.

Он замирает.

И в следующую секунду что-то в нём резко меняется.

Не плавно, не постепенно – как будто переключили.

Взгляд теряет ту холодную, выверенную точность, которая была раньше. В нём появляется что-то другое – живое, резкое, почти человеческое в своей реакции.

Он отдёргивается немного назад, словно это расстояние вдруг становится необходимым.

Челюсть сжимается сильнее.

– Ты серьёзно?..

Голос ниже, но теперь в нём нет прежней глухой тяжести – в нём вспышка.

Реакция быстрая, почти мгновенная, не просчитанная.

Он смотрит на меня иначе. Уже не оценивая, не проверяя.

С раздражением.

С резким неприятием.

Пальцы сжимаются и разжимаются, будто он сдерживает что-то лишнее – не голод, не то, что было раньше, а именно реакцию, слишком человеческую для него.

– Ты правда думаешь...

Он обрывает себя, резко, будто не хочет даже договаривать эту мысль.

Проводит рукой по волосам, с нажимом, и на секунду отводит взгляд, собираясь.

Когда смотрит снова, в нём уже меньше вспышки, но она не исчезает до конца – остаётся под поверхностью, делает его взгляд жёстче.

– Я не за этим тебя брал.

Глава 4

Почему-то от его слов становится тише.

Не сразу – медленно, как будто внутри что-то оседает, укладывается на место. Мысль Цепляется за другую, и среди этой разрозненности вдруг остаётся одна, слишком чёткая, слишком тяжёлая, чтобы её оттолкнуть:

ты будешь отдавать столько, сколько мне нужно.

Она не пугает.

Не сейчас.

Ложится внутри спокойно, почти правильно, как будто в этом есть какая-то логика, до которой я ещё не дотягиваюсь, но уже принимаю.

Он рядом.

Я чувствую это даже с закрытыми глазами.

– Спи.

Голос ровный.

Тихий, без нажима.

Мне нужна только кровь.

Слова проходят мимо сопротивления, которого больше нет. Я не пытаюсь их осмыслить, не пытаюсь спорить – просто принимаю, как принимают что-то неизбежное.

Сознание уходит легко.

Не проваливается – соскальзывает.

Я просыпаюсь обрывком.

Не полностью.

Как будто всплываю на секунду и тут же снова тону.

Что-то тёплое у губ.

– ЕШЬ

Голос ближе.

Я не открываю глаза до конца, но тело слушается. Глотаю механически, почти не чувствуя вкуса. Только тепло, только ощущение, что в меня что-то возвращают.

Сил хватает на несколько движений.

Потом снова темнота.

Следующий раз приходит резко – без перехода, без предупреждения. Сознание выныривает из темноты не постепенно, а рывком, будто меня вытаскивают на поверхность против воли, и первое, что возвращается, – это боль.

Сначала глухая, далёкая, как отзвук, еще не имеющий формы.

И сразу за ней – острая.

Настоящая.

Она накрывает полностью, не давая ни секунды, чтобы понять, откуда берётся, и в это же мгновение я чувствую, как клыки снова входят в шею.

Тело уже узнаёт это.

И от этого хуже.

Кожа не просто прокалывается – она будто не выдерживает, расходится под давлением, и боль вспыхивает ярко, резко, разливаясь сразу по всему телу. Она уходит в плечи, в спину, в основание черепа, цепляет нервы так, что на секунду невозможно ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Я дёргаюсь.

Инстинктивно.

Слабо – силы почти нет, но этого хватает, чтобы движение отдалось в ране новым всплеском боли.

Он реагирует сразу.

– Тшшш...

Голос низкий, близко, почти у самой кожи.

Его дыхание касается шеи – горячее, неровное.

– Я стараюсь аккуратно

Хрипло.

Не убеждая – скорее сдерживая.

Его тело сверху ощущается тяжело, плотно, без зазора. Он не просто удерживает – он перекрывает пространство, не оставляя возможности вывернуться, сдвинуться, уйти от этого контакта. Одна рука фиксирует запястья, прижимая их к поверхности, другая удерживает за шею точно, без лишнего давления, но так, что любое движение гаснет в самом начале.

