Текст книги "Вадим"

Автор книги: Светлана Сачкова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

3

Вадим быстрым шагом продвигался по улице: к вечеру стало довольно прохладно. Внезапно его нагнала аккуратненькая старушка:

– Мужчина, а мужчина? Вы случайно не знаете, что такое Интернет? А то все говорят – Интернет, Интернет – а что это, где это, я не пойму…

Вадим остановился, опешив:

– Э-э… Интернет – это огромный объем информации, которая хранится в компьютерах. Все они соединены сетью. Поэтому каждый может подключиться и найти любую информацию. Говорят – «путешествовать по сети».

– Нет, но я не понимаю. Вот где это?

– То есть физически где это? В компьютерах. В серверах – таких больших компьютерах.

– А где они, эти компьютеры?

– Где угодно. Дома у кого-то, в офисах.

Бабуля покачала головой недоверчиво. Она не поняла ни слова.

Зато Вадим понял ее. Он тоже чувствовал, что вокруг происходит нечто необычайно сложное, а он за всем за этим не успевает.

Оказавшись на Пушкинской площади, Вадим почувствовал голод. Подошла тетечка с пирожками; он купил беляш и начал его есть. Теплый, мягкий, почти живое существо. В хорошем смысле. Вроде мультяшных овощей, с радостью идущих в суп. Насытившемуся Вадиму стало уютнее с какой-то почти готовой мыслью.

Он озяб. А ведь весна… Несмотря на то что было серо и мглисто, вокруг происходила любовь. Целовались старательно и страстно. Кто в «гриндерсах», кто в Хьюго Боссе, кто в тертом советском полупальто – все целовались. Торопливо и мокро. Иногда было видно языки. Как они там активно двигались. А ему торчать тут, в стынущем сизом пространстве, в поисках какой-то ясности и завершенности, было совсем неприятно.

Войдя в переулки, он подумал о том, как в городе мало этого самого пространства. В Питере небо падает плоско сверху, оно огромное, пусть чаще всего и мрачное. А здесь столько больших домов, они теснят небо, не пускают его. Узкие лабиринты пространства оставлены между домами, столбами и деревьями. Маленькие пространства чужих жизней в квартирах.

И вот, готовая мысль: то, что происходит, – его вина. Полностью. Это все начал он. Той самой пощечиной.

На открытом всем ветрам газоне тужилась овчарка. Хвост на отлете и подрагивает, брови домиком. Это страшное обычно животное выглядело сейчас беззащитно, балансируя на сложенных в кучку лапах. Понимало, что уязвимо, и принимало смиренный вид: не бе-е-йте меня, пожалуйста…

Вернувшись домой, Вадим услышал телефонный звонок. Подошел к телефону:

– Алло.

– Ага, – сказали там.

И бросили трубку.

Он не мог отделаться от впечатления, что это был Саша.

Затем он увидел записку: «Уехала на пару часов». Лаконично. Скорее всего, тайно встречается с Димой. Да ради Бога.

Значит, в квартире осталась няня. Вспомнив про Марину, которая тоже могла остаться, Вадим решил прокрасться незамеченным в свою спальню, куда накануне перетащил из кабинета архивы. Все, чтобы как можно меньше передвигаться по дому. По собственному дому. Но когда-нибудь это должно было кончиться. Как и все в этой жизни.

Размышляя над тем, когда именно оно кончится, Вадим тихо стелил башмаки по ковру. В коридоре была видна полоса света из-за приоткрытой двери. Слышались также приглушенные голоса. Задумавшись, Вадим подошел ближе. И заглянул в щель.

Он увидел кубинку вместе с Мариной, примеряющих Машины вещи. Скорее всего, отданные ею самой. Женщины деловито обменивались комментариями. Остолбенев, Вадим не мог сойти с места: няня была в лифчике и трусах. Тело ее оказалось примерно таким, каким и должно было оказаться: смуглым, не юным, в валиках жира и с безразмерной задницей, распирающей хлопчатобумажную ткань. Но он остолбенел не от этого: ноги ее от трусов и до щиколоток были покрыты черными, густыми, кудрявыми волосами, какие найдутся не у всякого мужика. Это было настолько дико, что Вадим совершенно не понимал, как обе женщины могли спокойно существовать бок о бок с подобным явлением.

