Текст книги "Порченая (СИ)"
Автор книги: Тала Тоцка
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 10 страниц)
Глава 20
Катя
– Какая она хорошенькая, Каталина, просто чудо! – говорит сеньора Лусия, с умилением разглядывая малышку.
Лусия с мужем – фермеры, дон Эстебан у них покупает сыр, овощи и оливковое масло. Обычно мы к ней сами ходим, а сегодня она сама пришла. Это чтобы на мою дочку посмотреть.
Это правда, моя Ангелита настоящее чудо. Она совсем крошечная, хоть ей уже почти три месяца. А когда родилась, я ее даже на руки брать боялась.
– На кого ты похожа, на папу или на маму? – продолжает ворковать Лусия, выдавая свои истинные намерения.
Я и секунды не сомневалась, зачем она на самом деле явилась. Выяснить, кто же все-таки отец моего ребенка.
Вся Вальдесаро встала на уши, когда мы с доном Эстебаном явились в сельский муниципалитет. Там мы сначала вступили в законный брак, а затем получили документ с новым именем моей дочери – Ангелина Монтальво. Так дон Эстебан Монтальво ее удочерил.
Это было его решение. Дон Эстебан однажды сам вызвал меня на разговор.
– Каталина, я никогда тебя ни о чем не спрашивал. И никогда бы не спросил. Я доверяю Мириам, и тебе тоже доверяю. Но у тебя впереди роды. Может случится непредвиденное, а я старик, по сути тебе никто. Ребенка заберут в приют. И я ничем не смогу помочь. Даже если ты просто на время окажешься недееспособна, ее у тебя заберут. И ни я, ни Мириам, мы ничего не сможем сделать.
– Я... Я никогда об этом не думала, дон Эстебан, – сказала я честно, холодея внутри.
– Роды могут проходить по-разному, Каталина, – покачал головой он, – а ты совсем одна. Я тебе никто, Мириам тоже. Мы тебе не родственники, нас не будут брать в расчет. Твою девочку могут отдать в приемную семью, и ты ее больше никогда не увидишь.
– Что же мне делать? – я нервно заломила пальцы.
– Я могу предложить тебе фиктивный брак, – ответил дон Эстебан. – Ты станешь по документам сеньорой Монтальво. Я смогу удочерить твою малышку, и тогда как ее законный опекун я буду иметь право голоса.
Я слушала в полном шоке.
– Но... сеньор... а как же ваши дети? – спросила, когда смогла выговорить хоть слово.
– А что дети? – фыркнул он. – Мои дети уже взрослые дядька с теткой. Какие претензии они могут мне предъявить? Максимум, что я нашел себе молодую любовницу и привел ее в дом вместе с ребенком.
Мне не верилось. Просто не верилось, что так легко решались все проблемы. И с государственными реестрами, и с регистрацией.
– Вы им сразу скажите, что я на наследство не претендую, – сказала я дону Эстебану.
– Означает ли это, что ты согласна, сеньорита? – выпрямился сеньор Монтальво. Он так напряженно смотрел, что я не выдержала.
– Почему вы мне помогаете? Зачем, дон Эстебан? И что мы скажем донье?
– А как ты думаешь, чья это идея? – покачал головой дон Эстебан, и в его голосе прозвучала невыразимая горечь. – Разве я стал бы предлагать тебе даже фиктивный брак, если бы у меня была хоть малейшая надежда? Но она упрямая, эта женщина, как сто горных козлов.
Тогда я поняла, что тоже не хочу его обманывать.
– Дон Эстебан, я хочу, чтобы вы знали, – обхватила я его заскорузлую старческую руку ладонями, – я не бездомная и не нищая. Я из достаточно влиятельной семьи. Мои родственники – опасные люди, они могут доставить много проблем. Моя бабушка и дядя хотели заставить меня избавиться от ребенка. Поэтому я сбежала, сменила имя и документы. Мне лучше меньше светиться в реестрах.
Дон Эстебан пристально вгляделся, потер подбородок.
– Это что ж за дядя такой? И бабушка? Чем же им твой ребенок не угодил?
Я промолчала. Это были те вопросы, которые не требовали ответов.
И теперь Лусия пытается высмотреть в моей девочке знакомые черты – есть ли там хоть что-то от дона Эстебана.
До сих пор односельчане не могут успокоиться. Все нам кости моют и ломают головы, где же я охомутала доверчивого старика, прежде чем появилась с пузом у него в доме и прижала к ногтю, заставив на себе жениться.
Только зря Лусия старается.
Я тоже немного опасалась, что дочка будет похожа на своего отца. Я ее все равно любила, но мне было странно, что это будет лицо мужчины, которого я никогда не видела. И я молилась, чтобы она была похожа или на мою маму, или на папу.
А когда Ангелина родилась, я плакала почти сутки, не останавливаясь. И без конца благодарила. Просто все время шептала про себя «спасибо». Потому что даже по такому маленькому личику было видно, что это моя полная копия.
Сегодня дон Эстебан куда-то уехал с самого утра. Его не было долго, вернулся только после обеда.
Я уже покормила Ангелину и уложила спать в саду под небольшим, но густым инжирным деревом. У него широкие листья, они дают хорошую тень. Малышка долго спит на воздухе, особенно когда ветерок.
– Накрывать на стол, дон Эстебан?
– Иди сюда, Каталина, – он зовет меня в кабинет, – обед подождет. Мне надо кое-что тебе показать.
Вхожу в кабинет, здесь все как обычно. Работы с архивом мы давно закончили, еще до того, как родилась дочка. Мы с Эстебаном все упорядочили, составили опись, пока мое зрение совсем не ухудшилось. И теперь я там только навожу порядок.
Эстебан показывает на стул.
– Садись.
Открывает папку и кладет передо мной лист бумаги.
– Это копия завещания.
В груди сжимается болезненный ком. Задираю голову.
– Дон Эстебан!.. – качаю головой. – Я не...
– Не торопись, – отрезает он, – вас с Ангелиной там нет.
Я молча киваю. Я так и думала, это правильно. Беру лист в руку, подношу к глазам. Я теперь все время в очках.
В завещании указано, что все имущество, движимое и недвижимое, сеньор Эстебан Монтальво оставляет своему сыну Родриго и дочери Инес.
– Прочла, – откладываю копию в сторону, – у меня нет возражений, если вы хотели узнать мое мнение.
– Каталина, я это сделал, потому что Родриго и Инес все равно не оставят вас в покое.
– Дон Эстебан… – сглатываю. – Это правильно. Они ваши дети, это их наследство.
– Ты лучше спроси, когда они в последний раз здесь были? – горестно качает головой Эстебан. – Это наследство им нужно как собаке пятая нога. Но если я оставлю хоть что-то тебе или малышке, они тебя затаскают по судам. Я знаю своих детей. Тем более, Родриго сам адвокат. Первое, что он потребует – это тест на отцовство.
– Дон Эстебан, – говорю убедительно, – меня это совершенно не пугает. Я ни в коей мере не претендую на наследство...
– Но я хотел бы тебя отблагодарить за то, что мои последние годы рядом со мной были именно вы. Ты и Ангелина, – резко отвечает дон Эстебан, и мне приходится умолкнуть.
Он закрывает папку с завещанием, достает из шкафа книгу с деревянным футляром и со стуком кладет на стол.
– Дом и имущество останутся Родриго и Инес. А тебе я хочу отдать вот это. Мои дети все равно ничерта в этом не смыслят.
Я не сразу понимаю.
– Что это?
– Это, – он постукивает футляром, – королевская ejecutoria de hidalguía*. Помнишь?
Я моргаю. Медленно киваю.
– Помню. Но...
Эстебан раскрывает футляр. Внутри пергамент, сложенный в несколько раз, и тяжелая печать на лентах в отдельной коробке.
– А это... – он бережно пододвигает ко мне книгу.
– Я узнала, – перебиваю его, осторожно касаясь пальцами фолианта.
Передо мной лежит редкое однотомное издание «Дон Кихота» с иллюстрациями и гравюрами в кожаном переплете.
– Ты должна их где-нибудь спрятать, Каталина.
– Почему, дон Эстебан?
Он выдерживает паузу.
– Потому что я отдаю их тебе сейчас.
– Сейчас?
– Да, именно. Ты видишь, я не стал включать их в завещание, – Эстебан вытаскивает из папки еще один лист. – Я оформил сегодня дарственную. Эти вещи теперь твоя собственность. Их нет в описи, их нет в реестре.
Не верю своим глазам
– Вы убрали их из реестра?
– Да, – кивает дон. – Я давно это сделал, до поездки к нотариусу.
– Но ваши дети это тоже могут оспорить.
– А зачем им это делать? – удивляется Эстебан. – Да они понятия не имеют, что это такое. Я отдал тебе самое ценное, что было у меня в коллекции. Мои дети всегда считали архив свалкой старья и хлама.
– Я не хочу воевать с вашими детьми, дон Эстебан, – говорю тихо. – И тем более не хочу, чтобы вы воевали с ними из-за меня.
– Не будь наивной, Каталина, – морщится он. – Разве это из-за тебя? Это все из-за денег. А ты просто удобный повод.
Опускаю взгляд на футляр с книгой. Глажу рукой шероховатый переплет.
– Но это же... Это же так дорого!
Эстебан смотрит на меня со строгостью.
– А я тебе о чем толкую? На все есть оценочные акты и бумаги, подтверждающие происхождение. Что ты их не украла, а тебе их подарили. Я дам тебе контакты нескольких знакомых антикваров в Мадриде. Если не будешь спешить, ты сможешь все это удачно продать через них на аукционе. У тебя есть, кому ты можешь доверить их на сохранение?
Я поднимаю глаза.
– Вы хотите, чтобы я их спрятала?
– Я хочу, чтобы ты их не держала здесь, – говорит он. – Когда меня не станет, в этом доме их найдут. И потом ты не докажешь, что рукопись с книгой твои даже с дарственной.
В этом мире есть только трое людей, кому я могла бы довериться. Но падре Себастьяно слишком далеко, чтобы я могла рискнуть и поехать к нему. К тому же, он в опасной близости к Джардино.
Поэтому говорю дону Эстебану правду:
– У меня есть только вы и донья Мириам.
– Значит, Мириам, – кивает он, совсем не удивившись. Как будто этого ответа и ждал.
*Ejecutoria de hidalguía – документ, подтверждающий дворянство (исп.)
Глава 21
Катя
Сегодня Ангелинке исполнилось ровно семь месяцев.
Она уже ползает вовсю на животе. Эта бесстрашная девочка может пронестись как комета от одного конца дома в другой за считанные минуты.
А я окончательно убеждаюсь в том, что без очков вижу все хуже и хуже.
Лицо дочери расплывается, как мокрое пятно. Я щурюсь, моргаю, тру глаза, меняю угол, поворачиваюсь к окну. Результата ноль.
Я так надеялась, что после родов мое зрение улучшится, как обещали врачи. И одно время даже казалось, что так и было. По крайней мере оно не падало. Но потом я поняла, что я просто себя обманывала.
Я оттягиваю посещение доктора не только потому, что для этого надо ехать в город. Еще и потому, что мне страшно.
У дона Эстебана у первого лопается терпение. Конечно. Он такие вещи считывает быстрее, чем я успеваю придумать себе отговорку.
– Каталина, – говорит он утром, когда я в третий раз проливаю воду мимо стакана. – Хватит.
– Я просто не выспалась, – отвечаю я пристыженно.
– Не спорь, – отрезает он. – Собирай ребенка, мы едем в город.
Открываю рот, чтобы сказать «не надо», и сразу закрываю. Потому что знаю – спорить бесполезно. И еще не хочу выглядеть неблагодарной.
Я здесь, чтобы ему помочь, а не стать обузой, вдобавок с ребенком. Поэтому послушно одеваю малышку, быстро собираюсь сама, и мы идем на автобус.
Дон Эстебан впервые едет со мной в клинику. Не в нашу деревенскую, где надо месяц ждать запись к семейному врачу. В офтальмологический центр, которым владеет приятель дона Эстебана – профессор Хавьер Салинас.
В клинике возле ресепшена небольшая очередь. Снимаю очки и ловлю себя на том, что не вижу лиц. Различаю только силуэты, пятна. Они двигаются, перемещаются, снуют вокруг, создавая мутную пелену.
Меня вызывают по имени. Я поднимаюсь, передаю Ангелину дону Эстебану, но он тоже встает, чтобы пойти со мной.
Профессор Хавьер Салинас выглядит старше сеньора Монтальво. Он сверлит меня внимательным взглядом, пытаясь разгадать, что я делаю рядом с его приятелем.
Наверняка считает меня хищницей и любительницей денег. Вот только дон Эстебан как раз не является богатым женихом, скорее наоборот. И сеньор Салинас уже голову сломал, а так ничего и не придумал. Вряд ли Эстебан посвятил его в фиктивность нашего брака.
Но профессионализм берет верх, и сеньор Хавьер приступает к осмотру.
– Как долго у вас падает зрение? – спрашивает он.
– С начала беременности, – отвечаю. – Мне говорили, что это связано с нагрузкой на организм и отрицательным резусом. Надеялись, что после родов пройдет.
Профессор просит посмотреть на буквы, на точки, на лампу. Мне капают капли, я сижу в коридоре, затем меня ведут проверять роговицу. Все это время Эстебан с Ангелиной не отходит от меня ни на шаг.
Наконец все вместе возвращаемся в кабинет.
– Это не резус, сеньора Каталина, – говорит профессор Салинас.
– Тогда что? – беспокойно вмешивается Эстебан.
– Кератоконус, – отвечает профессор. – Роговица истончается и деформируется. Поэтому картинка «плывет», двоится, появляется ореол от света. Очки уже не вытягивают.
Слово неприятно режет слух, как наждачка по стеклу.
– Почему мне тогда говорили про беременность? – спрашиваю. – Меня же осматривал офтальмолог.
Сеньор Хавьер устало хмыкает.
– Потому что многим проще все списать на беременность. На гормоны. Сказать, что потом само восстановится.
– Вы хотите сказать, что это навсегда? – у меня пересыхает во рту.
– Не обязательно, – профессор сосредоточенно листает распечатку, – но я бы на вашем месте не тянул. На одном глазу еще можно говорить о стабилизации, а вот на втором по вашим показателям нужна пересадка роговицы. Трансплантация.
Я не сразу понимаю.
– Это операция?
– Да, – кивает сеньор Хавьер. – Причем, для этого нужно ехать в Мадрид. Здесь такого оборудования нет, а там крупный центр. Там есть все необходимое оборудование.
Мадрид.
У меня внутри все падает.
Мадрид большой город. Много людей. Документы. Камеры. А значит следы...
– Что будет, если ее не делать? – спрашиваю тихо.
Врач смотрит на меня так, будто я спросила, можно ли не дышать.
– Будет только хуже. Вы будете терять зрение дальше. Это не простуда. Ее не получится переждать.
– Мы поедем в Мадрид, Хавьер, – говорит Эстебан, – выписывай направление.
Сглатываю. Оборачиваюсь на дона Эстебана, посылаю ему умоляющий взгляд.
– Нам нужно посоветоваться с мужем, – говорю, возвращаясь взглядом к профессору.
Тот кивает, его взгляд отстраненный и равнодушный.
– Советуйтесь быстро. Я могу отправить направление почтой. Стабилизирующее лечение продолжайте по моим рекомендациям.
Всю дорогу обратно мы молчим. Ангелина спит у меня на руках, прижавшись к моей груди. Не перестаю гладить ее как котенка.
Когда приезжаем домой, она уже бодрая и выспавшаяся. Ставлю дочку на пол, и она тут же ползет к кошачьей миске. Дон Эстебан успевает перехватить малышку раньше меня.
– Приготовлю обед, я быстро, – говорю и направляюсь к плите, но Эстебан меня окликает.
– Подожди, Каталина, – говорит он тихо. – Ты должна лечь на операцию.
– Нет, дон Эстебан, – мотаю головой, – я не могу так рисковать. Я не поеду в Мадрид. Это слишком на виду.
– И что?
Поворачиваюсь и смотрю в упор.
– Я боюсь. Если меня увидит кто-то из моей родни, они сразу меня узнают. И тогда нас с Ангелиной очень быстро найдут.
– Ты думаешь, они тебя будут искать по больницам?
– Они ищут по камерам, – отвечаю. – К донье Мириам приходили со снимком с камеры, которая установлена на вокзале. Поэтому я не поеду в Мадрид. Не хочу. Не хочу оставлять следы.
– А ослепнуть хочешь? – спрашивает он в сердцах.
Стискиваю кулаки и зубы.
– Я хочу, чтобы моя дочь была жива.
Эстебан делает шаг ближе.
– Каталина. Но если ты ослепнешь, что ты будешь делать?
– Тогда вы будете моими глазами, – отвечаю.
Дон Эстебан молчит. Долго. Затем спрашивает.
– Кто они такие, что ты так их боишься? Кто ты такая, Каталина?
– Я из Ндрангеты, дон Эстебан, – говорю тихо, – наследница. Я от всего отказалась и сбежала, но им такое не подходит. Поэтому меня ищут, и будут искать. Вам лучше было бы не пускать меня к себе. Простите.
Эстебан смотрит на меня так, будто я его ударила этими словами.
– Замолчи! – выкрикивает гневно. – И чтобы я больше никогда от тебя такого не слышал!
Он разворачивается и выходит.
Ангелина тянется ко мне, хватает за подол платья и смеется. Улыбаюсь малышке, пересаживаю ее на коврик с игрушками и начинаю готовить обед.
* * *
– Возьми, Каталина, это тебе подарок.
Дон Эстебан протягивает маленький теплый комок. Он тычется мне в ладонь мокрым носом и чихает.
– Боже, что это за чудо, дон Эстебан? – ахаю, подхватывая щенка.
Он неуклюжий, толстолапый и белый как снег. У него волнистая шерстка и глазки-бусинки.
– Что это за порода? – спрашиваю я.
– Пиренейский мастиф, – отвечает Эстебан коротко. – Из него можно сделать поводыря.
Смотрю на щенка и чувствую, как к горлу подкатывается комок.
– Дон Эстебан… – порывисто его обнимаю. Он уворачивается.
Мой фиктивный муж терпеть не может эти «телячьи» нежности. Предпочитает вкусный ужин с сырным пирогом.
– Не начинай, – отрезает. И добавляет ворчливо: – Раз уж решила тянуть, значит, тянуть будешь умно. Не вслепую. И малышке веселее будет. Пусть вместе растут. А то выдумала, какие из меня, старика, глаза...
Я отворачиваюсь, быстро вытираю щеки, сажаю щенка на коврик к малышке. Щенок цепляется лапой за край коврика и валится на бок. Ангелинка визжит от восторга.
Сажусь к ним на пол, глажу их обоих – и щенка, и Ангелинку.
– Надо ему имя придумать, – говорит Эстебан.
– А что там думать, – всхлипываю, вытирая глаза. – Есть у него имя. Ангел.
Глава 22
Полтора года спустя
– Ушел как жил, – говорит Мириам, глядя на свеженасыпанный холм земли, – лишь бы никому не быть в тягость...
Мы с ней остались возле могилы дона Эстебана вдвоем, Ангелинку я держу на руках. Малышка словно чувствует важность момента, ведет себя смирно. Играет с моим локоном, накручивая его себе на пальчик.
Люди почти все уже разошлись после похорон. Сын Эстебана, сеньор Родригес Монтальво, ждет нас с Мириам в автомобиле у ворот кладбища, терпеливо распахнув двери. Он вообще очень выдержанный и терпеливый, сеньор Монтальво.
Его сестра Инес сидит рядом с ним на пассажирском сиденье.
– Пойдем, – зову Мириам, – не стоит заставлять долго нас ждать.
– Эстебан сколько их ждал, – сухо отвечает донья, – так и не дождался.
Но все же не спорит, идет следом за мной. Садимся в автомобиль, Родригес молча трогается с места.
Сын Эстебана уже пожилой пятидесятилетний сеньор высокого роста, с сединой. Одет как типичный представитель среднего класса. На похороны отца приехал сам, без семьи, как и его сестра Инес.
Она больше взяла от отца, чем ее брат. Только на женском лице его суровость смотрится чересчур сухо. И жестко.
По статусу сеньора Инес чуть выше своего брата. Она при всяком удобном случае демонстрирует, что является женщиной из обеспеченной семьи. Начиная от одежды и сумочки до дорогого парфюма – все класса люкс. Осанка и манеры тоже выше всяких похвал.
Мы с доньей Мириам и Ангелинкой сидим сзади. Малышка устала, трет кулачками покрасневшие глазки.
Да она и так полдня продержалась, только в машине начинает хныкать. Я сама с ног валюсь от усталости – организация похорон полностью легла на нас с Мириам. Она примчалась, как только я написала, что дона Эстебана с инсультом забрали в больницу.
Родригес и Инес приехали только сегодня к началу похорон. Они и не скрывали, что раз я жена, то похороны – исключительно моя забота. И организационная, и финансовая.
Я и не спорю. Моя, так моя.
У ворот дома Родригес выходит первым. Открывает ворота собственным ключом, у них с сестрой есть у каждого свой комплект.
Ангел глухо лает из вольера. Он страшно обижен, что его закрыли, но я не могу выпустить собаку. Наш щеночек вымахал размером с теленка, а на нем не написано, что он добряк. И я не хочу, чтобы Ангел испугал городских сеньоров.
Инес идет следом и окидывает фасад дома оценивающим взглядом, как потерявшуюся вещь, которую пора вернуть на место.
Нотариус ждет нас внутри. Родригес привез его с собой из города и оставил в доме, чтобы он сразу огласил завещание по нашему возвращению.
– Прошу прощения, сеньоры, но я сначала уложу ребенка, – говорю семейству Монтальво, уставившимся на меня в ожидании, и разворачиваюсь в направлении детской комнаты.
– Но господин нотариус не может ждать, – возмущенно окликает меня Инес.
– Моей дочери два года, а сеньор взрослый мужчина, – отвечаю ей. – Как вы считаете, сеньора, кто может подождать? Ангелина вымотана, я уложу ее и вернусь.
– Конечно я подожду, – успокаивающе останавливает ее нотариус. – Не волнуйтесь, сеньора Монтальво. Для такой маленькой девочки похороны – слишком утомительное мероприятие.
– Благодарю вас за понимание, сеньор, – киваю ему и ухожу в спальню.
Это их проблемы. И жадность. Я знаю, что они все получат – и дом, и имущество. Я бы приехала в город, и мы все оформили там, но им так не терпелось зачитать завещание, пусть теперь подождут.
Наконец, малышка засыпает, и я отправляюсь в кабинет. При виде меня оба Монтальво оживляются.
Родригес кивает нотариусу.
– Начинаем.
Нотариус читает завещание. Для меня там нет ничего нового, поэтому я реагирую спокойно, зато сын и дочь Эстебана неверяще переглядываются. Затем недоверчиво косятся на меня.
Им непонятно, почему я молчу. Неужели я не буду скандалить? Ведь в завещании обо мне написано только, что я забираю личные вещи. А дом и имущество остается детям.
– У вас есть вопросы, сеньора Каталина? – спрашивает нотариус.
Молча качаю головой, и он убирает бумаги. Родригес сразу вскакивает.
– Я хотел бы сверить архив отца с описью.
– Сверяйте, – пожимаю плечами. Он смотрит немного растерянно.
– А разве вы мне не поможете? Если я не ошибаюсь, вы помогали отцу с архивом. Он рассказывал мне по телефону...
– Да, мы так и познакомились, – киваю, – сначала я у Эстебана работала экономкой и помогала разбирать архив. Архив в порядке, берите и сверяйте. Он теперь ваш, сеньор Родригес.
Смотрю ему в глаза, не отводя взгляд, и сеньор Монтальво тушуется первым. Значит, остатки совести все же есть. Догадался, что бесплатно я ему делать ничего не обязана. А раз заплатить за сверку не предлагает, то пусть идет лесом.
В разговор вмешивается Инес.
– Вы же съедете сегодня, Каталина? – спрашивает деловым тоном. – Нам с Родригесом не хотелось бы застрять здесь надолго, чтобы забрать у вас ключи.
Донья Мириам возмущенно охает, даже нотариус хмыкает и поправляет на переносице очки.
– Завтра, – отвечаю спокойно. – Я еще не собрала вещи.
Родригес листает опись, поворачивается ко мне.
– Вы покажете, что забираете с собой?
Никаких «пожалуйста». «Будьте добры». Просто покажите.
У меня внутри поднимается злость – не горячая, а холодная.
– Да проверяйте, – отвечаю. – Детские игрушки, одежда, документы. Найдете что-то ценное, не забудьте сообщить мне.
– Хорошо, – кивает Инес, – поверим вам на слово.
Я коротко усмехаюсь. Родригес поднимает голову.
– Не надо драматизировать, Каталина. Мы все прекрасно понимаем, что из себя представлял ваш брак с отцом. И что этот ребенок не имеет к нашей семье никакого отношения.
Вот тут у меня срывается терпение.
– А я не навязываю вам своего ребенка, сеньор Монтальво, если вы обратили внимание. Ни слова о моей дочери не сказала. Вот и вы не смейте о ней ничего говорить. Как минимум из уважения к памяти вашего отца.
Наперед выходит донья Мириам, упирается в Родригеса тяжелым взглядом.
– Драматизировать, говоришь? – спрашивает негромким голосом. – Сколько раз за все это время, что мы не виделись, вы приезжали к отцу?
Родригес прячет глаза, зато Инес смотрит прямо. Принимает удар на себя.
– Мы жили своей жизнью, – отвечает она, вскинув голову. – Отец тоже жил своей жизнью. Мы звали его к себе, но он отказался. Он сделал свой выбор.
– Вы, двое, проявите хоть каплю уважения, – цедит Мириам. – Каталина досматривала вашего отца. И она ничего за это не требовала. Он был не один перед своим концом.
Инес поворачивается к ней.
– Донья Мириам, я уважаю ваш сан, – говорит она сухо, – но это семейное дело. А вы не член семьи. Собственно, как и сеньора Каталина.
Родригес переводит взгляд на нотариуса, будто ищет опору. Только нотариус не оправдывает его ожиданий. Он прокашливается и твердо провозглашает:
– Сеньоры, я обязан напомнить. Вы не можете требовать, чтобы сеньора Каталина покинула дом прямо сейчас. У нее маленький ребенок, дело идет к ночи. Я рекомендую дать ей время до завтра.
– Она может снять номер в гостинице, – не сдается Инес.
Я смотрю на нее и понимаю – она по-другому просто не умеет. Такой нужно показать мне место. Ей нужно победить. Даже сегодня, в день похорон ее отца.
– Я никуда не поеду ночью, – отвечаю так же твердо. – Хотите – вызывайте полицию. Я останусь до завтра, и завтра спокойно уеду.
Родригес некоторое время молчит. Мало того, что он сам юрист и знает, что закон на моей стороне. Он не может выставить меня с ребенком на улицу, иначе огребет от опеки.
К тому же, Родригес не хочет скандала в деревне, где все знают, что это я хоронила Эстебана. Он не хочет, чтобы завтра соседи обсуждали, как дети Эстебана выгнали на ночь глядя его вдову и дочку.
– До завтра, – говорит он наконец. – Завтра вы уезжаете.
– Уеду, – согласно киваю.
Инес деловито добавляет:
– Завтра вы покажете ваши чемоданы.
Нотариус смотрит на нее исподлобья и сочувственно вздыхает.
– Примите мои искренние соболезнования, сеньора.
Благодарно улыбаюсь.
– Спасибо, сеньор. Со мной все хорошо.
Это правда. Для меня главное, чтобы завтра мы выбрались отсюда без приключений.
Инес уже вполголоса отдает распоряжения брату, и они вместе начинают сверять содержимое шкафов по описи.
Мириам касается моего локтя.
– Пойдем приготовим что-нибудь на ужин, – говорит она. – Малышка проснется голодная. И пес твой там уже полчаса скулит на улице.
Спохватываюсь, я совсем забыла про Ангела! Его надо выгулять и обязательно захватить что-нибудь вкусненькое. Он все еще обижается, а собаке не объяснишь, за что его закрыли.
– Гостей будем кормить? – спрашиваю, кивая на кабинет.
– Такие гости пусть сами кормятся, – поджимает губы донья, – они же у себя дома.
– Ночевать, сказали, пойдут в гостиницу, – шепчу ей на ухо.
– Куда угодно, только бы подальше, – взмахивает рукой Мириам, и мы идем на кухню.
– Хороший дом, – говорит Мириам, оглядываясь, – и место хорошее. Тихое. Здесь тебя не будут искать. По крайней мере первое время.
Мириам сидит за столом. Платок спущен на плечи, волосы убраны в аккуратный узел. В руках она держит чашку, но не пьет – ждет, пока я сяду.
Ангелинка спит в соседней комнате, набегалась за день. Сопит, уткнувшись в зайца, которого ей принесла Мириам. Ее сон демонстративно охраняет Ангел, в прямом и переносном смысле.
Пес разлегся поперек прохода, положив голову на вытянутые вперед лапы. «Белый линяющий коврик» – ворчливо называет его Мириам. Он лежит так, чтобы ему было видно кровать Ангелинки, и как будто не сводит с нее взгляда.
Но время от времени Ангел поднимает голову, словно проверяет, все ли под контролем. При этом хитрая псина зорко следит за содержимым стола, а затем переводит на меня взгляд с поволокой, как бы напоминая, что у меня есть еще один лохматый ребенок.
Чай мы пьем на кухне, за деревянным столом. К чаю у нас печенье, булочки, сыр и джем.
С удовольствием делаю глоток. Чай ароматный, пахнет травами. Он горячий, но не обжигающий. Травяной сбор тоже принесла с собой из миссии Мириам.
Мы сразу решили, что в миссию мне возвращаться не стоит. Дом нашли быстро, в поселке всегда что-то сдают для сезонных рабочих – комнаты, домики, пристройки.
Вещей у меня было не так много, мы их оставили в камере хранения на вокзале. Донья еще из Вальдесаро списалась с кем-то из поселка, ей предложили на выбор один флигель, два дома и комнату.
Мы посмотрели этот дом и сразу подписали договор. Мне не важны были условия. Мне просто нужно место, где можно переждать, пока я смогу продать то, что отдала Мириам на хранение.
Мое наследство от дона Эстебана.
Дом маленький, но не убогий. Каменный, одноэтажный, с низкой крышей и ставнями. Внутри чисто, хозяйка перед сдачей все вымыла и проветрила.
Основная комната – кухня-гостиная. Плитка на полу теплого цвета, стены покрашены. Окна большие, светлые с широкими подоконниками.
Мебель вся простая и ее немного, но нам с Ангелинкой вполне достаточно.
Снаружи совсем крошечный дворик, но я рада, что есть место, куда можно посадить ребенка на плед. Там она возится с игрушками, а пес лежит рядом. Охраняет.
Самое важное – здесь нет лишних глаз. И у меня есть возможность переждать.
– Донья Мириам, – тянусь к печенью, – я никогда вас не спрашивала. Но дон Эстебан... Он к вам всегда относился по-особому. Вы занимали важное место в его жизни...
Она вздыхает, отводит глаза.
– Когда-то Эстебан хотел, чтобы мы поженились, – отвечает, вздыхая. Я затаиваю дыхание.
Я догадывалась, но не думала, что удастся так легко Мириам разговорить.
– А вы? Вы ему отказали?
Она кивает.
– Отказала, Каталина.
– Но почему? Вы же к нему тоже неравнодушны!
Она горько усмехается.
– Нет, детка, это совсем не то. Эстебан всегда был мне другом. И я всегда к нему испытывала только привязанность, может даже нежность. Но любила я только своего мужа, Бенито.
Мириам задумчиво смотрит перед собой, и мне представляется, что она видит себя, Бенито, Эстебана. Молодых, двадцатилетних, полных надежд и жажды жизни.
– Они были друзьями, Бенито и Эстебан. Мы познакомились на танцах, они были старшекурсниками. Бенито учился в медицинском, Эстебан на филолога. Пригласили в кино. Бенито потом сказал, что оба в меня влюбились, а мое сердце сразу было отдано Бенито Санчесу. Мы поженились как только Бенито закончил университет, Эстебан тоже женился через год после нас. Мы прожили всего три года, мой муж разбился на машине, когда ехал после ночного дежурства. Был дождь, он мог остаться в ординаторской, но захотел вернуться домой. Не справился с управлением, был уставший. Мы не успели родить детей, все откладывали, хотели сначала пожить для себя, встать на ноги. Теперь я жалею...
Я наклоняюсь через стол, беру ее за руку. Мириам благодарно кивает, смаргивает сверкающие капли с ресниц.
– Эстебан сразу прилетел, помогал с похоронами, поддерживал. Выдержал положенную паузу. А потом пришел с предложением руки и сердца. Я была шокирована, у него уже были и Родригес, и Инес. Их семья внешне выглядела вполне благополучной.
– Вы не согласились, – продолжаю упавшим голосом. Очевидно же, что нет.
Неожиданно обнаруживаю, что Ангел лежит уже возле нас с Мириам. Он поднимает морду, тянется к моим ногам и кладет ее мне на колени. Машинально глажу лобастую голову, чешу холку.
– Нет конечно, – пожимает плечами Мириам, – я ему отказала. Эстебан хороший. Но он мне был другом. Всегда. А мужем… Мужем для меня мог быть только Бенито. После него я не могла жить как раньше. Поэтому я ушла в орден, затем появилась миссия. А Эстебан принял то, что я выбрала не его.
– Может потому его дети такие, – говорю задумчиво, – они не видели в семье любви?
– Не знаю, детка, – качает головой Мириам, – может поэтому.
Некоторое время мы молча пьем чай, слышно только как шумно вздыхает Ангел.
