Текст книги "Снежный великан"

Автор книги: Сьюзан Креллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 10 страниц)

ГЛАВА 12

Отец Адриана утверждал, что в рождественские дни у тебя вдруг обнаруживается больше друзей и родственников, чем за целый год. Люди, о существовании которых даже не подозреваешь, вдруг вылезают из своих убежищ, звонят поздно вечером, присылают рождественские открытки, купленные на распродаже, и с этого момента врываются в твою жизнь. Коллеги отца, с которыми он весь год всего лишь здоровался в коридоре, теперь вдруг захотели пропустить с ним стаканчик, словно сразу после Рождества мир погибнет. Жители городка присылали родителям Адриана приглашения на глинтвейн, а от тех, чьи имена были знакомы только по адресной книге, неожиданно приходили торжественные заверения в дружбе. При этом Адриан знал, что его отец больше всего любил оставаться один и весь этот рождественский театр считал надувательством, а глинтвейн вообще называл особо тяжким преступлением против пьющей части человечества.

Вопреки мнению отца, у Адриана еще никогда не было так мало друзей и родственников, как сейчас, в эти ужасные рождественские дни. С тех пор как миссис покинула его комнату, Адриан окончательно исчез – даже он сам не мог бы сказать, где вообще находится.

Значит, это возможно – спрятаться от самого себя, окончательно исчезнуть. Просто уму непостижимо – ведь большинство не умеют делать даже такую простую вещь, как щекотать себе ступни и при этом смеяться.

Сразу после ухода миссис Адриан решил искать убежище. Его комната мало подходила для этого, так как он больше не чувствовал себя в ней уютно. Но бесспорно, она была самым надежным местом на земле, так как даже мать Адриана не могла заставить себя войти туда в его отсутствие.

В обычных обстоятельствах она не позволила бы клочкам бумаги пролежать на ковре и дня – при первом удобном случае набросилась бы на них и все убрала, а потом еще бы пылесосила ковер, минимум час. Но теперь ей было все равно, она оставила комнату сына на произвол бумажной судьбы и лишь изредка тайком забирала из кучи шмоток, валявшихся в углу, ту или иную грязную вещь, чтобы незаметно постирать ее и сразу же положить в платяной шкаф. Казалось, она и правда думала, что Адриан не замечал этого.

А его отец? Он и так не часто заходил в комнату Адриана. Он был самым уживчивым человеком в их городке и всегда старался держаться особняком и ни во что не вмешиваться. В последние выходные он всякий раз делал вид, что ему ничего не известно о сложившейся ситуации. Он даже привез Адриану новые фотографии пассажиров, а когда его собственный сын рявкнул на него из-за какого-то пустяка, он лишь слегка нахмурил лоб и перешел к своему обычному распорядку выходного дня.

Отец всегда был спокойным и умиротворенным, как домик в горах. Во время семейных праздников он первым отправлялся спать: по его словам, он лучше засыпал, если издали доносились голоса. Еще он любил чрезмерно блестевшие спортивные брюки для бега трусцой, а также пятничные вечера: приехав домой, он открывал почтовый ящик, и оттуда в его натруженные руки высыпались тысячи писем. Между родителями Адриана существовала негласная договоренность, и никогда в жизни отец не признался бы, что видел свою жену насквозь и давно знал, что она всю неделю вытаскивала письма, чтобы по пятницам снова забить ими до отказа почтовый ящик. И Адриан давно понял, какой его отец на самом деле.

Легкий на подъем. Тяжелый на весах.

Совсем не тот человек, на которого можно было бы положиться во время светопреставления.

Через день после того, как миссис покинула комнату Адриана, он наконец понял, где сможет спрятаться. Точнее – как. Поскольку для него нигде не нашлось подходящего места, ни одного.

И тогда он решил спрятаться в пути.

В постоянном движении.

Хотя бы в самые опасные часы – после уроков.

Каждый вечер он неустанно бродил по улицам городка, поднимался на заснеженные холмы или брел вдоль проселочной дороги – только бы не останавливаться, ни в коем случае. Иначе станешь заметным, привлечешь внимание – нет, шагать дальше и дальше по снегу, по чужим следам и нехоженым тропам, прислушиваясь к хрусту и треску льда под ногами.

Только часы, которые Адриан проводил под падающим снегом, были для него более-менее сносными – они позволяли ему забыть неприятные замечания учителей.