Между тем, засмотревшись на няню, он позабыл о Марине. Возникнув вдруг в зоне видимости, она оказалась голой – совсем. Стояла спиной, раскованно, крутила что-то в руках. Ее тело было красивее, чем Вадиму когда-либо доводилось видеть. Кожа – сияющей и гладкой. Марина наклонилась вперед, чтобы ступить ногами в какой-то предмет одежды, и между ног ее открылись половые губы, розовые и блестящие.

Вадим задохнулся, покрылся потом, насквозь пронзенный желанием. Он теперь был не в силах уйти. Марина надела платье и начала поворачиваться перед зеркалом. Вадим наблюдал в полуобморочном состоянии. Между тем кубинка подошла к Марине поближе и стала оправлять на ней шелк, разглаживая несуществующие складки, проводя руками по ее животу и груди. Вадим увидел, как у Марины отвердели соски. Она стояла совершенно естественно, все еще слегка поворачиваясь, и будто не замечала происходящего. Кубинка продолжала гладить ее и спустилась руками к бедрам, к их внутренним сторонам.

Пол под Вадимом издал едва слышный звук, такой, как если бы глухо упала книга. Звук был, для коврового покрытия над бетонной плитой, совершенно ненатуральным и показался Вадиму как бы происходящим из недр конструкции, изрыгаемым смехом. Обе женщины обернулись и начали пристально изучать щель, за которой застыл Вадим. В тонкой полоске света определялось что-то вроде авиньонских девушек Пикассо: сумбур частей тела и два черных сверлящих взгляда. Кубинка, колыхая трусами на толстой резинке, нарушила композицию и решительно подошла к двери. Сознавая, что убежать он уже не успеет, Вадим приготовился умереть на месте, сгореть от унижения и стыда. Няня, выражая одухотворенное и вместе с тем ледяное презрение, сильно толкнула дверь. Дверь закрылась беззвучно, не оставив и нитки света. Вадим, у которого перед глазами посыпались звезды, поплелся дальше на ощупь.

4

– З-з-з-з-з-з-з-з…

Вадим слушал звук собственного мозга. Электрический шум.

Пусто. Помехи.

Иногда транслировались образы из вчерашнего вечера, обросшие домысленными продолжениями.

Его стала преследовать отвратительная картина: персиковая блузка провисала под весом огромных грудей. Кажется, он где-то видел такую продавщицу.

Из кабинета он не выходил и попросил Леру никого не пускать. Во время ланча она сама без предупреждения вошла к нему с ворохом документов, встала, опершись на дверь, и молчала. Вадим медленно поднялся, приблизился и, глядя ей в глаза, закрыл дверь на замок. Лера присела: лишь для того, чтобы положить документы. Они начали аккуратно расстегивать друг на друге одежду. От Леры пахло клубникой. Она любила его – это было очевидно из вкуса ее рта, из шороха ее волос.

Когда Лера ушла, Вадиму уже не было стыдно. Запас стыда в нем весь исчерпался, и он теперь плыл во времени, не замечая полагающейся в данном случае свободы.

Придя с работы, Вадим заперся в комнате, мучительно размышляя, куда и как бы ему слинять. Но ничего не придумал.

Маша же имела планы на его счет. Она звонила ему на мобильный из своей спальни и приглушенным голосом рекомендовала выйти. После первого звонка Вадим хотел утонуть в раковине. После третьего он понял, что Маше ничего не известно, и она, скорее всего, решила предпринять кое-какие усилия в рамках пиара. Типа, сдружить их с Мариной. У Вадима даже мелькнула мысль, что случившееся накануне было спланировано: возможно, предполагалось Мариной его соблазнить. Что-то вроде проверки. Но потом он отверг эту мысль.

