Текст книги "Снежный великан"

Автор книги: Сьюзан Креллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 10 страниц)

ГЛАВА 8

Не плакать. Просто лежать на полу: словно покойник, ощущать под собой слишком тонкий ковер и холод, царящий повсюду, может быть, рычать – но только коротко, дрожать и сквернословить, из последних сил встать и начать крушить всю мебель, но не плакать, только не плакать: слышишь – ни в коем случае не плакать. Запах лука из кухни, голос матери у телефона, тихий и ниоткуда, собственное сердце – как оно устало аплодирует: сердечно поздравляю, прежде всего здоровья’, и снова холод, снова запах лука, и – нет, лучше не вставать, ни за что не вставать, ни за что не плакать.

Стоп.

Довольно.

Пожалуйста.

Пожалуйста, нет.

Адриан скрючился, превратившись в полумесяц, в темный бесполезный наклонившийся серп; он чувствовал, как кровь устремилась вниз, в правую половину головы, лежащей на твердом полу. Его плечо, правое бедро (там, где ремень), кости и ушибленная нога – все, все болело. И если бы сейчас мимо него пробежал еж, который показал бы ему, как впасть в спячку и целую зиму быть невидимым, – да Адриан тотчас бы согласился на это. Выключить свет – и до скорого! Он проснулся бы только через несколько месяцев, облепленный листьями и перепачканный землей, но целый и невредимый; весной он бы зевнул и понял, что сумел пережить все трудности – во сне он бы привык ко всему. Он бы забыл Дато и измученный взгляд Тамар, а еще и Стеллу Мараун, и…

Забыть Стеллу.

За-быть.

Забыть что-то, кого-то.

Не вспоминать больше о чем-то, о ком-то. Я забуду.

Забудь!

Внезапно Адриан повернулся на спину и разглядел на потолке отблески хмурого дня, который уже клонился к вечеру, а кроме этого – комнату Стеллы с горой шмоток (где-то здесь лежал ярко-красный обтягивающий свитер, ожидавший своего выхода). Адриан увидел Тамар, расплывчато и нечетко, заметил себя – потерявшего самообладание парня, который оказался слабее всех остальных. Он смотрел на этого разгневанного высокорослого монстра, и – нет, он ему совсем не нравился: ни его лицо, ни все остальное. В такого человека никто и никогда бы не влюбился и не стал бы ради него раздумывать, что надеть. Так было и сейчас: Адриану был отнюдь не по душе этот юноша. Этот юноша.

Четырнадцати лет отроду, ростом метр девяносто плюс четыре сантиметра.

Лежащий здесь, на полу, на спине. Устремивший взгляд вверх.

Смешное сердце, которое тяжело падало вниз.

И Адриан закрыл глаза: он не хотел больше смотреть на этот пасмурный день, вспоминать ярость, охватившую его за кухонным столом и клокотавшую, как чай Тамар. Он ничего больше не хотел видеть – но тем не менее он увидел ее, Стеллу Мараун, в возрасте десяти или одиннадцати лет: она сидела вместе с ним в гостиной в тот вечер Великого четверга, когда его матери пришлось задержаться на работе. Адриан расположился на диване, а Стелла развалилась поперек кресла, ее ноги свешивались с подлокотников. По совету отца Адриана они смотрели повтор старых криминальных сериалов, в которых главными подозреваемыми были в основном женщины с курчавыми волосами и нарумяненными щеками.

В такие вечера Стелла всегда запихивала в себя невероятно много сладостей, и Адриан мечтал, чтобы от них она подросла хотя бы на несколько сантиметров – просто так, в промежутке между двумя раскрытыми серийными убийствами. Вообще-то в то время Адриан уже понимал, что Стелла не будет просто так расти вместе с ним – в отличие от всего остального: его рук, ног, волос и мужества. Конечно, было очень глупо верить в подобные вещи, но он пока еще надеялся на сладости. Однако все было тщетно: Стелла Мараун ни на миллиметр не приближалась к Адриану. Она была и оставалась – если взглянуть по вертикали – девочкой среднего роста, и ей можно было только позавидовать.

Вот такими были их криминальные вечера.

