Текст книги "Гибель империи. Северный фронт. Из дневника штабного офицера для поручений"

Автор книги: Степан Посевин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Опытные служаки, Генерального штаба комкор и Казбегоров остались одни; как бы чего-то ожидая, они долго оба молчали и некоторое время даже молча посмотрели один на другого.

– Ваше высокопревосходительство, – неожиданно нарушил тишину полковник Казбегоров, – вся эта кукольная комедия: комиссары, выборы, товарищи, полное разложение войск, армии, уничтожение дисциплины и прочее – мне противны, не нравятся до тошноты; и главное, полное порабощение культуры варварством, иначе сказать нельзя; но отвечай вдвойне, и за дурака, который поставлен около вас, как контроллер. Поэтому, между нами говоря, я на этих же днях исполню ваше поручение и донесу о результатах, а сам лягу в госпиталь и полечу свои нервы, а дальше что Бог даст, во всяком случае – в корпус не вернусь. Анкеты своей не дам и кандидатуры на выборы ни в каком случае не выставлю. Это меня просто коробит. При отъезде в командировку свои обязанности временно передам старшему помощнику, пусть его и выбирают.

– Хорошо, хорошо, полковник! Я вас понимаю, Генерального штаба офицерам иначе и не приходится делать… Я тоже скоро еду принимать фронт! А дальше что Бог укажет? – ответил старик комкор и прослезился; а затем добавил: – А знаете, полковник? Все же хочется еще жить, а что будет дальше и что нам «свободный народ» несет… – и они оба сердечно распрощались, поцеловались, и Казбегоров вышел.

Оставаясь один, старый комкор Генерального штаба генерал Новицкий нашел нужным крикнуть вдогонку:

– Людмиле Рихардовне передайте от меня привет и наилучшие пожелания в жизни!

Войдя в свою комнату, Казбегоров застал в обществе жены подполковника Шрама и профессора Крукса, которые были уже готовы к отъезду.

– Ну, а когда же ты, Давид Ильич, едешь? – смеясь, встретил Шрам входившего в комнату Казбегорова.

– Тогда, вероятно, когда Бог на душу положит, то есть даст толчок! – шутя, поспешил ответить за него профессор Крукс.

– Без шуток, господа!

– Когда же ты едешь, Давид Ильич? – серьезно повторил Шрам.

– Я и сам не знаю! Ну, вероятно, выйду 15-го или 17-го, что ли… – серьезно заговорил полковник Казбегоров. – Нужно же вести себя, господа, дипломатичнее, незаметно! Не забывайте, нас ожидают, быть может, тюрьмы, аресты, полное ограбление. Такова теперь уж власть… Направление наше на юг, каждый своей дорогой. Вместе всем держаться нельзя, слишком наглядно!

– О о-о! Да уже скоро будет и двенадцать ночи! – прервал разговор профессор Крукс и извинился: – Господа, начинаем двигаться! Пока доплываем до станции на комиссарских лошадях, так как раз и два часа найдем. Вы пока там с комкором разговаривали, а мы здесь хорошенько уложились, объявили денщикам что, мол, едем в командировку по делам службы, иначе и они смогут предать нас, а Людмила Рихардовна угостила ужином.

– Что ж, не буду задерживать, счастливого вам пути! – и полковник Казбегоров поднялся. При прощании оба, отчаявшиеся, до такой степени разнервничались, что не могли даже отвечать на приветствия супругов Казбегоровых и молча вышли.

И только по дороге на станцию, сидя в санях, профессор Крукс неожиданно разговорился, тихо обращаясь к подполковнику Шраму:

– Если Казбегорову и труднее отделаться от службы комиссарам, чем нам например, так у него есть незаменимый помощник и дипломат – Людмила Рихардовна. Это не женщина-жена, а вся власть и всемирная дипломатия, образец неустрашимости и энергии.

– Да, да, профессор, вы правы! А ведь хорошо, что комиссары реквизировали все у нас; едем теперь налегке… – как-то не на вопрос ответил Шрам подавленным тоном. Каждый из них в то время говорил только то, что чувствовал, переживал и что больше всего болело на сердце. II это вполне понятно было – при тех репрессиях и угнетениях, какие применялись новой «советской властью» к офицерскому составу.