Через какое-то время Маша потеряла терпение: начала стучать в дверь и просовывать под нее рукописные петиции. Вадим настолько уже одурел от собственной и чужой глупости, что привел себя в порядок и спустился наконец вниз.

В столовой был накрыт стол. Лазанья, шпинат, цуккини, осьминоги, свиные уши, вино. Маша разливала вино; няня принесла хлеб. Марина, в том самом платье, спустилась, держа за руку Илюшку. Расселись. И завели беседу.

– О-о, Маша, цуккини получились великолепные! И соли, и чеснока – в самый раз! Илюшенька, тебе нравится?

– Да. Только ухо не надо!

– Нет-нет, ухо тебе не дадим. Это тетя Лена приготовила специально для твоей мамы, потому что она очень просила. Маша, вы уже попробовали?

– Лен, это просто… ну что-то с чем-то! Даже лучше, чем я ела в Испании. Обязательно мне запишите рецепт!

Хотя он теперь был уверен, что его тогда не увидели, Вадим не смотрел никому в глаза. Он не чувствовал себя вправе ощущать что-либо, кроме стыда. Теперь он уже ничего не мог сделать, ничего не мог сказать Маше. Теперь эти люди могли оставаться в доме и делать все, что им заблагорассудится.

– А как этот фильм, о котором мы говорили… как его там… Марин, вам удалось посмотреть?

– Да, да, мы с Машей ходили – очень понравился. Классный. Хотя предсказуемый. Вот, например, когда она входит в комнату… Ой, что я вам буду рассказывать – смотреть потом будет неинтересно!

– Да ничего – я сразу забуду! Я и фильмы, и книги – моментально забываю!

Когда ужин окончился, Вадим переместился с Илюшкой в гостиную. Не ощущая себя комфортно вне собственной комнаты, он не мог свободно разговаривать с сыном. Они молча сидели и катали машинки. Илюшка иногда вскидывал на него недоумевающий взгляд. Вадим обнимал его, продолжая молчать.

Внутренности его словно бы застыли. Лежали под ребрами, будто давнишние сосиски в холодильнике.

В соседнюю комнату пришла Маша; она говорила по телефону. Видимо, не зная о близком присутствии мужа:

– …И вообще, это мое авторское своеобразие. Тебе бы все как по инструкции… Секундочку… Даже когда два разных человека смотрят фильм. Один может верить происходящему, другой нет… У всех разное восприятие. Ты что – эталон?

Потом:

– Нет, ты думай, что хочешь. Ты знаешь, я уже что только не перепробовала. Что только не делала. И зависть, и ревность, и фиг знает что. Подвергла всему, что только могла придумать… Впрочем, кое-что осталось, но это, типа так, интеллектуальное развлечение…

Вадим слушал без интереса. Ему только казалось немного странным, что у Маши есть какая-то внутренняя жизнь. Она уже виделась ему пустой, словно кукла.

Ну а сам-то что, лучше?

5

– Э-э… это Семеныч, – смущенно прокряхтели в трубке.

Вадим вспомнил Семеныча, раскачивающегося на стуле и скромно жующего нарезку.

– Да, здравствуйте.

– Эта… А вы же к нам хотели заглянуть, вроде. А?

Вадим, которому вполне хватило предыдущей встречи, довольно грубо спросил:

– Что ему нужно?

Семеныч обиделся:

– Ему – ничего. Вы же сами хотели. Ну… вам так будет лучше. Ага.

Вадим вспомнил о странном звонке несколько дней назад и решил, что стоит поехать и разобраться. Расставить все точки над «i». Раз и навсегда.

– Хорошо. Буду сегодня после работы.

– Вот и ладненько, – обрадовался Семеныч.

Поднимаясь по лестнице к Сашиной квартире, Вадим услышал пьяные голоса. Они медленно сипели параллельно друг другу, выстраивая путаный разговор, в котором информация попадает в воздух, но собеседниками не усваивается.

– A-а… ты эта… в курсе, что мы с Ханом… под подпиской?

– Ха. А кто здесь не под подпиской?!

Всеобщее веселье.