И всё это – слишком близко.

Слишком.

Он не останавливается.

Пьёт.

Глубже, чем раньше.

Жаднее.

Я чувствую это не только в ране – внутри. Как будто с каждым глотком что-то уходит из меня, не просто кровь, а ощущение наполненности, тепла, самой себя. Это тянущее, вязкое чувство усиливается, и вместе с ним приходит странная пустота, которая разрастается изнутри.

Звук близко.

Глухой.

Влажный.

Он остаётся где-то между кожей и сознанием, не даёт отстраниться, делает всё происходящее ещё реальнее.

Боль не уходит.

Она становится глубже, ритмичной, связанной с сердцем. Каждый удар отдаёт прямо в рану, разрывая её изнутри снова и снова, и от этого невозможно привыкнуть – только ждать следующего толчка.

Дыхание сбивается.

Становится коротким, поверхностным.

Воздуха не хватает, но вдохнуть глубже не получается.

Тело сначала напрягается, пытается удержаться, потом медленно начинает сдавать. Силы уходят быстро, слишком быстро, и вместе с ними уходит способность сопротивляться даже внутри.

Остаётся только ощущение его тела – тяжёлого, горячего, слишком реального – и того, как он держит, не давая исчезнуть раньше времени.

Мир начинает отходить.

Сначала по краям.

Потом глубже.

Звуки глохнут, превращаются в гул, свет тускнеет, и всё, что остаётся – это боль и его присутствие.

Спи.

Голос доходит сквозь это как сквозь воду.

И в какой-то момент становится проще отпустить, чем держаться.

Я отпускаю.

Время перестаёт складываться в привычную линию оно растекается, теряет форму, превращается в тягучее, почти бесконечное повторение, в котором нет ни начала, ни конца.

Сознание больше не держится за реальность целиком – оно всплывает рывками, короткими вспышками, и каждый раз возвращение приходит через ощущение: то тепло у губ, то боль, то его голос, всегда рядом, всегда ближе, чем всё остальное.

Иногда я прихожу в себя на грани сна, не открывая глаз до конца, чувствуя, как что-то тёплое касается губ, как меня заставляют глотать, медленно, почти механически. Вкус не задерживается, не оформляется – остаётся только ощущение, что в меня что-то возвращают, заполняют пустоту, которая уже успела разрастись внутри. Тело слушается без сопротивления, делает то, что нужно, и почти сразу снова проваливается, не удерживаясь на поверхности.

Потом возвращается боль.

Всегда резко, без предупреждения.

Она не даёт времени понять, где я и что происходит – просто накрывает, вырывает из темноты и удерживает в реальности ровно настолько, чтобы почувствовать всё до конца. Клыки входят в шею снова, и тело уже узнаёт это, сжимается заранее, но это знание не облегчает – наоборот, делает ощущение глубже, острее, почти невыносимым. Кожа поддаётся, расходится под давлением, и боль вспыхивает мгновенно, расходясь по нервам, отдавая в плечи, в спину, в голову, словно цепляя всё сразу.

Я дёргаюсь, но это движение слабое, запаздывающее, больше рефлекс, чем попытка вырваться. Он удерживает сразу – точно, без лишнего усилия, но так, что сопротивление гаснет, не успев развернуться. Его тело сверху чувствуется тяжело, плотно, и это ощущение не отпускает оно держит, фиксирует, не даёт исчезнуть раньше времени.

Иногда сквозь боль пробивается его голос – тихий, низкий, почти у самой кожи, и в нём нет ни спешки, ни суеты, только напряжение, сдержанное, плотное. Он касается, удерживает, направляет, и это присутствие становится таким же неотделимым от происходящего, как сама боль.

Он пьёт жадно, глубоко, и это ощущается не только в ране. С каждым глотком что-то уходит изнутри, вытягивается, оставляя после себя пустоту, которая растёт, расширяется, делая тело всё легче и одновременно тяжелее, будто из него вынимают основу. Боль пульсирует вместе с сердцем, каждый удар отдаёт прямо в шею, разрывая изнутри, не давая привыкнуть, не давая отстраниться.

