Текст книги "Порченая (СИ)"
Автор книги: Тала Тоцка
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 10 страниц)
Глава 3
Катя
Просыпаюсь от духоты. Голова тяжелая, во рту горький привкус.
Почему не включен кондиционер?
Обвожу взглядом стены, потолок, и с облегчением выдыхаю. Я в своей комнате, в особняке. А раньше это была комната мамы...
Поднимаю руки, смотрю на них – там должны быть кружева. Я должна быть в свадебном платье. Почему? Не помню...
Сажусь на кровати, свешиваю ноги и прислушиваюсь в звукам, доносящимся снаружи. За дверью слышны голоса. Не мужские, женские.
Я узнаю бабкин. Он у нее типично итальянский – с надрывом, театральными интонациями и чрезмерной эмоциональностью.
Бабка несколько раз называет мое имя. Они с собеседницей обсуждают меня.
Что им от меня надо боже?
Открываю дверь, бесшумно выхожу в коридор.
Спина липкая от пота, платье липнет к коже. В теле слабость как после температуры.
Иду босиком по мрамору. Тихо иду, чтобы никто не услышал. Я не знаю, почему, откуда-то знаю, что так надо.
В ушах стоит гул, как в самолете на снижении.
Дверь в гостиную приоткрыта. Голоса слышатся громче, и тут я различаю второй.
Бабка и… донна? Элена Джардино, супруга дона Гаэтано?
Что она здесь делает?
Замираю. Стою босиком в коридоре, прижавшись к стене.
– Гаэтано, конечно, как всегда, – говорит Элена, в ее голосе сквозит досада, – хитрый черт. Организовал себе приступ, спрятался в больнице, Свалил все на нас. На нас и на Рокко. Вот все и пошло через одно место.
– Неправда, все же шло как надо, – огрызается бабка. – Откуда он взялся, этот дьявол в маске? Кто он такой.
– Не знаю, – голос Элены звучит устало, – я ничего не понимаю, Лаура. И что нам теперь делать, тоже не знаю.
– Ничего, ничего, разберемся, – отвечает ей бабка. – Главное, чтобы Катарине лишнего не сболтнули.
– Ты уверена, что она ничего не заподозрила?
– Может и заподозрила. Но что она кому докажет? Разве она не знала, за кого выходит замуж? Это не мы, это Фальцоне устроили бойню на свадьбе. В чем мы ее обманули?
– Ты права, Лаура, ты права. Ей никто не поверит, – Элена говорит медленно, будто отмеряет каждое слово. – Все видели, как она улыбалась Энцо. Да, жаль, очень жаль. Если бы ее там убили, никто бы не искал виноватых. Случайная жертва конфликта. Таких там было десятки.
– На это и был расчет, – сухо добавляет бабка, – что вопрос будет закрыт. И земля останется у нас.
– Надо теперь думать, что с Катариной делать.
– А что тут думать? – бабка фыркает. – В наследство она вступила. Бумаги у нее.
– Ты же не дура, Лаура. А вот муж твой похожу помутился рассудком, когда на албанский участок завещание составлял. Или ты его не читала? Он его специально составлял так, чтобы обойти Гаэтано и его прямых наследников. Он всегда его недолюбливал. Поэтому все оставил даже не тебе, а вашей дочери и ее наследникам!
– Успокойся, Элена, – примирительно бормочет бабка, – ты знаешь, Джулии этот участок никогда не был интересен. Она всегда приезжала и беспрекословно все подписывала...
– Да, но разве это справедливо? – вспыхивает Элена? – Албанское побережье с выходом к морю и частной дорогой. Старый порт, который Федерико купил через подставные лица. Там вся линия – груз, лодки, охрана. Все идет через ту землю!
– Но ведь Федерико купил, – справедливо замечает бабка Лаура.
– Да, но теперь без согласия твоей Катерины мы ничего не можем с ним сделать! Ни продать, ни переоформить, ни даже арендовать. Потому что теперь она единственный законный владелец. И теперь снова за каждой подписью Гаэтано должен идти к ней на поклон!
– Она и не догадывается, – бабка хмыкает. – Думает, виноградники какие-то.
– Да. И хорошо, если не узнает.