Это было даже в две тысячи раз лучше, чем сидеть на качелях с миссис Элдерли, так как Адриан оставался со Стеллой наедине. И никто не мог отнять у него эти минуты, никто не мог понять их – девочку и мальчика десяти или одиннадцати лет, которые находились где-то там, далеко. В те вечера во всем мире больше не существовало миллиардов людей – только они вдвоем. Дети, которые наизусть выучили знаменитые фразы из криминальных сериалов, носили спортивные брюки и были слишком взрослыми для своих испачканных шоколадом ртов. Тогда, еще до появления высокорослых штуковин, Стелла могла вдруг ни с того ни с сего спросить Адриана: «У вас нет детей, верно?»

И Адриан всегда знал, что нужно отвечать «Вовсе нет!».

На что Стелла с очень серьезным видом предлагала: «Мы двое сейчас немного пройдемся!»

А Адриан возражал, например, такой фразой: «Будет ли это допрос?»

А Стелла в ответ: «Завтра в девять явитесь в управление полиции!»

И Адриан: «Я знаю, это меня не касается, но у вас интрижка с таким-то?»

И Стелла: «Вы правы. Вас это действительно не касается».

Холодно, как же здесь холодно! Адриан с трудом открыл слипающиеся глаза, его веки были горячи, хотя все остальное в нем заледенело. Он продрог до костей и чувствовал спиной настоящую вечную мерзлоту. Хватит, подумал он и с большим трудом приподнялся. В этот момент Адриан вынужден был признать, что постарел лет на шестьдесят, пока лежал на полу. Кряхтя, как старик, он встал, тут же присел на край кровати и до колена закатал правую штанину.

Удар Стеллы.

Большое красное пятно.

Ярость, превратившаяся в синяк.

Он имел своеобразную форму и выглядел как ручное рубило или как Южная Америка на глобусе – заострялся книзу и был особенно красным где-то в районе Аргентины. Этот вечер. Дато. Тамар. Зачем Адриан вообще туда пошел? Он же знал, что дом на другой стороне улицы проклят, что все это время проклято. Он должен просто исчезнуть: «Пока, всего хорошего, Стелла, у меня все равно очень много дел, ты и не поверишь, как я сейчас занят».

Вопрос.

Почему Адриан во второй раз отправился в Дом Трех Мертвецов?

Вопрос.

Разве было недостаточно прошептать: «Я знаю, это меня не касается, но у вас интрижка с наглецом из дома напротив»?

Разве было недостаточно просто сказать «Стелла»?

Милая, милая Стелла.

Тот, из дома напротив, – он же не имеет о тебе ни малейшего представления, он же ничего не знает, вообще ничего.

Ведь его не было рядом с тобой все эти годы. Но нет, Адриан ничего не сказал. Вместо этого он, глупый, поплелся вслед за Стеллой, хотя миссис предостерегала его взглядом, и даже Тамар дала ясно понять, что он нежеланный гость.

Не сдаваться, даже после третьего выдоха.

Не признавать себя побежденным.

Если потребуется – смириться с синяком в форме Южно-Американского континента.

Ледяные взгляды.

Адриан резко встал, ни на что не опираясь: у него еще были силы, тело еще слушалось его – казалось, он даже стал моложе, совсем юным. Он подошел к письменному столу и увидел высокую стопку своих карандашных рисунков. Он отобрал их сегодня утром для художественного конкурса в школе, хотя последний срок отправления работ наступал только в феврале.

– Выполни, пожалуйста, одно из трех заданий:

1) Нарисуй плакат для следующего школьного концерта.

2) Напиши и нарисуй комикс на тему «У нас есть только этот мир».

3) Оформи серию портретов на тему «Жизненные ситуации».

Третье задание было самым главным и интересным. Как ни странно, уже несколько месяцев Адриан рисовал именно это – жизненные ситуации. Точнее – две из них. Благодаря дружеской поддержке отца и немецкой железной дороге он запечатлевал на бумаге бытовые сценки, связанные со счастьем и его противоположностью – Адриан не знал точно, как это назвать, но точно не несчастье.

Все началось весной, когда его отец три пятницы подряд не успел на электричку и был так разозлен и расстроен, что вытащил крошечный фотоаппарат и начал фотографировать других пассажиров на перроне, у которых прямо из-под носа тоже ушел поезд. Они раздоса-дованно и сердито оглядывались по сторонам.

Отец Адриана.

Он был больше двух метров ростом и больше двух метров в ширину (ну почти) – настоящий медведь, только значительно миролюбивее. В конце концов оказалось, что маленький цифровой фотоаппарат стал не чем иным, как его второй душой – нежной, маленькой и полной разных историй.