Дыхание сбивается, становится коротким, поверхностным, и в какой-то момент становится невозможно удерживать себя в сознании. Мир начинает уходить, сначала медленно, потом быстрее, расплываясь по краям, гаснущими звуками, тускнеющим светом.

И снова – темнота.

Потом снова тепло у губ.

Глоток.

Ещё один.

Слабое возвращение, которое длится всего несколько секунд, прежде чем снова раствориться.

И снова боль.

И снова его руки, его вес, его дыхание слишком близко.

Это повторяется.

Снова и снова.

Без счёта.

Без промежутков, которые можно было бы удержать.

Только круг, в котором есть лишь несколько точек: тепло, боль, его присутствие – и пустота между ними, в которую я каждый раз проваливаюсь, не удерживаясь дольше, чем на мгновение.

Я выныриваю резко, как из глубины, где уже не осталось ни воздуха, ни звука. Вдох срывается сам – жадный, неровный, болезненный, будто лёгкие не сразу понимают, как снова работать. Грудь сводит, горло обжигает сухостью, и на секунду кажется, что я просто не смогу вдохнуть ещё раз.

Мир возвращается кусками.

Слишком ярко.

Слишком резко.

Я открываю глаза, цепляясь за это ощущение, как за единственное, что держит меня здесь, и сразу вижу его рядом.

Слишком близко.

Он отстраняется не полностью – только настолько, чтобы смотреть. Челюсть сжата, так, что это видно даже в том, как напряжены скулы. Дыхание тяжёлое, неровное, как будто он сам только что вынырнул из чего-то, из чего не хотел выбираться.

Взгляд на мне.

Резкий.

Собранный.

И в нём есть раздражение – не вспышка, не эмоция, а сжатое, удерживаемое внутри недовольство.

Он проводит языком по зубам, медленно, будто проверяет что-то, и только потом выдыхает сквозь них, глухо, с нажимом: Чуть не перегнул...

Слова звучат тихо, но жёстко, больше для себя, чем для меня.

Он отводит взгляд на секунду, проводит рукой по волосам, сильнее, чем нужно, будто пытается сбросить это состояние, вернуть контроль. Пальцы задерживаются на затылке, сжимаются, потом разжимаются.

Дыхание выравнивается не сразу.

Он делает ещё один вдох, глубже, с усилием, и только после этого снова смотрит на меня.

Он смотрит снова.

Прямо.

– Открой глаза нормально.

Голос ниже.

Я пытаюсь сфокусироваться, но всё плывёт. Картинка не держится.

Он не ждёт.

Пальцы ложатся на подбородок, поднимают лицо, фиксируют.

– Сда смотри.

Ближе.

Дыхание касается кожи.

Я смотрю.

Сначала мимо. Сквозь.

Пальцы сжимаются сильнее.

– На меня.

Резче.

И в какой-то момент взгляд цепляется.

Остальное расплывается окончательно. Остаётся только он – слишком чёткий на фоне всего остального.

Дыхание выравнивается медленно.

С усилием.

Но глубже.

Он замечает. Взгляд сужается, скользит по лицу, возвращается к глазам.

– Вот.

Тихо.

Пальцы ослабевают, но не уходят. Скользят по линии челюсти, удерживая.

Он ближе, чем нужно.

Слишком.

– Если останемся здесь.

Короткий вдох.

Я не остановлюсь.

Он смотрит, не мигая.

Он не отпускает сразу, взгляд держит жёстко, не давая мне уйти в сторону.

Поняла? Поняла... – выдыхаю я, и голос всё ещё слабый, срывается.

Он смотрит дольше, чем нужно, будто этого недостаточно. Пальцы на подбородке медленно ослабевают, скользят по линии челюсти и только потом исчезают.

Отлично.

Коротко. Сухо.

Он отстраняется, проводит рукой по волосам, сжимает пальцы на затылке и выдыхает через зубы. Взгляд возвращается сразу, цепляется.

– Вставай.

Голос ниже.

Я не двигаюсь сразу, и он делает шаг назад, давая пространство, но остаётся напротив, не отворачиваясь.

Сейчас пойдём.