– Катерина после свадьбы хотела уехать... – заикается бабка.
– Теперь никуда не уедет. Мы ей не дадим. Документы все у нас. Люди вокруг тоже все наши. Даже если сбежит, дальше города не уйдет.
– А если кто-то поможет?
– Кто? Здесь для нее все чужие, она для них приезжая чужачка.
– Надо ее выдать замуж здесь, за кого-то попроще, чтобы под рукой была, – Элена уже успокаивается, говорит не с таким надрывом. – Главное, албанский участок теперь принадлежит ей, а не какому-то благотворительному фонду или монастырю. Твой муж был еще тем идиотом.
– Там что, снова начался трафик? – голос бабки звучит напротив тихо, но резко.
– Уже давно, – сухо отвечает Элена. – Ты знаешь, такие маршруты на вес золота. Фальцоне за этот участок не задумываясь нас всех сровняли бы с землей.
Бабка молчит.
– Мы проводим все через подставные компании, – продолжает Элена. – Но право собственности только через семью. И Федерико оставил все Джулии, подумать только! А потом и ее дочери.
– Значит, пока Катарина жива и владеет землей, никто без ее подписи не может там работать? Без нее мы не обойдемся? – спрашивает бабка?
– Именно. Она нужна здесь, – отвечает Элена. – Зашьем и выдадим замуж.
– Значит, мы ее дожмем. С Джулией у меня получилось в итоге договориться. А если не выйдет…
– То выйдет по-другому, – тихо заканчивает Элена.
Дрожь пробегает по спине.
И сразу каскадом обрушиваются воспоминания.
Свадьба. Вчера была свадьба с Энцо. Мы с ним договорились, что она у нас будет фиктивной, мы с ним как будто даже подружились. Он вызвал у меня симпатию.
Мы должны были помирить наши семьи.
Фальцоне, Джардино. Вековая вражда.
Только никто не собирался мириться по-настоящему. Это был фарс.
Я никому здесь не была нужна. Меня здесь не хотели. Я должна была погибнуть на той свадьбе, как невольная жертва. Случайная.
Но меня не убили. Меня изнасиловали.
Анжело. Его звали Анжело. Он из деревни Фальцоне, я называла его Ангел. Они заставили его, я уверена, он был не в себе. Я видела по глазам, что его чем-то накачали.
Вот почему у меня так ломит тело и ноги не слушаются.
Прижимаясь спиной к стене, возвращаюсь обратно. В висках стучат сотни молоточков.
Дура, дура! Какая же я дура!
Я была нужна только для подписи. Дальше меня просто пустили бы в расход.
Они хотели, чтобы я умерла. Всех бы устроила смерть невесты на чужой свадьбе. Никого не волновало, что я могла погибнуть. Джардино волновала только земля.
Та земля, что рядом с албанским портом, с туннелем и контейнерной линией, осталась бы им.
Старые идиотки Лаура и Элена! Они правда думают, что мама ничего не рассказала мне о завещании деда Федерико?
Я все знаю. Что не могу от него отказаться в пользу любого из семьи. Но конечно дед имел в виду семейку своего братца Гаэтано.
Зато я могу подарить благотворительному фонду. Или монастырю.
Сажусь на кровать, сжимаю виски.
Эта ядовитая гадюка Элена сказала «Зашьем»?
Друзья, события в этой книге являются предысторией. Они рассказывают нам о том, что произошло за пять лет до настоящего времени и почему в в семье Фальцоне случилось так, что клан остался без наследников. Прочитать, как там развиваются события дальше, можно в нашей соавторской книге с Диной Ареевой «Влюби меня в себя». Будет весело с первых строк!: https://litnet.com/shrt/PHhi
Первым заговаривает Данил.
– Так что от тебя хочет эта тетка, Наташ? И кто она?
– Ее зовут Луиза Фальцоне. Она вдова, все мужчины клана отбросили коньки, ее сын инвалид, ему что-то около тридцати, – бабка тянется к айкосу, закуривает. – Короче, парни, у нее беда. У клана нет наследников. И она хочет вас.
У меня резко першит в горле, я закашливаюсь, Мот и Дэн следом за мной.
– А не пойти ли ей на хуй? – интересуется Мот.
– Я то же самое спросила, – говорит бабка.
– И что? – это уже я.
– Эта старая пизда пообещала мне проблемы, – хмуро отвечает она. – И не только пообещала. Они уже начались.
Закусываю изнутри щеку, чтобы не заржать.
Обожаю нашу бабку. Натали семьдесят, той Луизе судя по всему около пятидесяти, но старая пизда у нас Луиза.
– От нас отваливаются не только покупатели, но и поставщики. Банки отказывают в овердрафте. А у компании не хватает оборотных средств, – Наташа раздраженно хлопает по столешнице. – В общем так, дорогие мои. Пришла пора спасать семейный бизнес.
– Как? – хмуро спрашивает Мот.
– Каком кверху, – хмыкает бабка. – Вам надо стать Фальцоне, чтобы эта, блядь донна-мадонна от меня отъебалась.
– Так дело только в смене фамилии? – щурится Матвей. – Ну или может там придется сгонять пару раз на Сицилию, помелькать?
– Нет, не только, – обводит тяжелым взглядом Натали и припечатывает. – Вам надо будет жениться. Всем троим.
И вот тут я в полной мере осознаю значение слова «пиздец».ㅤㅤㅤㅤㅤ
Семь лет назад
В Термини-Имерезе мы приехали еще днем. Мама говорила, что здесь проходят самые красивые карнавалы на Сицилии. И что мне обязательно надо это увидеть хотя бы раз в жизни.
Мне было двенадцать, и я тогда я еще верила, что мы просто приехали в гости. Просто на карнавал. Просто отдохнуть и провести день в кругу семьи.
Я тогда еще ничего не знала про завещание деда, албанское побережье и мамины подписи.
Я чувствовала себя счастливой.
Город был украшен ярко и красочно, будто здесь снимали кино – флажки между домами, разноцветные ленты на балконах, сцена с подсветкой, уличные театры, бумажные завесы, которые опускались с крыш при каждом выходе нового персонажа.
Окружающие нас люди были кто в карнавальных костюмах, кто в масках, кто-то нарядился в вечерние наряды, как на настоящий бал.
Я стояла у круглого помоста вместе с мамой и родственниками. Вся родня собралась – и те, кого я знала, и еще больше тех, чьих имен я не помнила.
Запомнила главное – это были «наши».
Женщины в вечерних платьях, мужчины в костюмах, все в карнавальных масках. Они смеялись, пили вино, говорили быстро и громко.
Я мало что понимала – мало того, что смесь итальянского языка и сицилийского диалекта, так еще и скорость такая, что половину слов проглатывали. Я не успевала уловить смысл.
Мама что-то обсуждала с одним из своих двоюродных или троюродных дядек. Я стояла рядом, но на меня не обращали внимания. Меня вообще никто не замечал.
И тут сверху пошел снег. Искусственный, из бумажных хлопьев и мыльной пены.
Толпа загудела, засмеялась. Дети закружились, стали ловить его ртом. Я шагнула вперед – на носочках, чтобы рассмотреть, как падает снег.
Меня тоже потянуло, я шагнула вперед. Еще шаг. И еще.
Сбоку кто-то вытащил огромную куклу на палке – марионетку. Она «ожила», начала танцевать под музыку. Меня толкнули, я отошла вбок.
В тот момент на сцене в центре площади начался бумажный фейерверк. Из пушки вылетела целая волна лент.
Били фонтаны из конфетти, дети закричали от восторга, завизжали, бросились в центр. Я тоже побежала.
В меня бросили целую охапку золотых лент, я засмеялась, зажмурилась. Закрутилась на месте.
Побежала за конфетти, за снежной пеной, за другим кукольным персонажем на палке. Смех вокруг, крики, вспышки огней. Я даже не заметила, как вышла за пределы площади.
Откуда-то сбоку появился человек в длинном черном плаще. Он не танцевал, просто стоял. Его маска была странной – без узора, бархатная. И закрывала лицо полностью.
Я не понимала, почему он смотрит на меня.
Когда обернулась, не увидела никого знакомого. Ни мамы, ни родственников. Только танцующие маски, толпа, и среди них снова этот человек. Он стоял в переулке.
Увидел, что я обернулась, и снова шагнул в тень.
Мне стало не по себе.
Сначала я просто растерялась. Потом решила найти маму. Но чтобы пройти к ней, надо было идти мимо этого человека в черном плаще, и я решила обойти площадь.
Свернула в узкую улочку. Здесь же недалеко, я просто обойду и выйду с той стороны. Музыка на карнавале играет громко, я буду идти на звук.
Улица оказалась узкой, под уклон. Свет фонарей падал неровными бликами. Камни под ногами скользили.
Я шла быстро, потом побежала, ловя звуки. Где-то гудела труба, где-то били барабаны, но откуда – непонятно. Музыка казалась близко, я поворачивала – и попадала в тупик.
Снова поворот. Снова переулок.
Вокруг становилось все тише. Карнавал остался где-то далеко. Здесь было пусто, и каждый шаг отдавался эхом.
Повернула в другую сторону, попала на такую же узкую улочку.
Здесь света было еще меньше. Вроде стало слышно музыку, но как из-под воды. Я пошла быстрее. Начала петлять, оглядываться. Потом побежала.
Попробовала вернуться, но вход в переулок будто исчез. Все стало казаться одинаковым – желтые стены, деревянные ставни, старые вывески. И вокруг пусто, городок словно вымер.
Конечно, все же на карнавале. Никого нет.
Я остановилась и впервые по-настоящему испугалась.
– Мама! – крикнула. – Мама!
Эхо ответило тише. Воздух стал плотнее, как перед грозой. Руки дрожали. На глаза навернулись слезы, но я их сдержала.
Внезапно почувствовала, что за мной кто-то идет. Обернулась. Тот, в черном плаще и в бархатной маске.
Горло сдавило от страха. Сердце заколотилось так, что я не слышала ничего.
Метнулась в сторону, потом назад, потом за угол – и споткнулась. Упала, ободрала ладони о камень. Встала, слезы хлынули ручьем, вытерла их рукавом.
– Помогите… кто-нибудь, – крикнула по-русски.
Сразу поняла, что зря. Голос звучал слишком жалобно, как у маленькой. Но я и была маленькой девочкой, которая потерялась в чужом городе.
И тогда я почувствовала – рядом кто-то есть. Не шаги, не дыхание, просто присутствие.
Он появился прямо передо мной. Я отпрянула, вжимаясь в стену.
Но почему-то страшно не было. Совсем не так, как от того, который в плаще. В этом человеке я не чувствовала опасности.
Он вышел из тени одетый в черную толстовку с капюшоном. На лице – обычная карнавальная маска. Белая, с пустыми глазами. Я поняла, что передо мной молодой парень.
Широкие плечи, мускулистая фигура.
– Не бойся меня, – сказал он по-итальянски с небольшим акцентом. Спокойно сказал. Почти лениво. – Ты потерялась?
Я молча кивнула. Горло сжало, будто вот-вот расплачусь. Только я не заплакала.
Парень снял маску, но лица мне по-прежнему было не видно. Он был в капюшоне, на лицо падала тень.
– Пойдем, я тебя отведу к твоим, – протянул он руку, – а то тут ходят всякие подозрительные типы...
Я боязливо взяла его за протянутую ладонь и заметила, как из-под манжеты толстовки выглянула татуировка. Как браслет на запястье – тонкая змейка, свернувшаяся кольцом.
Мне она запомнилась сильнее, чем лицо. Потому что лица я так и не увидела.
Мы шли молча. Мой проводник хорошо ориентировался в лабиринте улиц, а я просто переставляла ноги.
Наконец еще один поворот, и снова зазвучала музыка. Вдалеке показалась подсвеченная площадь, полная людей, музыки и залитая светом.
Мой спаситель остановился.
– Дальше сама. Скажешь, что просто свернула не туда.
– Как тебя зовут? – спросила я.
– Это не важно. Твои не обрадуются, если узнают, кто тебя привел, – сказал он, опуская маску. Лицо все равно осталось в тени капюшона.
– Почему? – выдохнула я.
– Потому что у нас разные семьи. Лучше не знать.
– Тогда ты будешь Ангел. Ангел – Хранитель. Ты же меня спас, – мне не хотелось отпускать его руку.
– Ну тогда будем считать, что ты угадала, – хмыкнул незнакомец.
– Правда? Тебя зовут Анжело?
Я хотела еще что-то сказать, но он уже уходил, сливался с толпой. А ко мне бежала заплаканная перепуганная мама с полицейскими и толпой родственников.
...Я вспоминаю события семилетней давности, лежа в темноте с распахнутыми глазами. Тогда мне казалось, что человек в плаще и бархатной маске был плодом моей фантазии. Что он почудился мне от страха.
Но теперь я понимаю, что нет. Он мне не почудился и не привиделся. И я кажется догадываюсь, зачем он за мной следил. А главное, это поняла мама. Потому что больше ни разу она не брала меня с собой на Сицилию.
Ни единого раза.
Пока была жива.
Глава 4
Максим
Термини-Имерезе за окном поджарен как смачный кусок бекона. Аж дымится бля.
Салон прогрет до невозможности. Окна открыты – толку ноль.
Ловлю себя на том, что машину веду медленно, и реакции заторможенные. Значит сам собой включился режим самосохранения. Потому и доезжаю без приключений.
У Луки все без изменений. Железные ворота, двухэтажное здание, табличка «Пункт Красного Креста» почти выцвела. Зато во дворе чисто вымыто, точно как у него и в госпитале было.
К вечеру здание Красного Креста пустует. Захожу через боковой вход, поднимаюсь наверх на второй этаж.
Лука ждет. Сидит на краю стола в халате поверх черной футболки, кивает коротко.
– Проходи.
Что значит старый армейский друг. Никаких лишних слов, никаких соплей.
Прохожу внутрь. Это то ли кабинет, то ли лаборатория, хер поймешь. Посередине кожаный диван, над ним висит лампа с абажуром. Везде стойкий запах стерильности.
Лука вглядывается в меня, тянется к полке, берет фонарик.
– Массимо... – щурится с тревогой. – Черт, ты как призрак.
– Что, все так херово?
Он подходит ближе, светит фонариком в глаза.
– Зрачки расширенные. Пульс бешеный. Ты что, до сих пор под кайфом?
– Я ничего не употреблял. Клянусь! – и тут же поправляюсь. – В смысле, по своей воле.
Он молча приносит набор. Разрывает пакет, подает пластиковый стаканчик.
– Это экспресс-тест. Там туалет, иди, и через пятнадцать минут узнаем результат. Потом я возьму кровь.
Когда я возвращаюсь, никак не комментирует. Берет перчатки, пододвигает кресло, разворачивает столик с пробирками.
Я сажусь, протягиваю руку. Лука ловко вставляет иглу в вену, набирает в шприц и переливает в пробирку. Маркирует, прячет в холодильник.
Через пятнадцать минут идет за экспресс-тестом. Возвращается, смотрит на тест, потом на меня. Потом снова на тест.
Упирается руками в стол.
– Это стимулятор, Массимо. Мощный. Такую хрень пихали контингенту в там где мы с тобой песок жрали. Она работала как допинг. Да вон по глазам твоим видно. Ты в себя пришел, а зрачки еще фокус не держат.
– И сколько примерно я под этом дерьмом?
– По концентрации выходит, что ввели за два, максимум три часа до пика. Значит, где-то между полуднем и первой половиной дня.
– Но если я ничего не принимал… как это могло попасть в кровь? – мой голос предательски хрипит. – Что, мне его под кожу втерли?
Лука качает головой.
– Скорее всего, тебе его подмешали. В еду или в напиток. Состав не стандартный, явно лабораторный. Кто-то знал, что делает. Хотел направить, а не просто вырубить.
– Это точный результат?
– Предварительный. Нужно лабораторное подтверждение. Я отправлю кровь в Палермо, в университетскую токсикологию. Там мой старый приятель. Он сделает полный спектральный анализ. Увидим все. И состав, и способ введения, и примерное время.
– Как скоро?
– Пара дней. Я дам тебе знать, как только будет ответ.
Я молчу. Лука смотрит на меня – долго, не просто как врач. Как тот, кто видел меня в дерьме, в крови, с разорванной грудиной.
– Массимо. Может, ты наконец расскажешь, что случилось? – спрашивает, глядя в упор.