– Да, слушай, дай досказать… Я им сварил. Ну, сам вмазал… а им на двоих оставил… А они, козлы, пошли на квартиру… все вынесли…

– Не, послушай… В девяносто втором… можно было за полтинник зелени откосить… эта… от сто второй статьи… Ты хоть знаешь, что это была за статья? Умышленное убийство.

Вадим приблизился к обладателям голосов: расположившись у мусоропровода, мужики пили водку. Вадим так и сказал:

– Мужики, дайте пройти.

Один повернулся, обозрел мутным взглядом:

– Давай, братан, только пузырь не задень.

– Да вижу, не задену.

Места было мало, никто не посторонился. Вадим поднял ногу, пронес ее совсем близко к бутылке. Раздались восхищенные возгласы:

– Ой, молодец, братан… Впритирку прошел, снайпер!

Нажав кнопку звонка, Вадим обнаружил, что звонок не работает. Толкнул дверь, и она открылась.

– Проходите, милости просим, – засуетился Семеныч.

Он был одет в кофту с люрексом на больших пуговицах, с рукавами «летучая мышь». Саши не наблюдалось. Зато на кухне разместились незнакомые люди в разных стадиях опьянения.

– А пардон – не одолжите ну буквально капельку… сообразить чего-нибудь поприличней? – заискивающе произнес Семеныч, указывая на нехитрую снедь на столе. Вадим машинально вытащил деньги. Семеныч исчез.

Остальные персонажи косились на Вадима угрюмо.

Неопределенного возраста человек, опухший, вполне бомжеватого вида, обратился к женщине с растрескавшимся ртом:

– А че у тя губы-то ненакрашенные? Пришла в гости – так накрасься!

Женщина подняла на него мутный взгляд; лицо ее озарила издевательская улыбочка:

– А ты че, губнушку хочешь мне подарить? Вить, Вить, слышь, намекает! Губнушку мне подарить хочет!

Витя был дедом, изо рта у которого торчали два желтых зуба, а из маленьких глаз – полубезумный взгляд. Он вынул из сумки девятую «Балтику» и открыл ее, подцепив крышку ногтями. Первый персонаж оживился:

– О, брат, крепкие у тебя пальцы! Ты мне не поможешь, а то у меня палец сломан… во, вишь, сломали мне тут козлы одни…

Протянул старику пол-литровую водку и кисть левой руки, из которой под странным углом торчал большой палец. При этом Вадим ощутил почему-то свою причастность к козлам, приведшим его к увечью. Старик вернул первому персонажу развинченную бутылку. Тот был теперь совершенно открыт душой и начал делиться ее содержимым:

– А я вот сегодня с утра не пил – к матери ходил. С утра встаю, а денег нет. А надо – пустой же не пойдешь. В общем, не нашел. А потом мне дали цветы, просто так дали. Я и пошел, на могилку-то. А теперь вот выпью. Бутылок собрал, то да се. В общем, нормально.

Появился Семеныч с пивом. Открыл бутылку и протянул Вадиму благоговейно.

Первый продолжил рассказывать:

– А я в ВДВ служил, в свое время-то. Хотел в Афган. Выдрал из карты все переломы, чтоб взяли. А у меня перелом ребер был – батя меня молотил, я за мать заступался. Стульями там, чем попадет. А все равно не взяли, суки. Ну – за вас.

Он опрокинул в рот целый стакан и надолго застыл, наморщившись.

– И попал – в Кировобад. Там – жара, бля ващще. Персики растут… Только жрать нечего, бедность, у меня все зубы повыпадали. Во!

Продемонстрировал. Вадим отхлебнул пива. Затем еще.

– Солдаты падали в обморок. Один чуть не умер на кроссе. Кроссы были – десять километров. В полном обмундировании – десантники! И по жаре сорок градусов. Останавливаться нельзя, отставать нельзя. Один у нас такой хиленький был, все отстает и отстает. А потом упал. Глядь, у него пена изо рта. Еле откачали. Увезли в Москву, больше он не возвращался. После этого начальству – по шапке, кроссы отменили.

Пиво.