Адриан, зайдешь после урока?

Твоя успеваемость, твое участие в работе класса, твое лицо.

Скажи, если я могу тебе чем-то помочь.

Все это можно было бы перевести не иначе как:

Адриан, послушай, почему ты больше не такой надоедливый, как раньше?

И всякий раз после этих фраз, по вечерам после уроков, Адриан пробивался сквозь снег, сквозь беспорядочно падавшие снежинки, сквозь вечерний воздух, который пах дымом и прежней жизнью и в то же время ничем. Два или три раза он даже прошел мимо Дома Трех Мертвецов и не остановился – лишь бросил быстрый взгляд на освещенные окна второго этажа, за которыми скрывалась тайна.

Как-то в одном из окон он увидел ее – Тамар: она нагнулась, потом выпрямилась, заметила его на улице и тотчас задернула шторы. В этот момент она выглядела явно испуганной, и Адриан испытал нечто похожее на наслаждение. С гордо поднятой головой он, временно не сломленный, удалился от Дома Трех Мертвецов, снова растворившись в снежной круговерти, спрятавшись в движении.

А иногда он думал о Снежной королеве, думал о Герде, которая, как и он, пробивалась сквозь снег, но ни от кого не убегала. Он хорошо помнил, что тогда читала им вслух миссис: «А мороз был такой сильный, что она могла видеть свое собственное дыхание», – нет, Герда ни от кого не убегала, вовсе нет, она не пряталась, могла подолгу стоять перед зеркалом и не бояться быть высмеянной собственным долговязым изображением. Просто она отправилась в путь, потому что хотела вернуть кого-то, кто покинул ее.

К счастью, Адриану не нужно было думать ни о чем подобном – все равно он не мог вернуть Стеллу, когда бежал по скрипучему снегу. Ему не нужно было напоминать ей о клятве или о самом себе.

Метр девяносто плюс четыре.

Иногда Адриан уходил достаточно далеко и тогда резко останавливался, потому что слышал за собой чьи-то шаги и чувствовал это.

Чувствовал всего лишь мгновение, но очень явно.

Как.

Как сильно ее.

Как сильно ее не хватало здесь.

Потом он всегда быстро шел дальше, сквозь ужасный и приятный холод, по лыжне и по нетронутому снегу, на котором все, абсолютно все было видно. Время от времени Адриан зажмуривал глаза, будто таким образом можно было забыть рождественские праздники последних лет, рисунки для Стеллы и ее подарки, которые всегда были огромными.

Этого больше не будет, ничего больше не будет – совершенно ясно. И может быть, Адриан прятался вовсе не от Стеллы, миссис или своей матери, а прежде всего от неумолимо приближающегося Рождества, которое было тем ближе, чем чаще транслировали по радиоприемнику на кухне песню «I`am Driving Ноте for Christmas»[4]4
  «Я еду домой на Рождество» – песня британского исполнителя Криса Ри.


[Закрыть].

Раньше, когда жизнь была такой, какой она и должна быть, Адриан часто задавался вопросом: почему певец ехал домой на Рождество на машине? Ведь он с легкостью мог бы приобрести самолет на деньги, которые заработал на этой песне. Адриан размышлял, есть ли в мире хоть один человек, который считал эту музыку прекрасной? Однажды он даже попытался предположить, какое бы чувство возникло у того, кто очнулся после сорокалетней комы и впервые услышал эту песню, – не подумал бы он: «О, послушай-ка, совершенно новый музыкальный жанр»?

В этом году Адриана волновали совсем другие вещи. Он сидел на кухне и молча медленно ел, впервые за целый день; а радио пустословило на рождественские темы еще громче, чем в прошлые зимы, – возможно, оно старалось заполнить тягостное молчание сентиментальными рассказами и слащавой музыкой.

С каждым днем Рождество становилось все ближе и ближе и совсем не думало о том, чтобы обойти их городок стороной или спрятаться под всем этим снегом, который без конца падал с неба.

В Адриане крепла уверенность, что одного подарка он на этот раз не получит; с каждым днем он убеждался все больше, что и он сам ничего не приготовит для Стеллы. Ему ничего не оставалось делать, как терпеливо сносить слишком сладкие ароматы рождественской ярмарки, нырять в холод, как в зимний пруд, шагать по снегу замерзшими ногами, все дальше и дальше, и однажды утром проснуться и понять, что уже слишком поздно.

Понять: отсрочки не будет, пощады ждать не стоит.

Двадцать четвертое декабря, все ясно.

Оно наступило.

На это указывали две вещи. Во-первых, рождественские ясли с множеством действующих лиц – безвкусно и заурядно. Во-вторых, низкорослая елочка, которую всегда украшали за несколько дней до Рождества.

Однако для матери Адриана елка была абсолютно ничем в сравнении с деревянной публикой, окружавшей новорожденного Иисуса; вот почему она с полным самозабвением расставляла главные действующие лица в рождественских яслях только утром двадцать четвертого декабря: Мария и Иосиф, вол и осел, несколько волхвов и пастухов, овцы с собакой, аляповатый ангелочек и слоненок с отломанным хоботом и, наконец, сам виновник торжества.

Мать Адриана была единственным человеком в их семье, кто по собственной воле ходил в церковь и знал наизусть церковные хоралы «Хвала Иисусу Христу» и «Во веки веков, аминь». Очевидно, она простила этого Бога, который так и не сделал ее меньше ростом, и продолжала ревностно верить в Него. И напротив, отец Адриана держался подальше от всего, что хоть как-то было связано с «Хвалой Спасителю» и с Иосифом и Марией.

Ну, по крайней мере, старался держаться подальше.

Еще одним доказательством наступления мучительного Рождества было то, что двадцать четвертого декабря отец Адриана всегда что-нибудь менял в традиционной композиции семейных яслей, например переставлял фигурки. Так, однажды он поместил рядом с младенцем Иисусом двух волхвов, в то время как Мария и Иосиф были вынуждены терпеливо ждать своей очереди рядом с волхвом, последним прибывшим с Востока. В другой раз он даже подложил под зад одной из овечек изюм и как-то заменил ничего не подозревающего пастуха садовым гномиком, купленным по дешевке. Каждый год он превосходил самого себя и, вероятно, еще за несколько месяцев до Рождества основательно обдумывал свои действия. Обновленные ясельные сцены всегда были созданием изощренного ума человека с отличным чувством юмора.

Удивительно, но каждый раз мать Адриана делала вид, что не замечает очевидных изменений в вертепе, хотя до мельчайших подробностей знала, как должны располагаться фигурки. По-видимому, кроме пятничных писем между родителями была еще одна негласная договоренность, и это всегда забавляло Адриана.

Как только отец переделывал ясельную композицию, Адриан понимал, что время пришло. Всего лишь через несколько часов к ним в гости придет семья Мараун с шампанским, минеральной водой и апельсиновым соком, словно уже наступил канун Нового года или конец чего-то другого.

Просто так было всегда. Ежегодная встреча двух семейств была такой же обязательной для гостиной в доме Адриана, как новогодняя елка или рождественские ясли Иисуса. По всей видимости, это была идея матери Стеллы, но точно уже никто не помнил – да и зачем? Ведь эта ежегодная традиция радовала всех, даже мать Адриана, хотя она все еще не была довольна миссис Элдерли на все сто процентов. Семья Мараун оставалась у них совсем недолго, самое большее час. Тем не менее этот час всегда был самым счастливым за все рождественские праздники. Это было время Адриана и Стеллы, которое они проводили в его комнате, бесконечно далеко от праздничных, слегка подвыпивших голосов остальных.

Они обменивались подарками, разговаривали или просто сидели; удивительно, но и в другие дни (до недавнего прошлого) они часто делали то же самое: просто сидели в его или в ее комнате. Однако встречи на Рождество являлись чем-то особенным, почти запретным и неслыханным: блеск глаз Стеллы, предназначенный только ему, – теплый пункт в программе праздника, в остальном такой же скучной, как и выдумки отца в этом году.

Впервые за всю свою карьеру перестанов-щика фигурок отец не особенно утрудил себя. Вероятно, идея новой композиции пришла ему в голову совсем недавно, за обедом или в пыльном кабинете, и оказалась ни веселой и ни хорошей – вообще никакой, как и все эти рождественские дни.

Нет, правда.

Отнюдь не шедевр.

На этот раз он просто опрокинул Марию и Иосифа рядом с яслями Иисуса, чтобы ночью родители могли лежать рядом бок о бок со своим сыночком. Они выглядели как две упавшие фигурки – немного жалко и немного не на своем месте. Но это было совсем не оригинально. Тем не менее рождественские ясли были освящены и одно являлось несомненным.

Самый несчастливый час года почти пробил.

ГЛАВА 13

– Входите, – сказала мать Адриана. – Да вы совсем продрогли! Ну же, входите, а то посинеете от холода.

Замерзшие один за другим вползали в дом: пропахшие эвкалиптом дедушка и бабушка со стороны отца, бабушка со стороны матери, у которой уже не было мужа, но зато было до смешного много снежинок на шляпке, и наконец тетя Адриана, сестра его матери, ни на один сантиметр не превышавшая среднего роста.

Сколько Адриан себя помнил, эта разношерстная компания каждый год приходила к ним в гости на Рождество и обычно вскоре после приветствия Адриан и отец удалялись на кухню, чтобы в течение нескольких минут многозначительно закатывать глаза.

Иначе они бы не выдержали этого рождественского общества: традиционного кекса с изюмом, такого же сухого, как и разговоры бабушек и дедушки о тазобедренных суставах, долгих часов, которые верующие члены семьи проводили в церкви, и точно такого же бесконечного ожидания, пока все гости наконец не исчезнут.

На этот раз Адриану не пришлось закатывать даже один глаз и прерывать некоролевскую церемонию приветствия, что он делал в прежние времена. Все равно с прежними временами его ничто больше не связывало. Как робот, Адриан пожимал руку каждому гостю: у дедушки она была твердая и морщинистая, у его жены – слабая, у другой бабушки – намазанная кремом и, наконец, у тети – вялая, словно дохлая рыба.

Потом он еще слишком долго стоял у входа, засунув руки в карманы, и ничего не чувствовал. Позже, в гостиной, он сидел на диване, забаррикадировавшись газетой с программой передач, которую перелистывал с пустым взглядом; он смирился с надтреснутыми голосами бабушек и дедушки, с минутами, растягивающимися, словно капли меда, с запахом кофе, с присутствием стариков и тети и даже с рождественским кличем матери, приглашавшей всех к столу.

Она снова разговаривала с Адрианом вот уже неделю – и даже больше, чем это было необходимо: четыре-пять фраз в день. Великодушно отмеренная порция, если учесть, что Адриан отвечал всегда односложно, роняя маленькие словесные капли, которые тут же испарялись. Вероятно, мать специально готовилась к этому рождественскому вечеру, чтобы никто не заметил тягостного молчания, царившего в их доме, чтобы она могла без запинки сказать: «Адриан, подай мне сахар» или «Адриан, помоги бабушке».

Очевидно, ей пришлось заново учиться разговаривать с собственным сыном. Она смахнула ржавчину с давно ненужных материнских слов, и каждый день Адриан чувствовал, как в течение нескольких секунд она просто смотрела на него.

Даже если это было бессмысленно.

Даже если все было бессмысленно для него.

И когда в перерыве между двумя кусками кекса он услышал голос тети, он подумал, что ее слова не имеют к нему никакого отношения – какая разница, о чем спрашивают какие-то опрысканные духами тети. И действительно, она только смотрела на него, но обращалась ко всем присутствующим.

– Ну? – спросила она с едва заметным лукавым блеском в глазах. – Как дела? У него уже есть подружка?

И Адриан весь покраснел, внутри и снаружи, его чуть было не стошнило – прямо в рождественские кофейные чашки, Адриан Тайс, незабвенный, хотел умереть, и плакать, и спать, и никогда больше не возвращаться (все равно откуда); красный как рак, он молчал, а его тетя прокуренным голосом сама ответила на свой вопрос:

– Да, парнишка, женщины – это не про тебя, пока вы далеки друг от друга, верно?

Старики из вежливости посмеялись, отец Адриана неловко присоединился к ним, и только мать уставилась на свою кофейную чашку и ничего не сказала.

Но тетя не остановилась: в ней всегда было что-то безжалостное, и она тщетно пыталась это спрятать под облаками духов и слишком пестрыми платьями.

– Парнишка, – сказала она, – да у тебя, наверное, и времени не остается на женщин, а? То и дело приходится записываться на прием к эндокринологу?

Мать Адриана намеренно громко уронила ложку на стол, и ее сын мог предположить, что с большим удовольствием она бы швырнула эту ложку – а еще лучше весь набор столовых приборов – сестре в голову. Отношения между ними и без того оставляли желать лучшего, прежде всего потому, что мать Адриана была выше сестры на полторы головы. И хотя она смогла простить Бога, так и не остановившего ее рост, она все еще обижалась на сестру за то, что та была нормального роста и не унаследовала гены своего огромного, уже усопшего и превратившегося в пепел отца.

– Ирена, – сказала она с жалобным лицом, так как выглядеть строгой у нее не получалось. – Ирена! Не сегодня!

– Но ведь Адриан сам хотел… должен был… эту гормональную терапию…

На этот раз матери Адриана удалось отразить во взгляде хоть что-то похожее на презрение:

– Парень… еще не готов. Он должен беречь себя.

Она буквально выдавила из себя эти слова и поспешно добавила:

– Так, а теперь ешьте, нам уже пора в церковь.

И Адриан подумал: «Парень». Противоположность Метру девяносто.

Он не мог даже предположить, о чем в этот момент думали остальные, – все молчали, пили кофе и не знали, куда деть свои празднично-помрачневшие взгляды. Только отец Адриана попробовал рассказать сложный для понимания анекдот, типичный для профессора истории: что-то связанное с нацистским приветствием и воспалением локтевого сустава – профессиональным заболеванием теннисистов. Но никто за столом не засмеялся, все поглощали рождественский кекс, запивая его кофе, и Адриан заметил, как лицо отца покрылось красными пятнами – так происходило всегда, когда его шутка не имела успеха.

Позже, когда мать, тетя и бабушка Адриана отправились в церковь, он пошел на кухню, встал на своих натруженных длинных ногах у двери, ведущей на террасу, и сделал то, чего не делал уже целую вечность.

Он посмотрел в сторону соседнего дома.

На кухонное окно семьи Мараун.

Он всегда сожалел, что нельзя было увидеть, кто прямо сейчас находился на соседской кухне: дома-близнецы просто не были созданы для подобной слежки. Вот и теперь он не смог рассмотреть ничего, кроме слабого света в окне: возможно, миссис снова читала по ошибке извещения о смерти, или псевдосестра, приехавшая на Рождество, воровала ванильную сигаретку, или Стелла сидела за кухонным столом и округлым почерком выводила надпись на ярлычке к подарку: «Для миссис»; а может быть, она вообще ничего не писала – просто сидела за столом и черпала ложечкой шоколадный крем из стаканчика. Предположим, Стелла…

Стелла.

Стелла Мараун.

Среднего роста – ее больше нет.

Нет;

Адриан стоял у двери и думал о том, чего больше никогда не будет: об огромных подарках Стеллы, об уродливой комнатной пальме из пластика, о гигантской трехсотграммовой плитке шоколада с кусочками печенья внутри, об огромном постере с Кинг-Конгом и о самом приятном – компакт-диске, полученном в позапрошлом году.

Они сидели на ковре в его комнате и обменивались подарками, и Адриан впервые решился вручить Стелле рисунок ее собственной ладошки; в свою очередь, та дала ему крошечный пакетик – слишком маленький, чтобы считаться огромным подарком.

Адриан, прижимавший ладони к стеклянной двери, снова увидел себя сидящим на полу рядом со Стеллой, которая указательным пальчиком гладила рисунок своей ладошки, а потом неожиданно резко повернулась к соседу, чтобы обеими руками взять его лицо и притянуть к себе.

Между ними осталось расстояние так и не состоявшегося поцелуя.

Самое большое расстояние из всех возможных.

И даже сейчас Адриан хорошо помнил, каким теплым было лицо Стеллы и как от нее пахло леденцами от кашля; и еще – он помнил волну страстного желания и страха, одновременно сладостную и причиняющую боль, лихорадочно бьющееся сердце. Позже он распаковал пакетик и нашел там этот компакт-диск, на котором было написано: «The Tallest Man on Earth»[5]5
  Самый высокий человек на Земле (англ.).


[Закрыть].

Это был псевдоним одного певца[6]6
  Речь идет о шведском певце Кристиане Матссоне.


[Закрыть], и хотя его голос был похож на надтреснутый голос Микки-Мауса, Адриан всю ночь слушал его песни, грустные и пробуждающие несбыточные желания. Однажды, поздно вечером, отец крикнул через закрытую дверь: «О, Боб Дилан, великий певец!» – и это заставило Адриана рассмеяться, но песни так и остались печальными. Слушая каждую из них, Адриан замечал, что он сам не грустил. Он, Адриан Тайс, которого едва не поцеловала Стелла Мараун – она держала его за щеки, дышала ему в лицо и осторожно втолкнула его в новый, неизведанный мир страстей.

Стекло.

Оно было холодным.

Адриан почувствовал, что стучит в дверь: бьет ладонями по стеклу и не плачет – просто у него аллергия на домашнюю пыль, на рождественский кекс. Аллергические слезы текли по подбородку, но он смахивал их – и бил, бил по двери; и черт побери, потом она пришла бы без единого слова, черт побери, потом она пришла бы без подарка, потом, а сейчас… сейчас она притягивает к себе лицо другого.

На террасе лежал толстый слой только что выпавшего снега, на нем не было ни следа. Сейчас стояла ясная погода, но утром по радио рекомендовали отказаться от пикников, от купания в ледяной воде и от костюма Санта-Клауса с короткими рукавами, так как ожидался самый холодный день в году, минус столько-то градусов. Но какое Адриану дело до холода и неудачных шуток радиоведущего!

Никакого.

Сегодня он все равно не выйдет на улицу: в сочельник это не очень хорошее укрытие, даже если идти очень быстро. Первую половину дня Адриан бродил по городку, по проселочным дорогам, по окрестным холмам, и уже тогда он ощутил самый холодный холод, он ужасно замерз даже в шапке и с шарфом, – нет, сегодня он все равно больше не выйдет на улицу.

Из гостиной до него донеслись голоса. Кажется, отец и его родители разговорились: с тех пор как остальные ушли в церковь, дома то и дело кто-то смеялся или весело повышал голос, кроме того, какие-то рождественские хоры провозглашали свои послания, разносившиеся по всему дому: ра-дуй-ся, ра-дуй-ся! Но Адриан совсем не радовался, Адриан уже целую вечность не видел Стеллу.

Он открыл дверь, ведущую на террасу, – и тут же поспешил ее закрыть: его грудь и голову сковал страшный холод. Дверь дома семьи Мараун тоже быстро открылась и снова закрылась – ясно, она была не заперта. Адриан все еще ощущал ледяную руку холода на своем лице и продолжал с тоской смотреть на соседский дом.

Он так и стоял – долго, бесконечно долго. И время тоже остановилось: он смотрел – и ничего не видел, дышал – и не замечал, что дышит, и в какой-то момент позади него прокричали:

– Пойдем, пора дарить рождественские подарки!

Эти слова донеслись оттуда, где без него время продолжало свой бег, где стояла мать и где все остальные уродовали гостиную множеством пакетов и свертков.

Впервые в жизни Адриан не мог радоваться подаркам – и не только из-за того, что так и не простившая его мать выбирала их без любви. Прежде всего Адриан постоянно думал, как бы он встретился со Стеллой – самое позднее через полчаса. И вообще: увидятся ли они, перебросятся ли парой фраз и добавят ли при этом: «Мы ведь уже когда-то встречались, помнишь?» Адриан стоял в гостиной и не понимал, какой была бы их встреча после всего, что так и не произошло. И неожиданно он пожалел, что у него не было надежной связи с Богом его матери, иначе он тотчас бы попросил, чтобы тот забросил его все равно куда.

Хоть куда-нибудь.

Подальше отсюда.

А потом он услышал стук башмаков – кто-то стряхивал с них снег прямо на большую тряпку возле кухонной двери; он услышал стук башмаков, которые оставили на снегу между домами-близнецами первые за день следы. И тогда вошли они, гурьбой ввалились в гостиную: миссис Элдерли с сединой у корней рыжих волос, мать Стеллы с запахом ванильного крема на всю комнату, позади – Вейт и его дочь Оливия, псевдосестра, приехавшая на рождественские каникулы. Вместе с другими гостями они желали друг другу счастья, пили шампанское и апельсиновый сок, и из этой толпы, заполнившей комнату до отказа, невозможно было выбраться.

Адриан тоже стоял тут.

Стоял.

Ухватившись рукой за ветвь серебристой ели, оглохнув, чувствуя, как лицо покрывается красными пятнами, осознавая, что не придумал путей отхода – а теперь их нигде нет, нигде нет этого проклятого Бога! «Стелла! – мысленно крикнул он и почувствовал серебристую еловую боль в руке. – Стелла Мараун!» Но ничего не изменилось.

Стелла не пришла.