Он чуть склоняет голову, на секунду замирает, затем выпрямляется.

– Прогуляемся.

Я поднимаюсь как во сне – тело слушается с запозданием, движения медленные, будто не до конца мои. В голове всё ещё гулко, размыто, но я вдруг понимаю, что одета. Та же одежда. Та же, в которой я сюда попала. Я не раздевалась. Ни разу.

Он уже рядом, не касается, но держится близко, как будто этого достаточно.

Мы выходим.

Холодный воздух сразу бьёт в лицо, резко, почти болезненно. Я втягиваю его глубже, чем могу, и на секунду становится легче – яснее, будто кто-то чуть приподнимает тяжесть внутри.

Улица узкая, непривычная. Камни под ногами неровные, старые, гладкие от тысяч шагов. Дома стоят слишком близко друг к другу – высокие, тяжёлые, с тёмными окнами, нависающими сверху.

Пространства мало, воздуха мало, всё сжато, как будто город сам не даёт развернуться.

Людей много.

Слишком много для такой узкой улицы.

Они проходят мимо, почти задевая плечами, кто-то говорит, смеётся, кто-то спешит, и всё это звучит глухо, как сквозь воду. Поток движется с двух сторон, и в какой-то момент кажется, что меня просто унесёт вместе с ним.

Он смотрит на это коротко, потом на меня.

– Руку давай

Я не сразу понимаю, но он уже протягивает свою.

Ждёт.

– Я бы перенёс, – добавляет ниже, с тем же сдержанным тоном, – но сам плохо это делаю.

Пальцы чуть сжимаются, как будто он проверяет что-то внутри себя.

– Тебя добьёт.

Мы идём недолго, но расстояние ощущается иначе – как через толщу воды. Люди остаются позади, шум глохнет, улица сужается ещё сильнее, и он резко сворачивает в сторону, не сбавляя шага. Ладонь на моей руке не даёт потеряться, ведёт точно, без колебаний.

Он толкает дверь.

Тяжёлую.

Она поддаётся не сразу, с глухим звуком, и за ней – совсем другой воздух.

Теплее.

Густее.

Внутри полумрак. Свет низкий, тёплый, разлит по столам и стенам так, что лица остаются наполовину в тени. Камень, тёмное дерево, узкие проходы между столиками. Здесь тоже тесно, но иначе – не давит, а обволакивает, закрывает от улицы, от света, от всего лишнего.

Запахи плотные: алкоголь, что-то пряное, тёплая еда, и под этим – едва уловимое, металлическое, почти незаметное, но от него внутри что-то отзывается.

Голоса приглушены. Люди есть, но они не шумят – разговаривают тихо, ближе друг к другу, как будто каждый столик – отдельное пространство.

Он не останавливается, ведёт меня между ними, не задевая никого, но все как будто чуть смещаются сами, освобождая путь. Я не сразу это замечаю, но ощущение остаётся.

Мы садимся.

Точнее, он усаживает меня, коротким движением направляя к стулу, и только после этого сам остаётся стоять на секунду, осматриваясь, будто проверяя, всё ли на месте.

К нам подходит мужчина.

Я понимаю сразу.

Без слов.

Это не человек.

В этом нет ничего очевидного – ни клыков, ни взгляда в упор. Но в нём та же собранность, та же тихая плотность присутствия, от которой внутри что-то напрягается.

Он смотрит на меня мельком.

Потом на него.

– Всем привёл?

Голос спокойный, с лёгкой тенью усмешки, как будто он ожидал этого.

Он отвечает короче.

– Себе.

Слово падает просто, без пояснений.

Тот кивает, уголок губ чуть приподнимается, как будто это многое объясняет.

– Ясно.

Он поворачивается ко мне уже внимательнее, оценивающе, но без спешки.

А потом снова к нему.

Тот не садится.

Стоит рядом, чуть опираясь ладонью о стол, и говорит ниже: – Принеси ей что-нибудь.

Короткий взгляд на меня.

– Чтобы держалась.

Пальцы на столе на секунду сжимаются.

– Покрепче.

Мужчина кивает, не задавая вопросов, и уходит так же тихо, как появился.

