Текст книги "Воровка"

Автор книги: Тара Кресцент

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц)

Глава 2

Антонио

Венеция ― мой город. Я возглавляю ее мафию, управляю ее казино и правлю ее преступным миром. Я знаю каждый темный переулок и каждый узкий канал. Все ее секреты ― мои. Я начал жизнь с нуля и пробился к вершине. Все, чего я когда-либо хотел, находится в пределах моей досягаемости.

И все же в последнее время все это мне чертовски надоело.

Я прихожу на наше еженедельное собрание с опозданием на двадцать минут. Мой второй помощник, Данте, смотрит на часы, когда я вхожу. Он единственный, кто осмеливается. Остальные мои лейтенанты ― Хуан, Томас и Леонардо ― не обращают внимания на мое опоздание и почтительно приветствуют меня.

– Извините за опоздание, ― говорю я резко. ― Давайте начнем.

Хуан рассказывает о наших контрабандных операциях. Следующим выступает Лео, а затем Томас, наш специалист по цифрам. Как обычно, его доклад подробный и обстоятельный. Обычно я нахожу его брифинги увлекательными, но сегодня я изо всех сил стараюсь изобразить интерес.

– У нас полно денег, ― наконец заканчивает Томас. ― Дела идут как никогда хорошо. Я выявил несколько возможностей для инвестиций. Дон, я рекомендую…

– Пришли мне письмо с вариантами, ― говорю я, прерывая его, прежде чем он перейдет к делу. ― Есть что-нибудь еще?

Данте, который молчал всю встречу, кивает.

– У нас проблема, ― мрачно говорит он. ― Братва была замечена в Бергамо.

Я сажусь. Бергамо находится всего в паре часов езды. Слишком близко, чтобы не беспокоиться.

– Кто?

– Пара пехотинцев из ОПГ[7] Гафура. Может, мне связаться с Верратти?

Сальваторе Верратти управляет Бергамо, и я не думаю, чтобы он заключил союз с русскими. Насколько я знаю, финансы семьи в порядке, а даже если бы это было не так, Федерико, отец Сальваторе и бывший глава преступной семьи, ненавидит иностранцев.

И все же инстинкты подсказывают мне, что нужно действовать осторожно.

– Пока нет, ― отвечаю я. ― Пока я не разберусь, что происходит.

– Ты не доверяешь Сальваторе?

Я бросаю на Данте сухой взгляд.

– Я никому не доверяю, как ты уже должен знать. Попроси Валентину наладить прослушку. ― Валентина Линари ― мой самый талантливый хакер. Если она не сможет отследить русских, то никто не сможет. ― Если Братва вступит в контакт с семьей Верратти, я хочу знать об этом немедленно.

– Да, Дон. ― Мои лейтенанты выглядят настороженными, почти взволнованными перспективой войны за территорию. Но не я. Я чувствую, что у меня начинает болеть голова.

Я оглядываю комнату.

– Что-нибудь еще?

– Еще кое-что. ― Данте открывает лежащую перед ним папку. Извлекая записку, он подталкивает ее в мою сторону. ― Вы получили письмо от Артура Кинкейда.

Имя смутно знакомо. Я роюсь в памяти.

– Коллекционер произведений искусства?

– Да.

Это объясняет письмо. Артуру Кинкейду восемьдесят лет, и он не верит в компьютеры. Я хмуро просматриваю лист бумаги.

– Он предупреждает меня о похитителе произведений искусства. Ты знаешь, о ком идет речь?

У Данте, конечно же, есть ответ. Всегда есть. Мой заместитель верен, безжалостен и, самое главное, неизменно компетентен.

– Артур Кинкейд коллекционирует итальянское искусство. Часть его коллекции была приобретена сомнительным путем.

– Бо́льшая часть его коллекции, ― поправляю я, вспоминая подробности. ― Третий рейх разграбил Италию в 1943 году, и дядя Кинкейда, сочувствующий нацистам, таинственным образом оказался владельцем бесценных картин, когда война закончилась. ― Я снова смотрю на письмо. ― Этот таинственный вор украл одну из его работ в прошлом году.

– Кажется, мне нравится этот вор, ― говорит Хуан. Данте смотрит на него, и тот поднимает руки в защитном жесте. ― Что? Ты думаешь, я буду сочувствовать нацистскому мародеру?