Как назло, псевдосестра громко объявила об этом – будто остальные были не в курсе. Манера говорить самые мерзкие гадости с приветливым лицом была у нее с самого начала, когда она только переехала с отцом в дом семьи Мараун; улыбка никогда не сходила с ее лица, особенно если она комментировала высокий рост Адриана.

Собственно говоря, именно она заставила Стеллу начать собирать сведения о высокорос-лых штуковинах. Вплоть до недавнего времени та регулярно снабжала Адриана информацией о самых высоких небоскребах и горных вершинах – чтобы он мог спрятаться за этими цифрами, чтобы ни одна псевдосестра на Земле не причинила ему боль. Но у Стеллы больше не осталось для него никаких фактов о высокорослых штуковинах, и псевдосестра могла совершенно спокойно отпивать маленькими глотками шампанское и потом провозгласить:

Стелла просит передать всем привет и наилучшие пожелания. К сожалению, она лишена возможности лично сделать это, но…

ну да, она…

– Успокойся, Оливия! – оборвала ее на полуслове миссис, но было слишком поздно: Адриан наконец со всей силы дернул ветку серебристой ели, которую все это время сжимал в руке. И хотя он не опрокинул дерево, один из коллекционных стеклянных шаров все же упал.

Ах, плевать на то, что не было путей отхода – теперь они появились: расталкивая гостей, Адриан пробивал себе дорогу сквозь толпу. Краем глаза он заметил, как его отец, пожав плечами, обвел всех взглядом. «Ну, конечно, – подумал Адриан, – ни на что другое он не способен, только и может быть приветливым и подкладывать изюм под зад овечкам». Ведь он понятия не имел, каково было в этот момент его сыну, – Адриан знал это и ненавидел его. Он ненавидел здесь все: свою мать, которая от испуга одним глотком осушила бокал шампанского, эту глупую ненастоящую сестру, ему были безразличны даже миссис и качающая головой мать Стеллы. Адриан выбежал из гостиной и с силой захлопнул за собой дверь.

В коридоре он в нерешительности остановился, в его ушах все еще звучал громкий хлопок закрывшейся двери. В самой гостиной было тихо, вероятно, все оцепенели от неожиданности – плевать, Адриан хотел поскорее уйти в свою комнату. Он сделал шаг, еще один – и не смог сдвинуться с места: дверь у него за спиной распахнулась, кто-то ухватился за его свитер, и не отпускал его, и…

– Черт, отпусти меня, – выругался Адриан.

– Только если не убежишь, – сказала миссис Элдерли.

Адриан повернулся к ней:

– Ты можешь просто оставить меня в покое?! Иди к Стелле, иди к своим безмозглым новым друзьям!

– Ты думаешь, Стелле хорошо живется, да? – спросила миссис и посмотрела на Адриана с некоторым пренебрежением.

– А что мне еще остается думать?

– Стелле тоже нелегко. Как ты себя ведешь? Что ты ей наговорил? Тебя нет рядом, ты просто пропал.

– Я не пропал! – напустился Адриан на миссис. – Это Стелла пропала!

– Ах, Метр девяносто!

Немного помолчав, миссис сказала:

– Если бы ты поговорил с ней. Если бы ты мог ей сказать, что ты в нее…

– Что я что? Послушай, прекрати. Прекрати!

– Адриан, все переживают за тебя. И у нас в доме, поверь мне.

«Они говорят обо мне?!»

Адриан почувствовал отвращение при мысли, что Марауны обсуждали его за кухонным столом, что они жевали, пили и время от времени приговаривали: «Да, этот бедный безобразный парень, он даже не может взять себя в руки», – и никак не могли понять, почему он себя так ведет. Возможно, иногда вместе с ними сидели люди, которые его вообще не знают, но тем не менее не упускают возможности вставить свое словцо: «Действительно, если одновременно у всех начнут сдавать нервы, к чему это приведет!»

– Не могли бы вы обсуждать что-нибудь другое?! – крикнул Адриан. – Ведь вы ничего не понимаете! А до вашей Стеллы мне вообще нет никакого дела!

Адриан хотел отвернуться, но миссис крепко держала его за свитер, возможно для того, чтобы тот стал по-модному растянутым.

– Поговори со Стеллой, – сказала она. – Поговори наконец! Метр девяносто, пожалуйста.

Адриан вырвался, быстро вбежал в свою комнату и уже хотел снова громко хлопнуть дверью. Но в последний момент он придержал ее и закрыл осторожно, почти утешившись тихим щелчком.