Он остаётся рядом ещё мгновение, потом всё-таки садится напротив.

Он не двигается, пока я не вкладываю руку в его ладонь.

Хватка сразу становится плотной.

Уверенной.

И в этом потоке людей я вдруг перестаю шататься.

Я заставляю себя смотреть, удерживать взгляд, не расплываться снова. Картинка собирается медленно, как будто кто-то наводит резкость вручную: сначала свет, потом линии, потом его лицо напротив. Тени лежат на скулах, глаза уже не тянут, но держат – спокойно, точно.

– Как тебя зовут?

Голос звучит тише, чем хотелось бы, но уже не срывается.

Он не отвечает сразу. Чуть склоняет голову, рассматривает, будто вопрос нужно взвесить.

– Это важно?

Губы едва трогает тень усмешки.

Я выдыхаю коротко, пытаясь не дать тишине снова затянуть.

– Я ночую в твоей кровати.

Слова выходят легче, чем должны. Почти шутка. Почти.

Он смотрит еще секунду, дольше, чем нужно, и уголок губ всё-таки двигается.

– Влад.

Имя звучит просто, без акцента, но в нём остаётся та же плотность, что и в голосе.

Я Соня. Я знаю.

Он откидывается чуть назад, но взгляд не отпускает. Пальцы скользят по краю стола останавливаются, как будто он снова что-то удерживает внутри.

Где-то рядом ставят стакан. Тёплый свет ловит стекло, жидкость внутри темнее, чем должна быть.

Он не смотрит на неё.

Смотрит на меня.

– Пей

Я подношу стакан к губам, делаю осторожный глоток. Вкус непривычный – тёплый, мягкий, с травяной горечью, как у крепкого настоя, но глубже, плотнее. Он обволакивает изнутри, растекается медленно, и вместе с ним в теле появляется тепло – не резкое, не чужое, а тихое, возвращающее силы по капле.

Он не отводит взгляда.

Смотрит, как я пью.

Спокойно.

Чуть внимательнее, чем нужно.

К нам возвращается тот же мужчина. Ставит на стол тяжёлый глиняный горшочек, от которого сразу поднимается пар. Запах накрывает мгновенно – густой, тёплый, с пряностями и мясом, с чем-то запечённым до мягкости. Крышка сдвигается, и внутри – тёмное, сочное мясо, распадающееся на волокна, пропитанное густым соусом, с кусками овощей, потемневших от жара и времени.

Желудок сжимается.

Он кивает на еду.

– ЕШЬ

Я не спорю. Беру ложку, и первое движение выходит медленным, почти осторожным. Вкус яркий, насыщенный, горячий – он сразу ощущается сильнее, чем нужно, но вместе с этим тело будто вспоминает, что делать. Я ем быстрее, чем собиралась, почти не замечая этого.

Он всё это время не трогает ничего.

Сидит напротив.

Смотрит.

Я ловлю себя на этом и останавливаюсь на секунду.

– А ты такое не ешь?

Он улыбается.

Впервые по-настоящему.

Не уголком губ, не коротко – шире, свободнее, и от этого выражение лица меняется полностью, становится неожиданно живым.

– EM.

Голос ровный.

Он опускает взгляд на горшочек, потом снова на меня.

– Но это не насыщает.

Улыбка медленно сходит, остаётся только тень от неё.

Он откидывается чуть назад, проводит пальцами по краю стола.

– Совсем.

Я доедаю почти до конца, уже не так жадно, но не останавливаясь, и всё это время чувствую его взгляд – ровный, неподвижный, будто он отслеживает каждый глоток, каждое движение. Когда ложка замирает в пальцах, он поднимается без лишнего звука, стул едва скользит по полу.

Он протягивает руку.

Ладонь раскрыта, пальцы чуть согнуты, ждут.

– Пойдём.

Голос ниже, чем раньше, тише, но плотнее.

Я вкладываю свою руку, и он сразу сжимает, не сильно, но так, что отпустить уже не получится просто так.

Он наклоняется ближе, почти к самому уху, дыхание тёплое, с едва уловимой хрипотцой в голосе: