Текст книги "На заре земли русской (СИ)"

Автор книги: Татьяна Кононова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Посмотри мне в глаза, – тем временем промолвил Всеслав. – Ну, посмотри. Какой же я тебе чародей?

Серые глаза его были спокойны и немного печальны, взгляд глубок и серьёзен. И Димитрий, знавший волхвов, которых вполне обоснованно обвиняли в колдовстве и неверии в единого бога, подумал, что князь Полоцкий с чародейством связан быть никак не может. И юноша сам постыдился своих слов, брошенных в каком-то неясном ему самому порыве.

– Ты думаешь, когда бы я мог бежать, я бы тут оставался? – уже гораздо тише и с горечью в голосе продолжал Всеслав. Ничего не ответил Димитрий, да и говорить тут было нечего. Конечно, не оставался бы. И вернулся бы в свой удел.

Подумав о родном Полоцке, о крае, в котором родился и по смерти горячо любимого отца остался княжить, затосковал Всеслав. Сколько бы битв, побед и поражений ни готовила ему судьба, он всегда возвращался на свою родину малую и жил дальше, беря уроки у самой жизни. Сейчас тревожился князь о том, что Мстислав, сын Киевского, мог делать в Полоцке всё, что душе угодно. А вдруг по приказу его прекрасную Святую Софию разберут? Или, ещё того хуже, Мстислав не захочет исполнять волю отца и велит предать город огню, – что тогда? Будто и не было славных дел отца, деда, прадеда, сотрётся в пепел многолетняя история отдалённого северного городка, вспыхнет багровым заревом пожара и рассыпется пылью. Что же люди, жители Полоцка? Им нужна защита, стена каменная, за которой можно от любой бури укрыться, от любой непогоды. Всеслав с дружиною был этой стеной, да теперь разрушена она сама, и из-за чего! – из-за лёгкого, лукавого дуновения ветерка. Вспомнил князь и последний самый день перед отъездом в Киев: тогда не прошло и двух седмиц после неожиданной сечи с переяславской дружиной, Димитрий был ещё болен, его выходила Злата, дочка посадского боярина Крутослава. Воспоминание о девушке больно кольнуло в сердце: что с ней, всё ли ладно? Помнит ли, ждёт ли его? Обещались ведь друг дружке…

И вновь и вновь я тревожусь за тебя, и всякий раз, думая о тебе, я возношу молитву в небеса. Где же ты, Злата? Помнишь ли ты меня? Веришь ли, что будем мы с тобою счастливы?

Засыпая с молитвою на устах, Всеслав всегда ждал следующего дня, встречал каждое утро, поднимаясь с рассветом. Солнце, вставая из-за холмов, освещало дорогу только вперёд… А вот теперь неведомо было, что ждёт завтра: возможно, что и смерть уже стоит на пороге, но не боялся князь смерти. Такая жизнь казалась ему хуже.

Вина

Сменяли друг друга дни, ставшие длиннее, вот уже таял снег под лучами едва пригревающего, словно только проснувшегося, солнца. Гудел, ломался с треском и грохотом лёд на Днепре, Двине, таял на мелких лесных речушках. Серый, грязный снег понемногу сходил, обнажая коричневые прогалины и голубые первоцветы. Уже ощутимо было присутствие весны – ещё совсем робкой, несмелой, но всё-таки нежной и цветущей. Время казалось бесконечно долгим для Всеслава и Димитрия. Никаких изменений в их положении не предвиделось, об освобождении своего соперника князь Изяслав и не думал, несмотря на предостережения о том, что в одиночку ему против внешних врагов не выстоять. Изредка Богдан рассказывал о происходящем в уделе: об общем недовольстве народа, об угрозе, исходящей из степей, о дипломатической неудаче князя Киевского – мол, византийцы на стороне Всеслава, об этом ему когда-то ещё Димитрий сказывал. Но однажды Богдан пришёл не просто так: обыкновенно он говорил с Всеславом и Димитрием через окно, а тут ему открыли дверь.

– Изяслав Ярославич велел позвать тебя, – Богдан спустился в подземелье, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть в темноте. Не заметив выбитых ступеней, он споткнулся и с трудом удержал равновесие, схватившись за стену.