Я не отвечаю, он не настаивает. Снимает перчатки, швыряет в бак.
– Я ничего не принимал, – повторяю, сцепляя зубы.
– Кто-то хотел, чтобы ты сорвался. Вопрос – зачем. И кто это был, – Лука говорит спокойно, как диагноз ставит.
Сжимаю кулаки.
– Что это значит?
– Кому-то было нужно, чтобы ты перестал соображать. Особенно если рядом был эмоциональный триггер. Чтобы ты стал неуправляемым и тебя застрелили как взбесившееся животное.
Эмоциональный триггер.
Катя. В свадебном платье.
Образ всплывает без разрешения. Вот он, мой эмоциональный триггер.
Ожесточенно растираю руками лицо.
– Концентрация остаточная? Сколько еще во мне этого дерьма?
– Она уходит, но уровень все еще высокий. Это же не случайная доза. Это намеренная порция, рассчитанная на возбуждение и потерю контроля.
Я падаю на кушетку. Изнутри бьет озноб. Лука садится рядом, протягивает бутылку воды.
– Пей. Тебе цистерну надо выдуть, чтобы это все вымыть. А хочешь, капельницу поставлю? Почистим тебя?
Неопределенно пожимаю плечами. Можно и капельницу...
– Массимо, – осторожно зовет Лука, – скажи... Так ты сорвался?
Я киваю. Он больше не спрашивает. Только дотрагивается до плеча.
– Помни, что тебя подставили, Макс. И ты это знаешь.
Я знаю. Знаю.
Только от того, что я это знаю, легче почему-то не делается.
* * *
– Мне нужно найти наших. У тебя много тех, кто-то остался на связи? – спрашиваю Луку, когда собираюсь уезжать после капельницы.
– Пара человек наберется, не больше. Остальные разбрелись. Но если ты попросишь, я могу поискать...
– Я попрошу.
– Массимо, ты уверен, что хочешь в это лезть? – Лука смотрит внимательно. – Кто бы это ни был, они знали, что делают.
– Теперь и я знаю.
– Планируешь мстить?
– Я планирую всего лишь восстановить гармонию вселенской справедливости. И мне нужны те, кому я доверяю.
Он понятливо вздыхает.
– Тогда собирай свой ад дальше.
* * *
Сажусь на камень. Море передо мной тяжелое, как свинец, расчерченное волнами. Серое, вязкое, глухое. Ни одного паруса. Только я и горизонт.
В голове пульсирует: «Два-три часа». Лука сказал – по концентрации это значит, что вещество попало в кровь за два, может, три часа до того, как я сорвался.
Закрываю глаза. Где я был в это время?
Кто-то позвал меня в особняк. Я помню. Сказали: «Тебя донна Луиза зовет».
Я и пошел. Она сидела у окна. Налила чаю, улыбнулась.
«Ты плохо выглядишь, Массимо. Может, нервы? Пей. Это помогает».
Я выпил.
Вот и все.
Блядь.
Лука сказал, это не аптечная херня. Это что-то лабораторное, сделанное на заказ. Подлить его в чай – плевое дело. Особенно если ты – жена дона.
Руки опускаются, я не чувствую пальцев. Только гул в ушах, и заглушающий шум моря.
Меня сдали. Не враги. Свои.
Интересно, крестный... он знал?
Все же ясно как белый день. Эта свадьба изначально была ловушкой для Джардино. В нее не поверила ни одна, ни другая сторона. И как только с их стороны поступил сигнал, началась бойня.
Я должен был сыграть ключевую роль – зарезать у всех на глазах невесту из клана Джардино. Чистого невинного ангела. Может еще на кого-то начать кидаться.
Я же контуженный, кто нас знает, что там у нас в бошках больных...
Но никто не предполагал, что Катя в белом платье сработает триггером. И что вместо того, чтобы ее убить, у меня закрутятся, завихрятся совсем другие мысли.
Никто не знал, что я ее люблю...
Катя. Проклятая свадьба. Я не должен был ее там видеть. Не должен был вообще ее видеть.
Все сходится слишком идеально. Слишком точно.
Меня подвели. Накачали. Вывели на арену как быка на бойне. А теперь, видимо, хотят, чтобы я исчез.
Но я не исчезну.
Смотрю на горизонт. Тихий и гладкий, будто ничего не произошло. Но внутри меня совсем другое море – черное, безднонное. Жуткое.
И в этом море я начну рыть яму. Ниже дна. Для тех, кто все это начал.
* * *
Телефон в кармане мелко вибрирует. Достаю. Имя на экране – Дон Марко.
Молча смотрю на него. Гудит, вибрирует. Кусаю губу до боли.
Провожу пальцем по экрану. Прикладываю к уху.
– Да.
– Массимо! Малыш, где ты? – в голосе звучит тревога, граничащая с истерикой. Настоящая или наигранная – не понять. Он умеет играть голосом. – Ты исчез. Я уже обзвонил всех. Ты в порядке?
Пауза.
Я не отвечаю. Только дышу.
– Массимо?.. – повторяет он, уже осторожнее. – Малыш, ты меня слышишь?
Смотрю на море. Камень подо мной холодный, острый. В голове встает лицо Луизы. Кухня. Чай. И все дальше – как в тумане.
– Я слышу, – говорю, – конечно я вас слышу, синьор.
И когда он перестанет называть меня малышом? Когда я стану таким старым пердуном как он?
– Где ты, черт побери? Я волнуюсь! Что ты себе позволяешь?! После всего, что произошло…
– А что произошло, дон? – тихо спрашиваю. – Может, вы расскажете?
На другом конце тишина. Я слышу, как он выдыхает. Глухо. Сдержанно.
– Ты плохо выглядел. Мы переживали. Я… Я хочу помочь, в конце концов.
Я отрываю телефон от уха. Молча смотрю на экран, а затем медленно сдавливаю руку.
Пластик трещит. Он не ломается, но корпус начинает гнуться. Бросаю его обратно в карман.
Если дон в этом замешан, он и сам для меня как этот хрупкий пластик.
Раздавлю так же. Без соплей. И без жалости.
Катя
– Что с ней? Катарина, Катарина, проснись! Открой глаза!
Меня трясут за плечи, светят лампой в глаза.
– Быстро позовите Андреа, кажется, у нее интоксикация.
Андреа штатный врач. Он на прикорме у Джардино, поэтому появляется практически молниеносно, как только его позвали.
Поднимает веки, светит фонариком в зрачки. Говорит быстро и тихо, но у меня оба родителя были медики. И я даже из назначений понимаю, что со мной происходит.
В принципе, я и без них догадывалась, еще когда на свадьбе «поплыла».
Слишком настойчиво мне подсовывали водичку с лаймом и мятой тетушки, когда одевали к церемонии. Прямо в руки стакан всовывали, хоть я не хотела много пить. Еще и шутила.
– Что я буду делать, если мне там в туалет захочется, тетя Анриетта?
– Потерпишь, Катарина, зато не получишь тепловой удар, – тетю Анриетту смутить было трудно. И я пила глоток за глотком.
Мне подмешали какую-то дрянь, чтобы я, когда начнется бойня, была ослаблена и не могла защищаться. И убежать тоже не сумела.
Джардино не могли позволить себе рисковать. Им нужно было, чтобы наверняка. В любом случае, все можно было свалить на Фальцоне.
Тогда они бы унаследовали албанскую землю.
– Ее надо срочно прокапать, – говорит доктор Андреа.
– А что, если, – слышится чей-то заискивающий голос и тут же грозный Элены.
– С ума сошли? Чтобы любая экспертиза это показала? Капайте немедленно, Андреа. Чтобы и следа не осталось.
– Дайте ей воды, ей надо много пить, – говорит доктор.
Я сама знаю, что надо. Чтобы вымыть все то, чем меня опоили.
Но сил нет, и давать понять, что я слышала их разговор тоже не хочется.
Потом, пусть немного подействует капельница, и станет легче. Тогда.
В вену впивается тонкая игла, и вместе с первыми каплями физраствора и глюкозы по телу разливается тепло.
Дыхание выравнивается, мышцы расслабляются, веки смыкаются плотнее. Я как будто плыву по волнам – понимаю, что засыпаю, но и сознание не отпускает. Возвращает в день, когда мы в последний раз встречались с Анджело. С Ангелом.