С тех пор отец начал фотографировать людей, в глазах которых еще отражались огни отъехавшей электрички, и Адриан решил, что будет срисовывать со снимков их лица. Он понимал, что смотрит на них глазами отца, и поэтому не был до конца уверен, можно ли считать такое занятие искусством. Но это и не имело никакого значения, second eye[2]2
  Смотреть чужими глазами (англ.).


[Закрыть] — даже если так, Адриан все равно будет рисовать.

Людей, которые опоздали на поезд.

Серия портретов, выполненная Адрианом Тайсом, бумага и карандаш.

Позднее – прикрепить титульный лист.

Позднее – может быть, написать «Для Стеллы».

Ах, хватит, хватит!

«Позднее» было так давно.

С тех пор отец работал вместе с сыном и постоянно привозил новые фотографии. Он держал серебристый фотоаппарат в огромных ладонях, как хрупкую птичку, и взволнованно показывал Адриану, какие люди сегодня не успели на поезд. В свою очередь, тот загружал фотографии в компьютер и всякий раз подолгу рассматривал незнакомые лица; он оценивал их подобно тому, как его отец иногда в течение минуты туда-сюда перекатывал во рту красное вино, прежде чем наконец проглотить.

Ближе к лету они расширили коллекцию сюжетов благодаря вышедшим из строя кондиционерам, из-за которых пассажиры, ругаясь и потея, порой ждали поезда в течение двух-трех часов. Но после десятков подобных фотографий отец заявил: «Достаточно, сынок, теперь я буду делиться с тобой счастьем!» И с этого дня он фотографировал нечто другое: радостных людей на перроне вокзала.

Тех, кто кого-то встречал.

Тех, кто кого-то провожал, но тем не менее был счастлив за уезжающих.

Адриан осторожно погладил рукой портрет, лежащий сверху, – лицо женщины, которая смотрела на кого-то и улыбалась одними глазами. Давай, нарисуй серию портретов на тему «Жизненные ситуации».

Это сказала Стелла.

Он показывал ей все свои работы, она знала каждый рисунок, иногда смотрела на Адриана с явно наигранной серьезностью и с неподдельной гордостью говорила: «Метр девяносто, продолжай в том же духе, когда-нибудь ты станешь великим художником! Чтобы жить тебе в здравии!»

Если бы все шло по плану, тогда бы Стелла обрадовалась: конкурсу, подходящей теме, всему. А теперь?

Теперь – порыв, вспышка. Навязчивое воспоминание, которому больше не было места в голове Адриана, снова настигло его. Он успокоился от мыслей о фотографиях и об отце. На несколько минут тот закрыл сына своей медвежьей полнотой от всего плохого. Но напрасно, сто раз напрасно: память ничего не упускает. Адриан сидел тут, за своим письменным столом, и вдруг со всего размаха ударил кулаком по бумаге – чтобы жить тебе в здравии). – ударил по одному и без того искаженному лицу – и тотчас пожалел об этом. Нет, подумал он и разгладил бумагу.

Адриану не стало лучше, но он знал, что делать. В самом низу, под листками с изображениями всех пропущенных поездов и непро-пущенных лиц, лежало еще кое-что. Рисунки кистей и ступней Стеллы – только не плакать! Он вытащил эти рисунки и увидел на них руки: сжатые кулачки, узкие ладони, коротко обрезанные ногти на тонких пальчиках, большие достают до кончиков средних или зажаты под указательными. Увидел он и узкие ступни: сползшие носки, голые пятки (значит, рисовал летом), пальцы, которые прижались друг к другу как шушукающиеся старые рыночные торговки. Только не плакать! Не думать о том, как Стелла сидела на корточках под письменным столом – уже целую вечность она так не делала.

И снова – внезапный жар, горечь, ярость, неконтролируемый гнев, злость на себя самого, на Стеллу, на всех и сразу – все то, что он впервые ощутил в Доме Трех Мертвецов.

Адриан взял рисунок голой ступни, мягкий и темный. Медленно он разорвал его сверху вниз – две половинки получились неровными. Потом еще один листок (нога в носке), и еще, и еще. С каждым разом его действия становились все смелее, а края обрывков – все ровнее. Он бросал рисунки куда попало. Ха! – если Стелле нужны новые, то пусть их нарисует грузинский наглец! И Адриан продолжил разрывать ладони и ступни, ступни и ладони; покончив с ними, он принялся за веселые лица, все лучше, чем плакать. Он разделался с двадцатью такими портретами, когда услышал, как его мать нерешительно постучала в дверь. Он положил чье-то улыбающееся лицо на стол и обессиленно подумал: «Нет!»