– Византийский посол хочет видеть тебя, ему надо перемолвиться словом с тобою.

Пока он говорил, Всеслав, не отвечая ни слова, смотрел на него. Они виделись чуть более полугода тому назад ещё в Полоцке, и Богдан с тех пор почти не изменился. Всё такой же: молодой, улыбающийся. Рыжий. Перебирает пальцами во время разговора – волнуется. Без лишних вопросов князь пошёл за ним. Яркое, чуть заметно пригревающее солнце на фоне чистого прозрачно-голубого неба слепило глаза; в воздухе витал аромат весны, иней под ногами с хрустом рассыпался мелкими льдинками. Всеслав почти отвык от окружающего мира и природы, не заметил, когда зиму сменила весна, когда начал таять снег, вернулись и засвистели на разные голоса птицы. А ведь ранее всегда с приходом весны сердце его заполняла тихая, светлая радость. Он любил весну, время, когда всё вокруг просыпалось и возвращалось к жизни после холодов, но на сей раз не принесла весна счастья на своих лёгких крыльях, лишь разочарование: почти целый год потрачен впустую, неизвестно ещё, сколько времени так пройдёт...

За несколько минут до этого Богдан зашёл в покои Изяслава, не дожидаясь, пока тот сам позовёт его.

– Городу нужна защита, княже! Люди не вооружены, охраны нет!

Изяслав, хоть в то время разговаривал с византийцем Аврелием о том же самом, был недоволен тем, что стольник перебил его. О вооружении своих он не думал в надежде на то, что на помощь прибудут византийские войска. Конечно, Василько не раз намекал ему о том, что надо бы собрать дружину и обеспечить городу хорошую защиту. Аврелий заинтересованно взглянул в сторону вошедшего юноши, а тот, заметив постороннего человека, смутился, скрестил руки на груди и остановился в ожидании ответа.

– Всем оружием ведает воевода Степан, – как можно более спокойно ответил князь Изяслав, и в этом его спокойствии чудилось безразличие. – К нему и поди со своим челобитьем.

– Это необходимость, княже, я ведь не для себя прошу! Только ты можешь сейчас встать во главе обороны Киева! – воскликнул Богдан, теряя терпение. Аврелий, до сего момента не вымолвивший ни слова, вдруг отодвинул нетронутый кубок вина и поднялся из-за стола. Казалось, его вовсе не интересует вопрос, который обсуждает с ним Киевский, и в деле, с каким пришёл Богдан, он заинтересован более.

– Император Константин Великий обещал выделить вам войско, но лишь в случае, если у вас самих будет таковое. Полагаю, вы понимаете, что просто так своих людей император вам не отдаст. Я хочу поговорить с князем Полоцким, – после этих слов византийца Изяслав нахмурился, меж его тонкими бровями легла складка, а выражение лица не предвещало ничего хорошего. Большого труда ему стоило удержаться от грубости в адрес посла или отказа тому. Князь в свою очередь тоже встал из-за стола, медленно прошёлся от окна до двери и обратно. Стольник его про себя молился, чтобы он дал своё согласие.

– Что ж, Богдан, – наконец промолвил князь Киевский, обратившись к молодому человеку, до сих пор стоявшему молча. – Приведи Всеслава сюда. И кликни Василия, я без него... Ладно, иди.

Изяслав отчего-то постыдился закончить фразу и признаться в том, что без своего верного пса-дружинника он как без рук. Ни одно решение касаемо внутренних дел города он не принял без Василька, и теперь не хотел обходиться без него. Коротко поклонившись, Богдан вышел, и, стоило его шагам стихнуть в вечерней тишине, как вошёл Василько. Склонился дважды, перед послом Аврелием и перед Изяславом, коснулся губами руки князя и замер в ожидании начала разговора.

– А ведь я Богдана за тобою послал, – усмехнулся Изяслав, мельком оглядывая молодого дружинника. – Что это с тобой, поменялось что-то, не пойму?

– Волосы уложил иначе, – Василий едва сдержался от того, чтоб не расплыться в улыбке, сочтя замечание Киевского за комплимент.

– Негоже вам, русским людям, за нами повторять, – хмуро молвил Аврелий. Его волосы были длиннее, чем у Василька, но также спадали волной на плечи и не были перехвачены обручем. Василько, заметив это сходство, чуть заметно усмехнулся.

Когда вошёл Всеслав в сопровождении Богдана, в горнице наступила тишина. Не слышно было ничего, кроме голосов снаружи, и казалось, что светлица князя Изяслава ограждена от внешнего мира. Молчание решился нарушить сам Всеслав.

– Мы с тобою уже имели разговор намедни, – спокойно произнёс он, не опуская перед Изяславом глаз.

– На сей раз тебе наш гость хотел слово молвить, – недобрые интонации мелькнули в голосе великого князя, и он попытался скрыть их в привычном равнодушии. – Вы потолкуйте пока, а мы с Василием пройдёмся. Идём, Василько, – бросил он и вышел, не дожидаясь своего дружинника. Дождавшись, пока дверь за ним закроется с тихим скрипом, Василько оглянулся через плечо, убедившись, что Изяслава в горнице нет, подошёл к Всеславу и осторожно вложил ему в руку свой клинок. Полоцкий удивлённо взглянул сначала на оружие, затем на Василька.

– Оставь его себе, княже, – быстро прошептал Василько, опуская взор и боясь смотреть в глаза князю. – Мне уж защищаться не от чего, душа моя грешна и черна, а руки кровью чужой залиты. Тебе пригодится.

– Спасибо тебе, – так же тихо ответил Всеслав, сжимая прохладную рукоять клинка и пряча его в рукав.

– И за Димитрия прости, – добавил Василько, и видно было, как тяжело дались слова ему, не привыкшему признавать своих ошибок. – Это моя вина.

Всеслав больше ничего не сказал, лишь кивнул, пристально глядя на опустившего глаза молодого киевлянина и стараясь понять, искренен ли тот в словах своих. Договорив, Василько поспешно вышел вслед за Изяславом, и Аврелий остался с Полоцким наедине. Никто из них не начинал разговора, и пауза затянулась. Всеслав смотрел византийца с плохо скрываемым интересом, и опустил голову, когда тот обратил на него внимание, вероятно, почувствовав на себе взгляд.

– За что же он тебя… так? – наконец спросил Аврелий, нарушив молчание. Полоцкий хотел развести руки – не знаю, мол, – но цепи не позволили этого сделать, и ему пришлось отвечать.

– Не знаю.

Аврелий взглянул на него, изогнув правую бровь в немом вопросе. Князь смотрел куда-то в сторону, серые глаза его были задумчивы.

– Неведомо мне, право. Мешал я ему, верно.

Византиец, сцепив руки замком за спиной, прошёлся из одного угла горницы в другой, посмотрел в окно, задул свечу, напрасно горевшую в дневное время в настенном подсвечнике.

– Ему нужна помощь в охране границ. Я не могу его дольше обманывать в том, что наш император даст ему людей в помощь. Константин ответил отказом. Ты мог бы помочь ему, твоя дружина сильна и многочисленна…

– Нет.

Всеслав улыбнулся – наверное, каким-то своим мыслям. Сказанное Аврелием весьма удивило его, ведь Изяслав не привык, чтобы ему отказывали. Тот, в свою очередь, тоже был удивлён такому категоричному ответу.

– Моя дружина, – с каким-то вызовом продолжал Всеслав, – будет подчиняться только мне. Приказы наместника, который сейчас творит бесчинства в моём уделе, мои воины выполнять не станут. И будут правы.

С этими словами он сел на лавку, стоявшую вдоль стены, и положил руки на колени – держать их на весу было тяжело. Запястья его были истёрты железом в кровь, и Аврелий поспешил отвести взгляд. Положение византийца становилось критичным из-за того, что он теперь не мог бы придумать иного ответа Изяславу Ярославичу. Отказал Константин Великий, отказал князь Полоцкий, Киев оставался безоружным и беззащитным пред врагом. Аврелий и сам не любил лжи, но приходилось тянуть время: быть может, однажды император всё же даст своё согласие на то, чтобы отправить русским людям в помощь часть своего войска. Пока что на это рассчитывать не приходилось.

Побег

/записи/

*

Пожалуй, князь Всеслав – из тех людей, которых уважают без страха. Никогда доселе не видел его, а кажется, что знаю его едва ли не всю жизнь. Спокоен, неразговорчив, очень располагает к себе. Немного напомнил мне отца, хоть они вроде и не похожи. Когда Изяслав вернулся, дал распоряжение оставить своего пленника временно на свободе. Надеюсь, ещё получится уговорить его.

*

Никогда ранее не встречал похожих на него людей. Вроде и верит в Бога, а креста не носит и на сон грядущий молитв не читает. На мой вопрос недоумённо пожал плечами и молвил, что Господь слышит только искренние молитвы, а металл на груди от судьбы не убережёт. Весьма необычно для русского человека, ведь они тут все глубоко верующие, и каждая вещица для них что-то да значит.

*

Надо бы говорить о поистине важных вещах, а мы говорили о грядущем. Сказал, что в пророчества не верю, на что получил несогласный ответ. Несмотря на то, что Всеслав крещён в православии, он суеверен. Когда речь зашла о семье, сказал, что не венчан, но любит, и чувства его, верно, взаимны. Здесь я увидел его с иной стороны – не так уж он и суров и замкнут, как кажется. Тоскует по родине и по своей любимой – это заметно, хоть он сам и не говорил.

*

Давеча Изяслав велел снять с него цепи. Я просил за него – что ж, прислушался, и то ладно. Вечером Всеслав прятал руки, держал их скрещенными или за спиной – полагаю, не хочет показать свою боль или слабость. Я видел на его запястьях следы от цепей, догадываюсь, сколь неприятно.

Утром руки у него были перевязаны. Мог бы и попросить о помощи, но сделал всё сам.

*

Пробовал ещё раз поговорить с ним насчёт военной помощи Киеву. Разговор вышел необычный, я таких ответов не ожидал. На вопрос, почему, он ответил, что врагу своему помогать не станет. Лишь когда я упомянул о том, что гроза нависла над всей православной Русью, он тихо сказал, что подумает. Что ж, пусть покамест так. Беседы наши ни к чему более конкретному не приводят. Князь Киевский то и дело спрашивает у меня насчёт своего соперника, но не могу сказать ничего определённого.

К Всеславу заходил ещё один человек (верно, знакомы), проговорили долго. То был стольник Изяслава. Молодой, улыбчивый, рыжий, говорит много, но по делу. Есть ещё на Руси добрые люди.

*

Видя, что разговоры наши ни к чему новому и особенному не привели, Киевский приказал вернуть пленника в темницу. Мне отчего-то жаль его, хоть мы и знакомы недолго, успел узнать его хорошо. Просил бы Изяслава за него, да тот разве послушает. Когда я попытался завести речь о том, чтобы вернуть Всеславу свободу – возможно, что тогда он согласится объединить силы с Киевом, – князь был в гневе. Впрочем, я не удивлён.

/конец записей/

Жизнь почти на свободе длилась чуть больше седмицы, и, хоть Всеслав уже привык к мрачным сводам своей темницы, возвращаться туда было тяжело. Время, проведённое вне её, подарило какой-то проблеск надежды, но и он исчез, когда Изяслав приказал одному из своих слуг увести пленника обратно.

Услышав скрип двери и шаги на скользкой лестнице, Димитрий вскочил, бросился навстречу. Не посмел коснуться руки – стоял и молча смотрел в глаза, и вроде бы хотел что-то сказать, но не мог подобрать слов.

– Слава Богу, – наконец вздохнул он, осенив себя крестным знамением.

– Ну, чего ты? – чуть заметно улыбнулся Всеслав, по-отечески обняв юношу. – За что Бога благодаришь?

– За то, что ты жив, – тихо ответил Димитрий.

Ночью Всеслава разбудил негромкий шорох за дверью и звон ключей. Это был Богдан; он был серьёзен и очень взволнован. Не спускаясь до конца, он придержал покосившуюся дверь и позвал Всеслава и Димитрия за собой. Князь разбудил своего стольника и быстро передал ему сказанное.

– Ступай с Богом, – прошептал он наконец. Димитрий нахмурился.

– А ты?

– Мы не можем так рисковать. За тебя Изяслав не интересуется, ты ему не особенно нужен. Иди же!