Мне было пятнадцать, и мы в последний раз с мамой приехали на Сицилию.
Четыре года назад
Мама сомневалась до последнего. Дядя Никола был ее не самым близким родственником, но одним из по-настоящему любимых.
Она решилась в последний момент.
Я не хотела ехать. Слишком сильным был страх с последнего карнавала, и мама тоже не хотела, чтобы я ехала. Но сицилийская родня была возмущена.
– Ты и так растишь дочь вдали от фамильи, – выговаривала бабушка Лаура, – я годами не вижу внучку. Еще и с Никола не привезешь ее попрощаться?
Как будто дедушке Никола уже было не все равно, приеду я с ним проститься или нет.
Церемония проходила в фамильной часовне – старинной, с выложенным мрамором полом, сводчатым потолком и витражами, сквозь которые пробивался мягкий золотистый свет.
Воздух пах не воском, а ладаном и свежими цветами. У алтаря стоял гроб из темного дерева, отполированный до зеркального блеска, с золотыми ручками и гербом рода.
Мы сидели в строгом порядке – сначала мужчины, потом женщины. Старушки вытирали глаза кружевными платками, тетушки всхлипывали и обходились салфетками.
Я сидела рядом с мамой. Она тоже плакала, а я нет, хоть мне и было очень жаль дедушку Никола. И было стыдно, что я не плачу.
Но кроме тихой грусти я ничего не чувствовала. Просто сидела и думала, почему люди умирают? Как, наверное, было хорошо, если бы все жили вечно!
Когда священник начал читать молитву, послышался скрип двери. Сначала просто скрип. Потом – глухой удар. Затем – крик.
Люди обернулись. В проеме показались силуэты в черных масках. В здание часовни ввалились мужчины с оружием.
– Назад! Все назад!
Первый выстрел раздался в потолок. На мраморный пол посыпалась пыль и крошка. Кто-то громко и надрывно закричал. Мамина рука резко дернулась, я упала на колени между скамьей и стеной.
– На выход! Быстро!
Это уже командовали наши.
Люди бросились в проход, кто-то споткнулся, кто-то накрыл голову руками. Ваза с белыми лилиями полетела на пол.
Я подняла голову. Маму оттеснили и продолжали теснить дальше. Один из наших вытащил пистолет, и началась стрельба.
– Катя! Где Катя? Где моя дочка? – кричала мама.
Ее не пустили обратно. Один из наших схватил ее и вытолкал из часовни. Я пыталась подняться, но в этот момент на меня навалилось тяжелое тело.
Мои руки в один миг оказались заведены за спину, я сама была поднята за локти.
– Тихо. Молчи, – раздался над ухом шепот, и я замерла.
Меня затолкали в темную нишу за алтарем – в ризницу. Мужское тело заслонило меня полностью. От него пахло табаком, немного потом и немного мужским одеколоном. Но это не было неприятно, скорее, непривычно.
– Не бойся. Просто молчи...
И я молчала.
Стрельба гремела за стенкой. В темноте я видела его руку. Из-под длинного рукава футболки выглядывала татуировка. Тонкая змейка в виде браслета.
– Ты?.. – прошептала я, чуть не задохнувшись от волнения. – Это опять ты?
Он молчал. Только дыхание стало глубже.
– Я помню карнавал. Ты меня спас. Тебя зовут Анжело. Ангел...
Я замолчала, потому что он закрыл мне рот ладонью. Не грубо, но прижал сильно, потому что совсем рядом возле ризницы остановились двое.
– Здесь точно никого нет, Паоло?
– Да вроде нет.
– Тогда уходим.
Ангел сильнее прижал меня к стене. Я слышала, как у него бьется сердце. Часто, глухо, как у меня.
Снаружи раздался последний выстрел. Потом наступила тишина.
Наконец он отступил, отпуская. Нашел в темноте мою руку. Я схватилась за него.
– Ты куда? Ты же меня спас. Пойдем, я познакомлю тебя с мамой!
Скорее почувствовала, как он качает головой. Отпускает руку и выходит из ризницы.
Я оставалась стоять в темноте пока меня там не нашел падре Грациано и не вывел наружу к маме.