Было ясно, что она все-таки войдет. И вот она уже стояла в комнате – высокая, с осветленными прядями и слегка сутулой спиной, с безвольно опущенными вдоль тела руками, вместо фартука за поясом кухонное полотенце в клеточку. А из открытой двери в комнату подул холод. Ее очки еще никогда не казались Адриану такими уродливыми, а слова неподходящими – ведь в этот миг она, как нарочно, сказала:

– У тебя все лицо мокрое. Ты плакал?

Несколько секунд Адриан просто смотрел на испуганную мать, потом встал со своего стула и в два шага оказался прямо перед ней.

Поднял нос высоко-высоко.

Выдохнул.

Сделал глубокий вдох.

И закричал.

ГЛАВА 9

Еще во времена высокорослых штуковин Стелла никак не могла определить, какой шум самый громкий в мире: рев мусоровоза в семь часов утра, удары церковного колокола в шесть утра или пение псевдосестры в душе.

Чихание миссис?

Гудение двигателя самолета?

Стелла так и не смогла выбрать что-то одно, а ей всего-то следовало просто подождать – пару недель, а может быть, и целую вечность. Тогда она бы услышала самый громкий шум с начала всех времен.

Адриан и сам не знал, что способен издать такой дикий рев. Да и его мать была шокирована не меньше; как будто всю жизнь она считала, что ее сын может повысить голос лишь на несколько жалких децибел – до жужжания холодильника или шепота зрительницы во втором ряду партера. Адриан заметил, что в течение нескольких секунд лицо матери стало белым как снег, и, вместо того чтобы заткнуть уши, она схватилась за сердце.

Сердце.

Адриан знал, как потом ему будет больно из-за всего, что сейчас происходило.

Мать, которая защищала сердце от собственного сына.

Увидев ее в таком состоянии, он должен был что-то почувствовать, вспомнить о сыновьем долге или о чем-то в этом роде. Но тогда ему все было безразлично, он орал и орал:

– Проваливай, убирайся же отсюда, я не плачу, понятно?!

Он шумно растягивал слоги, делая между ними крошечные паузы:

– Про… ва… ли… вай!

Его глаза были выпучены, горло пылало, словно в него втыкали раскаленные иглы:

– Проваливай, вон отсюда, я не плачу, я…

– Адриан!

Слабая материнская попытка образумить рассерженного сына.

– Адриан! – громко крикнула мать, но ее голос дрожал, поэтому эти слова лишь слабо сотрясли воздух. – А-дри-ан!

Но он никак не мог остановиться, он чувствовал, как по его щекам текут ручейки, в нем совсем не было тепла для матери, он кричал и кричал:

– Я не плачу, пойми же это наконец!

Ее глаза наполнились жидким ужасом, она тщетно пыталась вытянуть дрожащие губы в прямую линию. Адриан больше не плакал, не плакал, как бы не так, – он только кричал, стараясь тем самым изгнать из памяти и Стеллу, и Дато, и собственную мать, и даже самого себя.

– И я не хочу продолжать твою дурацкую гормональную терапию, оставь меня в покое, ясно?! Просто оставь меня в покое!

Мать Адриана часто дышала и отрешенно смотрела в сторону, потом, слегка пошатываясь, прошла к лестнице и опустилась на ступеньку.

Продолжая смотреть в пустоту, она кивала головой как марионетка.

И это было еще хуже, чем ее сжатое руками сердце, ее привычно испуганный взгляд. Адриан мгновенно замолчал. Мать и сын посмотрели друг на друга. Ее зареванное молчание было таким тягостным, что Адриан не мог больше стоять и присел рядом с ней на ступеньку. Она покивала головой еще некоторое время, а потом сказала измученным голосом:

– Я не знаю, что с тобой происходит. Но вот это уже слишком.

При слове «это» она слабым движением руки показала на открытую дверь комнаты Адриана, как будто он все еще стоял там. Когда она закончила свою короткую бестолковую речь, она начала качать головой из стороны в сторону – так же, как кивала ею до этого, только по горизонтали. В ответ запыхавшийся Адриан просто молчал, так как ему больше не о чем было кричать. Стоило матери посмотреть на него, как он сразу прочел в ее взгляде немой вопрос: гормональная терапия?

Она сказала тихо, с явной фальшью в голосе:

– То, что сейчас произошло, мы забудем. Но время уходит. Тебе давно исполнилось четырнадцать. Еще немного – и терапия не будет иметь никакого смысла. Пойми же наконец. Тебе уже четырнадцать. Уже целых два месяца.

Адриан был готов вспылить снова и едва не выкрикнул «Черт побери, но я не хочу!». Заодно он чуть было не всхлипнул и не распустил сопли, но все-таки справился и со слезами, и с соплями; он просто вспомнил высокорослые штуковины, о которых ему рассказала Стелла: «Самая высокая дымовая труба в мире – дымовая труба угольной электростанции в Казахстане». Какова же ее высота? Думая об этом, Адриан успокаивался, хотя этот Казахстан наверняка находился недалеко от Грузии.

– Знаешь, каково мне было в школе? – продолжила его мать. Даже при коротком взгляде на нее было понятно, что она вовсе не забыла только что произошедшее. – Знаешь, как во время летних каникул я надеялась, что остальные вырастут на одну-две головы и в новом учебном году окажутся выше, чем я? Я тебе рассказывала, что вместо этого они становились только меньше, потому что вырастала лишь одна ученица?

«Да, – подумал Адриан, – ты рассказывала мне это, наверное, тысячу раз. И этой ученицей была ты».

– И всякий раз этой ученицей была я, – с дрожью в голосе добавила она и высморкалась в истрепанный бумажный платок. – Хотя я каждый вечер молилась. «Господи! – просила я. – Если Ты так всемогущ, как все говорят, тогда сделай что-нибудь. Если Ты так всемогущ – пожалуйста, сделай меня ниже ростом».

Адриан прикусил губу, у него в душе все кипело и клокотало, но он молчал. (Самая длинная змея в мире – анаконда, достигает в длину более девяти метров.)

– Я была бы так рада, если бы уже в то время знала о гормональной терапии. Тогда я бы подумала, что скоро больше никто не сможет назвать меня каланчой, что на уроке танцев я не буду стоять одна у стены.

Казалось, она до сих пор не могла успокоиться и говорила все это только для того, чтобы забыть, как ее сын кричал и требовал оставить его в покое. Больше всего Адриан хотел бы вскочить и убежать прочь. (Самая длинная река в мире – Нил, почти семь тысяч километрое.) Он хотел этого больше всего на свете…

– Я была вынуждена надевать такие вещи, – строго и плаксиво продолжала мать, – в которых выглядела как собственная бабушка. Моего размера никогда не было в магазинах. Я постоянно носила только мужские ботинки – эти грубые, уродливые ботинки.

«Прекрати», – громко и с яростью подумал Адриан, и лишь чудом его мать снова не схватилась за сердце, а так и осталась сидеть на лестнице, вцепившись правой рукой в скомканный носовой платок.

Адриан увидел ее и себя в висевшем перед ними в прихожей зеркале, без разводов и в аккуратной рамке. (Самый большой в мире размер туфель – пятьдесят восьмой.) И если бы не его злость, он бы просто посмеялся над их одинаковыми позами: прижатые друг к другу колени, опущенные головы, поднятые плечи. И только лица разные: слева – лицо матери, которое он знал до мельчайших подробностей, а справа – его собственное, детское, совсем неподходящее к такому большому телу. Справа – давно не стриженные каштановые волосы, слишком густые брови и тонкая шея.

Замолкало ли отражение матери хотя бы на минуту или все это время продолжало говорить – Адриан не мог сказать точно, но сейчас он услышал:

– Тебя это раздражает? Постоянный вопрос «Ты играешь в баскетбол?»? Тебе это действует на нервы?

«Этот идиот Дато – вот кто меня раздражает, – подумал Адриан. – И уж если хочешь знать, то и ты тоже, и весь мир, и эта дурацкая зима, и это проклятое богом рождественское дерьмо, и твоя идиотская гормональная терапия – дошло? У меня уже достаточно своих мужских гормонов, с которыми мне приходится бороться, ты это понимаешь? Все, абсолютно все действует мне на нервы! {Самый высокий дылда в мире – Метр девяносто, его рост составляет один метр и девяносто четыре сантиметра.)»