Не могу сказать, что я не согласен с мнением Хуана.

– Кинкейд говорит, что его служба безопасности составила профиль вора.

– Да, к письму прилагалось досье. ― Данте читает досье вслух. ― Специализация вора ― итальянское религиозное искусство шестнадцатого века. Было украдено десять ценнейших работ, все из этого периода. И все у частных коллекционеров. Интересно, что все эти картины были ранее украдены. – Он делает паузу для эффекта. ― И все они были возвращены законным владельцам.

Это интересно.

– Вор, возомнивший себя современным Робин Гудом?

– Воровка, ― поправляет Данте. ― По крайней мере, к такому выводу пришла команда Кинкейда.

– Женщина? ― По мне пробегает дрожь предвкушения. ― Как они это определили?

Данте выдвигает планшет.

– Одна из камер в коттедже Кинкейда сняла это перед тем, как случилось короткое замыкание.

Я включаю видео. На воровке выцветшая толстовка, капюшон закрывает лицо. Но это определенно женщина. Мешковатая толстовка не может скрыть ее изгибы.

В том, как она двигается, есть что-то такое, что мне знакомо.

– Кинкейд хочет поймать ее, Дон, ― заканчивает Данте. ― Это личное дело. Он написал всем, кто может стать ее следующей целью.

– Сейчас? ― У меня обширная коллекция венецианского искусства, в основном купленная на открытых аукционах, но не вся.

Не моя Мадонна.

Написанная самим Тицианом и ценная сверх всякой меры, ― «Мадонна на отдыхе» стала моей первой большой работой. Я украл ее из Palazzo Ducale, когда мне было шестнадцать. Мне следовало бы тут же перепродать ее, но я не смог заставить себя расстаться с ней. Сейчас она висит в моей спальне.

Я снова включаю пятисекундный ролик. Здесь нет ничего ― ничего, что позволило бы опознать вора, ― и все же что-то продолжает щекотать мою интуицию. То, как она двигается, кажется мне знакомым.

Томас читает файл.

– Странно, ― говорит он. ― Она ворует по всему миру, но всегда с ноября по январь. Каждый год.

– Ну, это же Рождество, ― замечает Лео. ― Люди отвлекаются во время праздников.

– Знаете, что еще странно? ― продолжает Томас. ― Посмотрите на ее цели. Веккьо, иль Джоване, Лоренцо Лотто… Это все венецианские художники. Но она ни разу не похищала ничего в Италии.

Я с любопытством смотрю на него.

– Я не знал, что ты интересуешься искусством.

Томас краснеет.

– Я люблю рисовать, Дон. Это мое хобби.

Данте берет у Томаса папку и, нахмурившись, просматривает ее.

– Ты прав, ― говорит он. ― Это странно. В Италии полно украденных предметов искусства, но она как будто избегает приезжать сюда. Хочешь, чтобы Валентина проверила это?

Кусочки паззла наконец соединяются. Я беру планшет и запускаю поиск, чтобы подтвердить свою догадку.

Тереза Петруччи, умерла седьмого декабря.

Паоло Петруччи, умер седьмого декабря.

И теперь я знаю, почему эта женщина кажется мне знакомой.

Тереза и Паоло были похитителями произведений искусства. А Лучия Петруччи, их единственный ребенок, в ночь после похорон родителей бродила по причалам, затаив в сердце глубокую боль и сжимая в руках бутылку водки.

Лучия, окончившая Чикагский университет со степенью магистра по истории искусств.

Время совпадает. Вор украл первую картину десять лет назад на Рождество. Это было всего через две недели после смерти родителей Лучии.

Она крадет картины каждый год с тех пор, как умерли ее родители. Возможно, это способ почтить их память?

Красивая, безрассудная Лучия. Где она сейчас? Я запускаю еще один поиск, и Интернет отвечает мне. После работы по всему миру и десяти лет отсутствия она наконец-то возвращается домой. На следующей неделе она начинает работать помощником куратора в Palazzo Ducale.

Десять лет, а я все еще помню зеленый цвет ее глаз. Десять лет, а я все еще помню, как сломался ее голос, когда она попросила меня остаться с ней.