– Но ведь это… Пойми, княже, это, может быть, единственная возможность уйти отсюда!

– Не хочу рисковать чужой жизнью ради себя, – ответил Полоцкий. Он понимал, что своим побегом они ставят под удар Богдана, ведь ключи были доверены ему, и первое же подозрение падёт на него. Тот тем временем ждал, слегка раскачивая дверь.

– Возвращайся в Полоцк, – продолжал Всеслав, передавая Димитрию ворох грамот, сложенных в беспорядке, и оттого казалось, что их очень много. – Сохрани письма. Отдашь их мне… когда-либо. Может быть, позже у меня получится вернуть свободу без риска. Богдан, а что же стражник? – окликнул он молодого человека. Тот улыбнулся.

– Он пьян. Поутру проснётся и ничего не узнает. Веришь ли, княже, я бы и ранее сделал это, да вот ключ у меня только с недавних пор оказался. Когда Изяслав посылал меня за тобою, я ему и не вернул ключа.

– Димитрий, ступай, наконец, – молвил князь, протягивая ему руку. Юноша ответил на рукопожатие, но вдруг его ладони коснулся холод металла, и в руку скользнул клинок, тот самый, который Василько отдал Всеславу накануне.

– Возьми себе. Мне всё равно без надобности.

– Спасибо, – вздохнул он. – Ну, прощай.

Поднявшись по лестнице вместе с Богданом, он ещё раз с надеждой обернулся на Всеслава, но тот лишь молча покачал головой. Дверь перед Димитрием открылась.

Всю дорогу Богдан говорил без умолку: рассказывал о делах в городе, об угрозе, исходящей из степи, о мелких нападениях на пограничные города. Димитрий же слушал его не особенно внимательно, иногда поддакивая или кивая. Заметив, что он делает это иногда невпопад, Богдан посмеялся и на некоторое время замолчал, понимая, что тому надо некоторое время побыть со своими мыслями. Обрадованный неожиданной возможностью вернуться на волю, Димитрий тем не менее теперь не знал, что ему делать: вроде бы он опять вернулся к началу, как будто и не было этих пяти месяцев. Надо было начинать всё почти заново – за исключением того, что теперь у него был верный друг.

– Тебе бы в Византию, – вдруг нарушил молчание Богдан. Он не единожды думал о том, как ладно у Димитрия выходит ювелирная работа, и о том, что ему с таким талантом в удельном городке делать нечего. А в Царьграде он мог бы стать ни много ни мало известным. Тем более, что князь Изяслав, проведав про его исчезновение, просто так это дело не оставит и велит разыскать его, а там уж и неизвестно, что будет.

– Послы уезжают через месяц, как мне известно, – продолжал Богдан, поглядывая на шедшего рядом Димитрия и пытаясь понять, о чём тот думает, слушая его. – Ты бы попытался с ними. А в Царьграде и устраивай свою жизнь, как тебе угодно – и счастлив будешь.

– Подумаю, – наконец произнёс Димитрий, до этого ничем не выдававший свою заинтересованность. – Время пока есть, и я хотел бы вернуться к себе в город. Да и дела ещё…

Обман

Несмотря на тёплое время года, день выдался хмурый и ветреный. Димитрию не терпелось пуститься в обратный путь, и Богдан это понимал, поэтому даже не предлагал ему остаться погостить. Взяв с друга обещание хотя бы когда-нибудь воротиться в Киев-град и не забывать его, он распрощался с Димитрием. Обернувшись у поворота, юноша заметил, что Богдан всё ещё стоит, скрестив руки перед собою и смотря вдаль, и ветер треплет его неистово-рыжие волосы.

Возле дома ювелира Димитрий остановился, постучал в дверь. Улица была тиха и пустынна, и стук этот гулко отдался эхом. Открыл Василько, посторонился, давая нежданному гостю дорогу. Минуту-другую они молча смотрели друг на друга, и никто не мог первым начать разговор, но, к счастью Димитрия, Василько махнул рукой, глядя куда-то мимо него:

– Чёрт с тобою! Не скажу никому, коли дашь слово сей же день в Полоцк свой уехать.

– Так и собирался, – ответил Димитрий, всё же радуясь тому, что только что услышал. Конечно, он не мог полностью верить Васильку, однако даже если тот и доложит Изяславу, искать сбежавшего теперь будет бесполезно.

Они вошли в дом. Как и думал Димитрий, там почти ничего не изменилось, разве что свечей в плошках, которые он сам когда-то расставлял по подоконникам, более не было, и поэтому казалось, что в доме стало как-то темнее. В общей горнице всё так же стоял шестиногий стол, накрытый не особенно чистыми рушниками, лавки были отодвинуты к стенам, сундука, что занимал весь левый угол, тоже не было. Василько ненадолго вышел и вскоре вернулся с небольшим, плотно закрытым деревянным бочонком и двумя небольшими серебряными кубками.

– Я не пью, – поспешно отговорился Димитрий, но Василько, словно пропустивший сказанное мимо ушей, поставил один из кубков перед собой, а другой – перед ним. Юноша молча смотрел, как тёмно-красная жидкость полилась в кубок и наполнила его почти до самых краёв. Понюхал, чуть заметно поморщился.

– Вино, – полувопросительно, полуутвердительно заметил он.

– Нет, вода, – пошутил Василько, скривив тонкие бледные губы в презрительной усмешке. – Что ты как маленький?

Когда Димитрий поднял голову, кубок, стоявший перед дружинником, уже был пуст, и тот наливал себе вторую порцию. Рука почему-то дрогнула, когда юноша поднёс свой кубок к губам.

Густой, приторный запах винограда, хмеля и ещё чего-то терпкого ударил в нос. Зажмурившись, Димитрий медленно наклонил край кубка. На вкус напиток оказался довольно-таки приятным, хоть и немного странным. Во рту осталась сладость с какими-то нотками лёгкой горечи. Голова немного закружилась, Димитрий резко поставил кубок обратно на стол, так что из краёв немного выплеснулось, и закашлялся. Василько смотрел на него как-то снисходительно, действительно, как на малолетнего ребёнка.

– Я, наверно, пойду, соберусь… – пробормотал Димитрий, отчётливо чувствуя, что язык и руки не особенно слушаются.

– Куда? Допивай! По традиции, на дорогу!

«На какую теперь, чёрт возьми, дорогу», – подумал юноша, однако сделал ещё несколько глотков, со стыдом понимая, что ему нравится. Кубок вина закончился незаметно, так же незаметно наполнился второй. Поглядев на Василько, Димитрий с удивлением заметил, что и после третьего кубка он оставался всё так же сдержан и неплохо владел собой, разве что стал чуть более разговорчив, и бледная ниточка губ растянулась в улыбку. Вспомнив об отданных ему письмах, юноша опустил одну руку к поясу, проверяя, на месте ли они. Скрученные одним свитком, они были там, и он успокоился.

– А может, поразмыслить если, останешься в граде стольном? В дружину пойдёшь, вместе с тобою будем, а? – спросил Василько, поднимая очередной кубок. – Твоё здоровье!

Четвёртый кубок дался уже с трудом. Голова невозможно кружилась, голос разговорившегося киевлянина доносился откуда-то издалека, точно из-за запертой двери, руки дрожали и не удерживали ничего. По телу разливалось приятное тепло, а за окном гудел ветер, шелестел в ветвях деревьев, и от этого дом, пусть и не родной, казался ещё более уютным. Очень сильно клонило в сон; уронив голову на скрещенные руки, Димитрий какое-то время смотрел на дощатый пол под столом. В глазах всё расплывалось, на досках чудились какие-то замысловатые узоры, тут же тающие в тёмных кругах, плывущих перед затуманенным взглядом. На мгновение показалось, что возле ярко-алых сапог Василька разлито что-то бордовое, но через несколько мгновений пятна перед глазами слились в одно большое, закрывшее собою всё, и Димитрий провалился в пустоту.

Увидев, что гость его уснул, Василько поспешно встал, отодвинув нетронутый кубок. Он не выпил ни глотка, выливая вино под стол, оттого и чувствовал себя совершенно так же, как и до произошедшего. Несмотря на довольно позднее время, он вышел из дому и, отвязав коня, поторопился к князю Киевскому. Выгнать его Изяслав не выгонит, да к тому же и благодарен будет за то, что собирался рассказать ему верный дружинник.

Небеса светлели, звёзды гасли, дорога была видна хорошо. Немного мешались письма, привязанные бечёвкой к поясу, и Василько боялся, что в один прекрасный момент вся связка рассыпется по дороге – не соберёшь. Когда он примчался, Изяслав не спал. По всей видимости, той ночью он спать и не думал: принимал у себя посадского воеводу, подлизу и наглеца Коснячку. Христианское имя Коснячки никто не ведал, кроме него самого, да и о каком христианстве могла идти речь, когда руки воеводы были залиты кровью чужой по самые плечи, а глаза так и заглядывали на великого князя, так и выслуживался пред ним пёс-воевода. Когда в светлицу влетел встрёпанный, запыхавшийся Василько, Изяслав вздохнул с облегчением: болтливый и острый на язык Коснячка порядком надоел.

– Чего тебе в такую рань? – князь сделал вид, что недоволен визитом дружинника, однако Василько не обратил на это внимания.

– Стольник Полоцкого бежал, – выпалил он, бросая Изяславу на стол связку потрёпанных писем. – И грамоты твои, что к его светлости королю польскому были отправлены, с собой увезти хотел.

Изяслав медленно поднялся из-за стола, сжав руки перед собой так, что хрустнули суставы. Злоба кипела в нём, точно в адском котле, распаляясь всё более. Письма… побег… и опять во всём винить больше некого, кроме Всеслава Полоцкого, чёрт бы побрал его…

Василько терпеливо ждал, пока Изяслав успокоится, вновь сядет на своё место, пролистает принесённые грамоты.

– Где он, ведомо тебе?

– Да у меня, – усмехнулся нахальный дружинник. – Напоил я его. Пока не проспится, а до утра точно, можно и…

– Ну тогда подождём, – бросил князь, отдавая письма Васильку. – Пускай пока у тебя побудут.

– А с ним что? – спросил Василько, имея в виду Димитрия.

– Да а что? Дождёмся утра, никуда он не денется. Всё равно сейчас ничего не поведает толкового. Ты мне лучше скажи, что нам с полонённым нашим делать. Мыслю я, парень уже многим растрезвонил, пока до тебя добрался. Люди соберутся, бунт подымут, известное дело, свободу Полоцкому воротить потребуют. Вон Коснячка крови хочет.

Воевода согласно кивнул, чуть ли не падая перед Изяславом на колени. Тот брезгливо отодвинулся и продолжал, более не обращая на того никакого внимания:

– Убить бы его, чтоб повода киевлянам не давать для бунта. Хотя после сего они, конечно, ещё более… Да и не смог бы я, хоть и ворог он мой лютый, я тоже православный, как-никак.

– Будь спокоен, княже, его кровь останется на душе у мальчишки, – хмыкнул Василько. – Ведь кабы не Димитрий, я бы не пришёл к тебе сей ночью.

– Да не могу я! – раздосадованно крикнул князь. – И не жителей града страшусь, а гнева Божьего! Не простит мне Господь кровь Всеслава, ох, не простит…

– Ну так мне простит, – неожиданно спокойно промолвил Коснячка, вытянув свой нож из-за пояса и полюбовавшись на начищенную сталь, сверкнувшую в свете лучины. – Хоть и крещён я, всё равно в храмы не хожу да постов не соблюдаю. Считай, не верую.

Изяслав молчал, задумчиво глядя в окно. Уже светало, до восхода оставалось совсем немного времени, а решение ещё не было принято. Князь Киевский хорошо понимал, что с одной стороны убийство Всеслава вернёт относительно спокойную жизнь братьям-Ярославичам, но с другой же – это не было самым благополучным выходом из положения. Да, кончится эта бессмысленная война, но грех на душе останется грузом тяжким. Так и не придумал он, как быть, в ту ночь.