– А убегал кто – всегда ловили и возвращали в свинарнике работать. За хряками ухаживать. А они звери! Злые, бля. Мы там все свое выращивали, и картошку, и скотину. А то совсем с голоду бы сдохли. От желтухи – по тридцать человек в день в лазарет ложились. С утра ссым в баночку – у кого цвета коньяка, капают туда зеленку. Если круг образовался – желтуха.

Пиво.

– А геморрой – это ващще. В аптеке лекарств – нуль. Аспирин один. Аспирином от всего лечили. А я прижигал жопу зеленкой и грел на солнце.

Общение стало теплеть, расслабляться, наполняться. В глазах Семеныча появилось смутное, как блеск далекой креветки в море, пятнышко надежды.

Пиво. Пиво. Сигареты.

– А дедовщина… Били до полусмерти, но не до смерти. Ну, так надо. А стучать нельзя. И был у нас, мы его фашистом прозвали. Он зверюга был, прям с удовольствием мучил. И вот один раз очередную партию обработал, а там парнишка один слабенький, весь распух, в синяках. Строят нас на плацу. Замполит ходит, ходит. Подходит к этому парнишке и так ласково: ну че, родной, больно били… что ж за зверь-то такой, а? Ну, скажи, больно… ай-ай-ай… Парнишка стоит, губы кривятся: ы… ы… расплакался. Замполит его утешает. Так и развел. Фашиста сразу сплавили куда-то, не то трибунал, не то еще чего-то. А он потом через год, прикинь, присылает запрос на характеристику – в органы хочет поступить. Во дает.

Пиво! Сигареты.

Затем голосов стало больше, они говорили что-то свое, и уследить было невозможно.

Вадим общался с Семенычем. Тот говорил, мерно почесывая заскорузлой пятерней редкие волоски:

– Да. Наша жисть. Наша жисть – вот я скажу… Ага. Вот что ты решил, то и будет… Вот, например, ты считаешь. Что ты заслуживаешь вот то и то. Ага. И его-то ты и получаешь. Вот так. Ни больше ни меньше… Ы… ы…

– Не, я больше скажу. Ага. Вот ты знаешь, что о тебе люди думают? А они думают, знаешь что? Что ты думаешь про себя, то они и думают! Точно. Вот как ты думаешь прям… ну, в душе… вот и они то же самое. Ага. А как они поступают? А? Вот как ты думаешь, что с тобой поступать надо… они так и поступают… Вот ей-Богу, точно тебе говорю. Бля.

Вадим молчал. Семеныч обиделся.

Тогда Вадим стал вываливать свои внутренности на стол, в пользу общей гармонии:

– А вот я таких решений не принимал. Или принимал, но теперь в них не уверен… я не знаю, что я думаю о себе… а люди вокруг, жизнь – какой-то абсурд… у меня впечатление, я что-то где-то проспал, пропустил… а теперь не могу ничего понять, и все происходит уже без меня. Хотя вроде и не происходит. Я бы хотел, чтоб все закончилось. Прервалось – а потом началось с чистого листа. Вот мне казалось, что я расслабился и получаю удовольствие от этой неразберихи… Ну там, я не знаю… в какой-то момент… Но на самом деле я все время держу себя в кулаке, чтоб, типа, не рассыпаться. Я будто хожу по кругу, залипаю в дурацких ситуациях. И чувствую – еще чуть-чуть и…

Пиво. Водка.

– Во пляшет, во пляшет! Ой, как красиво, бля! Поди, поди, поди сюда…

– И вообще… я тяготюсь… тягощусь, что меня таскают туда-сюда. Я попадаю в другие миры, они как будто реальны…

Семеныч удивлялся и таращил глаза. Саша тоже приоткрыл рот:

– Во дает! Другие миры…

Саша:

– О, о, по телеку армянскую музыку колупают! Ла-ла-ла…

– Слушай, если ребенок болеет – ты его, в натуре, не мучай докторами и таблетками… Все это естественно, организм должен сам. Естественный отбор! А из-за докторов выживают слабые, больные, к едрене фене, которые не должны…

Саша почему-то размазывал по лицу слезы.