– Не уходи, ― прошептала она, ее губы дрожали. ― Я не хочу оставаться сегодня одна.

Она не позвонила мне на следующий день, а когда я заехал в отель после того, как разобрался с напавшей на нее троицей, ее там не было. Она уехала в аэропорт. Улетела из Венеции и из моей жизни.

Теперь она вернулась.

И она ― похитительница произведений искусства.

Я не могу дождаться, когда увижу ее снова.

Венеция ― мой город. Я возглавляю ее мафию. Я управляю ее преступным миром. Никто не украдет в моем городе без моего разрешения.

– Я знаю, кто она. ― Острый голод наполняет меня ― голод, которого я не чувствовал уже много лет. ― Не впутывайте Валентину, у нее полно других дел. Я лично разберусь с этой воровкой.

Данте задумчиво смотрит на меня, но что бы он ни думал, он держит это при себе.

– Да, Дон.

Глава 3

Лучия

Я права ― меня приглашают на работу в музей. Я приезжаю в Венецию воскресным днем в начале октября, а в понедельник прихожу в Palazzo Ducale, чтобы начать свой первый рабочий день.

Мой босс, Николо Гарцоло, проводит для меня экскурсию по закулисью, знакомит с коллегами и приглашает на обед. После этого он с облегчением отвозит меня в мой офис и оставляет одну, чтобы я ознакомилась с работой. Это не пренебрежение ― меня наняли для упорядочивания и оцифровки коллекций, а мой босс с большим подозрением относится к компьютерам.

После еды меня мучает усталость от смены часовых поясов и сонливость, поэтому вместо того, чтобы сесть за просмотр цифровых записей, я брожу по хранилищам, где музей хранит картины и скульптуры, которые не выставляются.

Именно там я нахожу Тициана, которого, похоже, нет в нашем каталоге, спрятанного в пыльном углу.

Холст небольшой, всего восемь дюймов на двенадцать. Но я не могу оторвать от него глаз. Руки дрожат, когда я снимаю его со стеллажа. Художник изобразил Мадонну, сидящую в кресле, одетую в повседневную одежду, с ребенком на коленях. На большинстве картин Мадонна изображена в торжественном настроении, но не на этой. Здесь она смеется и играет с младенцем Иисусом.

Это не имеет никакого смысла. Тициано Вече́ллио, или Тициан, был одним из самых известных венецианских живописцев XVI века. Хранить здесь картину Тициана для Palazzo Ducale все равно, что Мону Лизу ― в кладовой Лувра. Это настолько шокирует.

Я выношу картину на свет. Я не сразу понимаю, что это копия. Затем я изучаю ее снова, и мой позвоночник покалывает. Цвета выцвели очень равномерно, а трещины на холсте ― признак возраста ― неправильные. Трещины на итальянских картинах этого периода должны быть тонкими и изящными.

Но это не так. Вместо них ― вихревые, хаотичные трещины.

Картина ― подделка.

Я чувствую знакомую дрожь, первые симптомы предвкушения. Здесь кроется какая-то тайна, и я твердо намерена ее разгадать.

Кто-то украл музейного Тициана и заменил его копией.

Я узнаю, кто его украл, и верну обратно.

Цель определена.

Игра началась.

После работы я возвращаюсь в квартиру родителей на Calle de la Testa. Думаю, теперь это моя квартира, поскольку они оставили ее мне после своей смерти. В течение десяти лет я сдавала ее череде туристов. Агентство, которое занималось арендой, обставило квартиру коллекцией мебели из Икеи, но, когда я расторгла контракт, они все вывезли.

Когда Валентина узнала, что я возвращаюсь домой, она предложила купить мне мебель. Я отказалась.

– Это работа на четыре месяца. Мне много не нужно.

Так что теперь единственная мебель в квартире ― надувной матрас и раскладной стул. Покупать что-то еще не было смысла.

Холодильник тоже пуст, но я открываю его по привычке. Единственное, что я там нахожу, ― это одинокая груша, которую купила вчера в аэропорту, и я ем ее, открывая ноутбук.

Настало время исследований.

Картины нет в электронном каталоге, но я нашла бумажную бирку с номером на задней стороне рамы. Номер означает, что картина не бесконтрольная ― когда-то она была частью коллекции. Возможно, музей отстает с оцифровкой каталога, но все, кто работают в Palazzo Ducale, ― эксперты в своей области. Они не стали бы маркировать подделку.

Что приводит меня к первому вопросу ― когда был украден Тициан?

После полутора часов кропотливого исследования я получаю ответ. Последний раз «Мадонна на отдыхе» выставлялась пятнадцать лет назад. Ее не стали бы выставлять, если бы куратор сомневался в ее подлинности, а значит, Тициан был украден после этого.

Не самый полезный результат, но это лучше, чем ничего.

Валентина пишет мне, пока я обдумываю дальнейшие действия.

Валентина: Мы все еще ужинаем сегодня?

Я: Да! Где?

Она присылает мне адрес неподалеку.

Я: Увидимся через пятнадцать минут.

Приятно видеть Валентину лично. Очень приятно. После слез и объятий мы заказываем по бокалу вина и несколько чикетти[8].

– А где Анжелика? ― спрашиваю я. ― Я думала, ты приведешь ее.

– Я планировала, но ее новая лучшая подруга пригласила ее на ночевку. ― Ее губы подрагивают. ― У Мейбл есть щенок и котенок.

– Я знаю свои пределы, ― говорю я, смеясь. ― С этим я не могу конкурировать. ― Я наклоняюсь вперед, искренне радуясь тому, что вижу ее. ― Расскажи мне все.

Я созваниваюсь с Валентиной каждую неделю, но личная встреча сильно отличается от общения в Интернете. Мы проводим весь вечер общаясь, болтая о моих и ее родителях, о наших несуществующих мужчинах и обо всем остальном.

Наконец, когда мы закончили есть, я затрагиваю тему картины.

– Сегодня в Palazzo Ducale я нашла подделку Тициана, ― говорю я ей. Я нахожу в телефоне фотографию Мадонны и передаю ей. ― Погребена в хранилище, спрятана в дальнем углу.

Она замирает.

– Интересно.

Она не выглядит настолько взволнованной, как я ожидала.

– Это один из вариантов, да. Ты можешь выяснить, кто изготовил подделку? Это может помочь отследить, кто украл оригинал.

– Нет. ― Валентина кладет телефон передо мной и откидывается на спинку кресла, складывая руки, ее лицо становится серьезным. ― Лучия, я люблю тебя. Ты моя лучшая подруга, и я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Не воруй в Венеции.

– Что? ― Я смотрю на нее, раскрыв рот. Предупреждение Валентины меня шокирует. Моя лучшая подруга никогда не отговаривала меня от рискованных поступков ― в половине случаев, когда мы были подростками, именно она была зачинщицей. ― Почему нет?

– Потому что Антонио Моретти владеет городом. Никто не совершает здесь преступлений без его разрешения.

– Мафия, правда? ― Я начинаю смеяться. ― Да ладно, Валентина. Я планирую вернуть украденную картину музею, которому она принадлежит. Во-первых, это не преступление. Во-вторых, с каких это пор мафия занимается искусством? Я думала, их больше интересуют наркотики, оружие и азартные игры.

– Ты забыла о биткоинах, ― замечает Валентина. ― Лучия, ты не восприняла меня всерьез. А надо бы. ― Она не выглядит испуганной. Она выглядит растерянной. ― Хоть раз в жизни, пожалуйста, послушай меня. Оставь это.

Конечно, я этого не делаю. Я продолжаю заниматься своими повседневными делами, а Тициан не выходит у меня из головы. Но что-то не дает мне покоя, и только когда возвращаюсь домой в четверг, я понимаю, что Валентина случайно выдала себя.

Когда я показала ей картину, она сказала:

– Не воруй в Венеции, Лучия.

Это может означать только одно. Украденный Тициан все еще здесь, и Валентина знает, кто его украл.

А когда речь заходит о кражах произведений искусства в Венеции, никто не знает больше, чем Альвиза Занотти.

В пятницу вечером я иду к синьоре Занотти. Она живет в разрушающемся палаццо в двух шагах от площади la Piazza[9]. Я передаю ей цветы и вино, которые принесла с собой, и, покончив с любезностями, спрашиваю ее о «Мадонне на отдыхе».

– Это Тициан, ― говорю я, показывая ей фотографию подделки. ― Украдена в последние пятнадцать лет. Думаю, она все еще находится в Венеции. Не знаете, у кого она может быть?

Ее реакция незамедлительна.

– Тициан? Нет, на рынке ничего нет ― я бы об этом знала. Может быть, частная работа?

– Кто-то нанял вора, чтобы тот украл Тициана. Кто?

Ее голос становится мрачным.

– Кто-то настолько богатый и влиятельный, что об этом даже никто не сплетничал.

– Вы же не скажете мне забыть об этой картине? Валентина уже пыталась. ― Я улыбаюсь синьоре Занотти, чтобы сказанное не выглядело слишком грубо. ― Вы же знаете, что я на это не способна.

Она долго молчит.

– Я боялась, что ты это скажешь. ― Она тяжело вздыхает. ― Человек, которого ты ищешь, ― адвокат, работающий на мафию. Даниэль Росси. Он живет рядом с церковью San Francesco della Vigna. ― Она качает головой. ― Не попадись.

Палаццо, где живет Даниэль Росси, хорошо охраняется. В вестибюле сидит охранник, который не спит до конца смены, на крыше установлены камеры, а окна подключены к сложной системе сигнализации.

Если бы Валентина была настроена на сотрудничество, она могла бы что-нибудь сделать с сигнализацией, но она ясно выразила свое мнение. Она не хочет участвовать в этом деле, а я не смогу взломать систему без ее помощи ― я не настолько опытна, как она.

Есть более простой, но рискованный способ. Мне нужно попасть внутрь.

Поэтому я начинаю работать в ночные смены в клининговой компании Росси. Я сообщаю начальству, что могу взять все свободные дневные смены. В субботу днем, через двенадцать дней после начала работы, мне везет. Обычная уборщица адвоката заболела, и меня просят подменить ее.

Да!

После этого все просто. Я надеваю перчатки, чтобы не оставлять отпечатков, и опускаю голову, чтобы камеры в квартире Росси не могли поймать мое лицо.

Картина висит в офисе адвоката. Он оставил ее на видном месте, где любой может ее увидеть? Мои губы сжимаются в неодобрении по поводу удивительно небрежного отношения Росси к этому бесценному произведению искусства. А может, он полагает, что все забыли об этом Тициане? В конце концов, прошло уже пятнадцать лет с тех пор, как его выставляли в последний раз.

Камер в поле зрения нет. Я подхожу к Мадонне, отодвигаю раму от стены и заглядываю за нее, чтобы проверить, нет ли там проводов, которые могут вызвать тревогу. Они есть. Я убираю их, и дело сделано.

Через двадцать минут, поменяв настоящую картину на подделку, я выхожу из квартиры Росси. Я иду по Calle del Tedum, гадая, сколько времени пройдет, прежде чем адвокат заметит, что его украденная картина исчезла. Я уже почти дошла до Ponte del Fontego, когда слева от меня причаливает лодка.

Из нее выходит мужчина с темными волосами, пронзительными голубыми глазами и потемневшей от щетины челюстью. Лицо у него узкое, а скулы такие острые, что можно порезаться. Он высок, худощав и мускулист, а его темно-серый костюм подчеркивает его телосложение.

Он великолепный, хищный и чрезвычайно, подавляюще сексуальный.

Секунду я открыто им любуюсь. Затем мой мозг замирает.

Передо мной стоит самый влиятельный человек в Венеции.

Человек, с которым Валентина предупреждала меня не связываться.

Антонио Моретти.

Мое сердце начинает бешено колотиться.

– Лучия Петруччи, ― говорит он вкрадчивым голосом. ― Ты знаешь правила. Тебя предупреждали. ― В его глазах мелькает что-то темное и опасное. ― И все же ты здесь, с украденным Тицианом в сумке. ― Он протягивает мне руку. ― Забирайся в лодку.

Сумерки, вокруг никого нет. Бежать некуда. Негде спрятаться.

Это была подстава. Моретти знал, что я собираюсь украсть эту картину. Кто предал меня? Альвиза Занотти? Или Валентина?

Я пытаюсь контролировать свой страх и терплю неудачу.