– Адриан! – сказала мать. – Я прошу тебя. Скажи хоть что-нибудь!

Ее голос был на удивление энергичным, и Адриан резко перевел взгляд с отражения матери на нее саму; он вообще ничего больше не понимал, никогда еще разговор не казался столь неуместным. Но иначе быть не могло: многословие матери, ее умоляющие глаза были всего лишь способом сказать сыну, что она просто не знает, как быть дальше, как ей вести себя здесь и сейчас, на этой холодной лестнице.

И впервые после долгого молчания Адриан произнес:

– Стелла. Ей все равно, какого я роста.

И пока он говорил это, его внезапно охватили сомнения, где-то между словами «Стелла» и «роста». Впервые в жизни Адриан подумал: а что, если Стелла не замечала его потому, что он был таким большим; вдруг за каждым ее словом скрывался вопрос: «А нет ли у вас такого же, но только другого размера?»

И вполне возможно, что сияние ее глаз отражало надежду, что кто-нибудь наконец ответит: «Да, подождите, я посмотрю на складе».

Адриан всегда думал, что осознание истины приходит к человеку где-нибудь на вершине неприступной горы или хотя бы на берегу ночного моря, но никак не на холодной лестнице, под боком у разгоряченной матери. И все-таки хорошо, что иногда достаточно произнести слова вслух, чтобы понять, правдивы они или нет.

– Для Стеллы твой рост не имеет никакого значения? – переспросила мать. – Да, конечно. Но у нее теперь есть…

Если все ее предыдущие высказывания Адриан считал просто ужасными, то последняя фраза была как пощечина – впрочем, не только для него, но и для нее самой. Не договорив, она испуганно прикрыла рот рукой, словно действительно сожалела о том, что эти слова сорвались у нее с языка.

И Адриан спросил едва слышно, словно умирающий:

– Что, что у нее теперь есть?

Мать испуганно посмотрела на него и слегка коснулась его предплечья. Адриан попытался стряхнуть ее руку, но она не убрала ее и тихо сказала:

– Прости.

Адриан сделал вид, что оглох на оба уха, и монотонным голосом повторил:

– Что у нее теперь есть?

– По правде говоря, вообще ничего. Ничего, понимаешь? Видимо, Стелла и этот паренек оба учатся в одной школе. Должно быть, его мать заезжает за ним и заодно забирает Стеллу, я видела, как та несколько раз вылезала из их машины. Прости, пожалуйста. Адриан, пожалуйста. Я знаю, что она значит для те…

– Ничего ты не знаешь, абсолютно ничего!

Адриан почувствовал, что опять кричит, он дрожал всем телом и не знал, как заставить себя замолчать. Он снова напустился на мать:

– Ты ничего не знаешь, абсолютно ничего! Стелла и этот идиот – мне на них наплевать! Они меня не волнуют. Даже если они ежедневно будут отправляться в морские круизы или полетят на Луну – что из того, кому это интересно? Я не могу целый день заниматься какой-то соседкой. Что за ерунда! Стелла делает, что хочет.

Постепенно Адриан говорил все тише и тише; после окончания этого горячего выступления его голова медленно поникла и теперь устало свисала между коленями. Спина горбилась, руки безвольно пали и доставали до самого пола – казалось, жизнь навсегда покинула его большое тело.

Адриан слышал дыхание матери, все еще сидящей рядом с ним. И его голова, и его израненное сердце точно знали, в чем было дело, знали единственно возможную правду.

Адриан.

Он был один, один и один.

Мать тяжело вздохнула, и он увидел, как она медленно встала и пошла в сторону кухни. Но потом она остановилась, повернулась и сказала:

– Да, кстати, я ведь не просто так к тебе зашла. Здесь была Хелена. Недавно, когда тебя не было дома. Она хотела узнать, когда ей можно будет зайти к тебе. Кажется, ты знаешь зачем.

Адриан, сидевший с опущенной головой и даже не пытавшийся выпрямиться, выдохнул:

– Но я не хочу!

– Знаю. Но я должна тебе передать, что она все-таки зайдет, – дрожащим голосом произнесла мать и скрылась на кухне.

У Адриана даже не было сил крикнуть ей вслед: «Чушь, идиотизм, все неправильно! Хелена – это имя ты можешь забыть раз и навсегда. Хелена! Хелена!»

У Адриана даже не было сил сказать: «Ее зовут миссис Элдерли, ясно?»