Вадим:

– Что-то я припоминаю, рассказывали… Когда ты родился, тебя еле выходили… А теперь ты вроде как крутой…

Саша рассвирепел.

– А какого хрена ты сюда приперся? Приполз за помощью, а теперь во как?

– Я приперся?! За помощью? Да ты сам меня позвал!

Семеныч хлопал глазами.

* * *

Синяк у Вадима рассосался через неделю. Он сделал вывод, что, в общем и целом, взаимоотношения с людьми оказались доступнее, чем ему представлялось. Во всяком случае, события стали настолько необязательными, случайными, неуправляемыми, что было уже не страшно пробовать и ошибаться. Поэтому в выходные он отправился провести вечер в компании Серенького и Карася. Впервые они встречались вне офиса. Ели мексиканские стейки, шлялись по барам, знакомились с людьми. В одной забегаловке девушка танцевала на столике что-то вроде ламбады. Кто-то задрал ей юбку, и она оказалась без трусиков. Все умилились до слез.

Когда все вокруг стало медленным, пронзительным и прекрасным, Вадим сказал Толе:

– Слушай, я сначала не понимал, почему ты всегда споришь, противоречишь. Высказываешься категорично… А потом дошло – это нарочно, чтобы спровоцировать человека… привести его в такое же холерическое состояние… начать, так сказать, энергетический обмен…

Карась обнял его:

– Я тебя теперь – еще больше зауважал.

Он говорил это не в первый раз. Вадим подумал, что вроде уважать уже дальше некуда. Либо уважение может растягиваться до бесконечности, либо он в самом начале не уважал его вовсе.

Рассказывал о Марине.

– …Я говорю – где хотя бы элементарная благодарность?!

Рассказывал, конечно, не все.

Серенький авторитетно вещал:

– Благодарность – вещь сложная. Зачастую люди не умеют ее выражать. Или ощущают ее как неприятный осадок. Как свою обязанность кому-то. И пытаются освободиться… Сколько раз так было: сделаешь кому-то что-нибудь хорошее, даже мелочь какую-то, а тебе пытаются всучить деньги. Ты не берешь, а они обижаются. Короче, тяжело носить груз благодарности, лучше сразу освободиться оплатой.

Он закуривал.

– Я иногда пытаюсь в таких случаях объяснить: вот я вам что-то сделал хорошее, а потом вы, может, сделаете кому-то хорошее, и в мире станет лучше… Не понимают.

Толик посмеивался:

– Так что, может, эта Марина делает хорошее кому-то совсем другому – и это будет такая тебе благодарность…

Вадим рассуждал тоже:

– Ну да, это правильно… Некоторые поступки теряют смысл, если их совершают намеренно… Были люди, которые делали мне приятное, – но не для меня, а чтобы быть, типа, хорошими, для себя. Мерзкое ощущение…

Толик вдруг оживился:

– А я тут такой сон недавно видел приятный – блин… Я так протащился… Все вспоминаю… Такие реальные ощущения, аж дух захватывало. Короче, я, типа, был тигр и охотился за черепахой. Чувствую, как догоняю ее, ловлю, морда мокрая. Зубы впиваются в панцирь, а он у нее мягкий, кожистый… И одновременно я – черепаха, уплываю через прохладную воду, через заросли водорослей… Здорово, блин…

Вадим с изумлением:

– Вот в чем между нами разница? Мне бы такой сон ни за что не приснился…

Серенький тоже, скептически:

– И часто тебе снится такое?