Взяв его за руку и изо всех сил стараясь не обращать внимания на сотрясающую меня дрожь, я забираюсь в моторную лодку.

Глава 4

Антонио

Лучия не узнает меня? Думаю, мне не стоит удивляться. В конце концов, мы встречались всего один раз десять лет назад темной туманной ночью, и она была очень, очень пьяна.

Ее зеленые глаза более яркие, чем я помню. Ее лицо похудело ― единственный признак того, что прошло уже десять лет с тех пор, как я видел ее в последний раз. Ее плечи напряжены, подбородок высоко поднят, но она не может скрыть дрожь, которая ее сотрясает.

Ее уверенность ― это видимость.

Она боится меня.

Я снимаю пальто и накидываю его ей на плечи. Ее глаза расширяются от моего жеста. Я почти ожидаю, что она швырнет пальто обратно, но она умнее. Она обхватывает толстую теплую шерсть руками.

– Куда мы направляемся?

Я не отвечаю.

Мы выходим из узкого канала на El Canalasso. Даже в декабре здесь полно других лодок, и я практически слышу мысли Лучии. Она раздумывает, звать ли ей на помощь, и гадает, услышат ли ее.

Они услышат, да. Но они ничего не сделают. Лучии предстоит многое узнать о Венеции. Мало кто осмелится перечить мне.

– Не делай этого, ― предупреждаю я ее. ― Я знаю, где ты работаешь и где живешь. Кричать ― очень плохая идея.

– Я не собиралась этого делать, ― лжет она. ― Альвиза Занотти рассказала мне о Даниэле Росси. Она вас предупредила, не так ли? Что вы сделали, чтобы заставить ее говорить? Вы угрожали ей?

– Мне не нужно угрожать.

Она сглатывает, в ее глазах мелькает страх.

– Вы причинили ей боль? О, Боже, что вы сделали с ней?

Я должен заставить ее бояться. Она крадет у меня. В моем городе, без моего разрешения. Ей стоит опасаться моего возмездия.

– Я не собирался обижать старушку. Она задолжала мне услугу.

– И поэтому она продала меня? ― Лучия выглядит расстроенной. Синьора Занотти была скупщицей ее родителей, и последние десять лет она помогала ей выбирать картины для кражи. Она знала Альвизу всю свою жизнь, практически считая ее своей семьей.

И снова ее семья предала ее.

Выражение лица Лучии ― опечаленное, грустное ― навевает воспоминания о той ночи, когда мы встретились.

Чувство вины сжимает мою грудь.

– Она заставила меня пообещать, что я не причиню тебе вреда.

– А вы выполняете свои обещания? – Она смотрит на меня, выражение ее лица настороженное. ― Неважно. Я не хочу знать ответ. Куда вы меня везете?

– На остров Giudecca.

– Почему? Там легче избавиться от тела?

Мои губы подрагивают. Giudecca, остров к югу от Венеции, имеет сомнительное прошлое, но сейчас там находится самая интересная площадка современного искусства Италии. Это также одно из немногих мест в Венеции, где местных жителей больше, чем туристов.

– Я там живу.

– Вы везете меня к себе домой? ― Выражение ее лица становится растерянным. ― Зачем?

Хотел бы я знать. Я должен был послать Данте или Лео предупредить ее, чтобы она не воровала в моем городе. Но я этого не сделал. Вместо этого последние две недели я тратил свое свободное время на то, чтобы узнать о Лучии все, что только можно. Вопреки здравому смыслу я устроил для нее ловушку, заманив ее картиной, которая, как я знал, покажется ей неотразимой.

Все это не имеет никакого смысла.

А теперь я везу ее к себе домой.

Данте ждет на моем частном причале. Без сомнения, мой заместитель не одобряет моей одержимости Лучией. Русские могут представлять угрозу, и Данте, вероятно, считает, что сейчас я должен укрепить свою власть и готовиться к войне.

Я подтягиваю лодку к причалу и бросаю за борт веревку. Данте привязывает ее. В тот самый момент, когда он замечает, что на Лучии мое пальто, на его лице появляется ухмылка. Выходя, я бросаю на него свой самый свирепый взгляд.

– Проследи, чтобы нам не мешали.

Я поворачиваюсь и протягиваю руку Лучии. Она игнорирует ее и вылезает сама, а ухмылка Данте расширяется.

– Конечно, Дон.

Как только мы доходим до моей гостиной, Лучия поворачивается ко мне.

– Ты подбросил Тициана в квартиру Даниэля Росси, ― обвиняет она. ― Ты позаботился о том, чтобы меня взяли на работу в клининговую компанию. Зачем ты подставил меня?

– Я хотел познакомиться с новым похитителем произведений искусства в Венеции. – Я открываю бутылку «Бароло»[10]. ― Хочешь выпить?

Она игнорирует предложенный бокал, ее рот кривится в язвительной гримасе.

– Мне показалось, что это слишком просто. ― Ее осеняет другая мысль. ― Зачем ты хотел встретиться со мной? Чтобы предупредить меня держаться подальше от картины? В этом не было необходимости ― вряд ли я нашла бы ее без помощи синьоры Занотти.

Она в моем доме, думает, что ей угрожает опасность, и продолжает выведывать информацию. Эта женщина великолепна. Часть меня переживает за нее, а другая часть хочет встать на колени и сделать предложение руки и сердца.

Откуда взялась эта мысль?

– Хватит вопросов, ― жестко говорю я. ― Сначала о главном. Моя картина у тебя. Я хочу ее вернуть.

– Она не твоя, ― огрызается она. ― Она принадлежит Palazzo Ducale. Кто украл ее для тебя?

Еще один вопрос. Есть тонкая грань между бесстрашием и безрассудством, и Лучия, похоже, намерена переступить ее.

Я делаю глоток насыщенного красного.

– «Мадонна на отдыхе» находится в сумке, которую ты прижимаешь к груди. Я бы предпочел этого не делать, но я могу забрать ее силой, если до этого дойдет.

Она откидывается на диван. Ее руки дрожат, когда она открывает сумку и достает оттуда картину, надежно завернутую в ткань.

Я пугаю ее. Я чувствую себя мудаком, когда разворачиваю драгоценный холст.

– Ты ее не повредила, ― бормочу я, глядя на картину, где мать играет со своим ребенком. Когда я впервые взглянул на нее, то ощутил глубокое чувство узнавания, сопричастности. Я думал, что со временем это чувство исчезнет, но, несмотря на то, что прошло уже пятнадцать лет с тех пор, как я ее украл, оно никуда не делось. ― Это хорошо.

– Я куратор. Я знаю, как обращаться с произведениями искусства.

Слова резкие, но голос подавленный. Я заворачиваю картину обратно, откладываю ее в сторону, а затем сажусь напротив нее.

– Если ответить на твой вопрос, то я не нанимал вора, чтобы украсть картину. Я сделал это сам.

На ее лице мелькает удивление.

– Правда?

– Правда. ― Я подталкиваю к ней вино. На этот раз она берет бокал, кивнув в знак благодарности. ― Это было мое первое серьезное дело, ― продолжаю я. ― Мне следовало сразу продать ее, но я не смог с ней расстаться. ― Зачем я ей это сказал? ― С тех пор она висит у меня в спальне.

– Ты украл ее из Palazzo Ducale? Когда?

– Когда мне было шестнадцать. В музее был прием для приезжего мецената. Я переоделся официантом и пробрался на прием.

Она наклоняется вперед, открывая мне дразнящий взгляд на свое декольте. Желание пронзает мое нутро, и у меня перехватывает дыхание. Черт возьми, я хочу ее.

– И синьора Занотти знала, что ты украл ее. Я должна была догадаться, когда она предупредила меня. ― Она заправляет прядь волос за ухо ― неосознанный жест, который я нахожу глубоко сексуальным. ― Ты все еще не сказал, почему хотел встретиться со мной.

Надо отдать ей должное, она настойчива.

– Десять картин за десять лет, каждая из которых вернулась к своему законному владельцу. Ты не очень-то аккуратна, Лучия. Ты могла думать, что действуешь незаметно, но люди обратили внимание. Команде расследований Артура Кинкейда удалось заснять тебя на видео.

Я протягиваю ей свой телефон. Она смотрит короткое видео, нахмурившись.

– Я не понимаю.

– Как только его увидел, я узнал тебя. Ты меня не помнишь?