Когда Димитрий проснулся, было уже светло. За окном, наполовину открытым, щебетали воробьи, серо-коричневыми нахохлившимися шариками рассыпавшиеся по ветвям черёмухи. Давешнюю ночь он помнил не очень хорошо, вспоминалось только то, что Василько то и дело подливал ему вина и пообещал никому не сказывать о его побеге, а после этого мысли в голове, которая едва не раскалывалась на части, путались совершенно. Поднявшись и убедившись, что ноги держат, он вышел из-за стола. Земля, конечно, немного покачивалась, но в целом равновесие юноша удерживал. Зайдя в верхнюю комнату, когда-то отведённую ему, он увидел, что вещей-то было не так уж и много, и не такие уж они были важные, чтобы за ними возвращаться. Закрыв поплотнее дверь, Димитрий спустился на улицу и вывел коня за ворота.

Тайна

За водой к реке Злата ходила поздно, когда народу на улицах было меньше, чтобы никто не приставал с расспросами. Она знала: скажешь что-то одному – вскоре весь городок будет знать. Немногие люди умеют хранить доверенное им в тайне. Подумав об этом, Злата вновь потянулась рукою к своему оберегу-крестику, спрятавшемуся под платьем. Прохладный металл приятно холодил кожу, тоненькая ниточка на шее почти не ощущалась, и девушка боялась потерять крестик, ведь это считалось плохим знаком, могло навлечь гнев божий.

Когда она вернулась домой, света в окнах видно не было – верно, отец и Мстислав, оставшийся у них гостем на неопределённое время, уже ушли спать. Тихонько открыв дверь, Злата поднялась по лестнице. Тишину нарушили чьи-то шаги за спиной.

– Доброго вечера, красавица, – усмехнулся Мстислав, будто случайно повстречавшись с Златой в дверях.

– Доброго вечера, – спокойно ответила она, отступая чуть назад.

Он коснулся руки девушки, сначала осторожно, потом сжал крепко её тонкое запястье. Злата остановилась и обернулась с тяжёлым вздохом.

– Не серчай на меня, – полушёпотом начал Мстислав, цепляясь за рукав её и чуть разворачивая к себе, так что глаза их встретились. Холод и плохо скрываемая неприязнь так и сквозили во взгляде Златы.

– Я не держу обиды, – так же тихо ответила она, отводя взор. – Ты получил мой отказ…

Упал на колени перед ней Мстислав, точно обезумев, вцепился в подол её платья, рванув к себе, прильнул губами к горячей руке её. Голосом, полным отчаяния, он шептал какие-то неясные, обрывистые фразы, задыхаясь посередь них, то и дело сталкиваясь с ледяным взглядом девушки и обжигаясь об этот лёд.

– Полно Бога гневить, Мстислав Изяславич! – сердито воскликнула Злата, отдёргивая руку и отступая на шаг от неотвязчивого киевлянина. – Разве непонятно сказала я? И мы ведь не одни здесь!

Но казалось, ему было всё равно на то, что могли подумать о нём другие. Поднявшись с земли, он коснулся губами щеки девушки, и она отворотилась, попытавшись вырваться.

– Скажи мне одно, отчего ты такая? Али не люб я тебе? – молодому княжичу, привыкшему к тому, что ему легко доставалось внимание всех девушек, на которых заглядывался он, опостылела эта будто бы показная неприступность Златы. Наполовину скрытый тенью, бледный, с растрёпанными тёмными волосами, расстёгнутым воротом рубахи и глазами, горевшими каким-то нехорошим огоньком, в свете луны он напоминал самого дьявола.

– Моё сердце другому отдано, – чуть слышно прошептала девушка, и нечаянная улыбка тронула её губы. Мстислав попытался обнять её, точно не обратив внимания на сказанное.

– Оставь же меня наконец!

Злата вырвалась, ударив Мстислава по рукам, и выскочила во двор. Белое платье, расшитое алыми лентами, мелькнуло в ночной тени деревьев. Рассерженный, Мстислав не спеша вышел за ней, прижался спиною к белому, стройному стволу ближайшей берёзы и проводил девушку взглядом, бормоча проклятия. Он ожидал ответа на свою любовь.

Злата бежала по знакомой дороге, куда ноги несли. Отец, прознав о её ночных прогулках и ссоре с княжичем Мстиславом, мог крепко рассердиться, и только один человек мог бы понять её, помочь добрым советом или даже чем-то большим, нежели совет. Этим человеком был отец Филипп, знавший о девушке всё, включая её самую большую тайну – принятие православной веры.