– Да нет… Я передачу перед этим смотрел про тигров и черепах…

Всеобщее веселье. Вадим:

– Тогда ясно… А то я уже обзавидовался – вот, думаю, люди бывают продвинутые, поэтичные…

Толик, какой-то квадратный, красный и влажный:

– А вчера сон дурацкий приснился, страшный. Будто идем мы с дочкой по улице, причем она маленькая совсем, года полтора-два, и вся в рюшечках, и таких противных кружавчиках – сколько раз жене говорил, чтоб ребенка не одевала так, прямо терпеть не могу. Заходим мы с ней в магазин наш местный, пластиковый такой – вроде палатки. Встаем в очередь. И вдруг заходит стая собак. И, типа, они заходят тоже что-то купить, и все их боятся – никто сказать ничего не может, все жмутся к прилавку и как будто не обращают внимания. А одна собака вдруг подходит прямо ко мне, и я замечаю, что у нее брюхо распорото и оттуда кишки свисают. Но она ничего, бодрячок. Подходит и прямо своим окровавленным этим куском трется об мою ногу. А на мне вельветовые штаны новые, желтые. И одна штанина у меня сразу в крови. А я боюсь этого пса оттолкнуть, они злобные все… я только отодвигаюсь чуть-чуть, а она придвигается… И так долго все происходит, так мерзко… И я все пячусь и пячусь… и когда уже невмоготу, просыпаюсь…

Серенький, тощий, костлявый, с выпученными глазами:

– Это наверняка что-то символизирует в твоей теперешней жизни… какую-то ситуацию, для тебя омерзительную, из которой ты не в состоянии выбраться… Желтый цвет – он считается нездоровым… Что у тебя там за штаны?

Толян бледный, в задумчивости.

Напившись до чертиков, они стали топать пешком до квартиры Серенького, в которой тот жил с двумя младшими братьями и безо всяких жен. Останавливались и подолгу смотрели на звездное небо. В нем был один чрезвычайно яркий и крупный объект, каких Вадиму видеть не доводилось. Серенький и Толян спорили, могло ли это явление быть звездой. Серенький утверждал, что это была планета. Или же спутник, который сейчас находился в таком положении, что солнечные лучи отражались от него и попадали как раз в СВАО Москвы.

Вдыхая прохладный, почти уже летний воздух, Вадим замирал. От каждого вдоха в груди у него что-то екало. Запах был совершенно особенным: точно таким же, как в юности. Из раскрытого где-то окна иногда вдруг веяло домом: котлетами и картошкой. А остальное… Даже слеза наворачивалась. Пахло тополиными клейкими почками. Влажным асфальтом. Пустыми трамваями, гремящими мимо, их драными дерматиновыми сиденьями. Жизнью, которая никогда потом не бывает такой же, какая она сейчас.

Добравшись до места, они долго звонили в дверь. Наконец им открыл полуголый здоровенный подросток. Зеленоглазый и чернобровый, обритый наголо, ухмыляющийся. Он зевал и чесался. Вадим обнаружил, что от шеи до самых штанов по подростку тянулся старый штопаный шрам. Серенький начал рассказывать: когда он был маленьким, неудачно упал. Отвезли его в больницу, разрезали – и не могут понять, что случилось. Ребенок умирает, а от чего, непонятно. Наконец один врач догадался: перевернул печень, а на ней сзади – разрыв. В общем, зашили. Потом он три года ел одну гречку, без ничего. Желтый весь был. А теперь – вон какой бык! Серенький звонко шлепнул его по плечу. Брат опять во весь рот ухмыльнулся и ушел спать.

А они взяли энциклопедию командира РККА и начали изучать созвездия. Сонно тыкали в нее пальцами. И Вадим ощутил, что все у него еще впереди, и был абсолютно счастлив.

Засыпая на старом матрасе, он подумал: уже весна. Пора бы на дачу… Распахиваешь утром окна, вдыхаешь… Цветут яблоневые деревья… Бежишь к колодцу… Огромная белая собака, Снежок… Илюшка жует редиску…

Он погрузился в фантазии о деревенской жизни. Бездетная семья, Иван Алексеевич и Лидия Александровна, работали у Вадима, присматривая за домом, и вели практически натуральное хозяйство. Молоко от своей буренки, теплые калачи, клубника, огурцы, баклажаны… Сметана, в которой стоит ложка. Сливовая настойка… Все, решено. Надо начинать жить на полную катушку. Человек живет один раз, и, наверное, не для того, чтобы прятаться в своей спальне и стесняться какой-то там приживалки.