– Не совсем будет хорошо, когда они доберутся и до наших кошельков, ценностей, одежды, обуви и белья… Вот тогда-то что мы запоем? – смеясь, ответил профессор Крукс тоном шутки.

– Посмотрим! – протянул уныло Шрам а затем добавил, как бы спеша, чтобы не забыть: – Все же Казбегоров счастливее нас, он спит теперь спокойно, а мы, как волки, блуждаем ночью по дороге, занесенной снегом.

– Каждому свой Бог и счастье! – Казбегоров находится в других условиях со своей женой, а вы, подполковник, свободный человек; на свою изменницу не обращайте внимания и держите путь к себе домой, на Кавказ; а в Пензу вам нечего заглядывать, все равно вы не перевоспитаете ее при настоящем режиме варварства и насилия, – ответил Крукс дружеским тоном, подъезжая к станции Эрики.

Поезд был готов к отходу, и наши сослуживцы, в течение почти трех лет в одном и том же штабе корпуса на театре войны, заняли теперь места в холодной теплушке, битком набитой едущими на родину стариками-солдатами разных рангов и положений. Было дымно и душно, но профессор Крукс и подполковник Шрам поспешно уселись на своих чемоданах в темном уголке вагона и под шум движущегося поезда, говора людей и стука колес скоро оба заснули.

IX

К концу 1917 года события в России быстро развивались: руководящая русская интеллигенция оказалась неорганизованной и поодиночке или маленькими партиями бежит без оглядки за границу, в крайнем случае куда-нибудь подальше, в уголки России, где не так остро ощущались насилие и введение нового «советского» режима, подготовлявшегося к разгону «Учредительного собрания». Оставляя свою родную землю и «истинный» народ свой на милость «именно небольшой кучки» вооруженных людей, находившихся в распоряжении «советских комиссаров», многомиллионная масса российской интеллигенции считалась лишь со своей деморализацией и с личными соображениями; не желая защищаться сама, она пряталась за спиной других, тогда как легко могла бы справиться одна, своей массой, даже особенно и не вооружаясь. Один только лишь генерал Корнилов с немногими приверженцами и с оставшейся ему верной сотней кавказских кавалеристов из Туземной дивизии, будучи спасен польскими войсками, как истый народный демократ и его (народа) солдат, не сложил оружия, а силою его прокладывал в то время себе и другим дорогу на юг, на Северный Кавказ, в Кубанский свободный край, где в то время уже в третий раз, на протяжении многих веков (с 1482 года), организовалась и существовала Кубанская народно-демократическая казачья республика. Его цель была святая – освобождение народов и установление законного образа правления.

Проводив друзей, Давид Ильич и Людмила Рихардовна долго не задумывались над создавшимся положением. Оно предвидено было ими еще год тому назад. И не удивительно, когда преступная рука «масона» подготовляла работу к этому интенсивно, открыто, еще с конца 1915 года, и для опытного наблюдателя еще тогда видна была грядущая великая катастрофа.

– Тактика твоя вполне правильна, – первая заговорила Людмила Рихардовна, – и я приступаю к выполнению ее. Только слушай меня и не зарывайся далеко вперед… Время их мщения серьезно… И… нам нужно быть благоразумными… И осторожными… – и она ласково улыбнулась мужу, предложив скорее идти спать, а все вопросы разрешить завтра, тихо, спокойно.

– Яс тобой согласен! – уверенно ответил Давид Ильич. – Можно идти теперь и спать… – И он поднялся из-за стола и, поблагодарив жену за ужин, тем не менее присел на время к письменному столу подписывать какие-то бумаги, принесенные из канцелярии его управления.

На следующий день Давид Ильич проснулся рано утром и без завтрака уехал на передовые позиции вместе с комиссией «корпусного комитета» – осмотреть тяжелую артиллерию и дать о ней свое заключение. Его автомобиль был еще вполне исправный, но находился в распоряжении корпусного комитета, как конфискованный для надобностей их службы, а хозяином его считался вообще корпусный комиссар и председатель комитета. Поздно вечером того же дня они возвращались уже домой, и новому комиссару Короваю пришло же в голову сесть у руля и принять на себя обязанности шофера, уверенно заявив при этом, что управление, мол, машиной и мотор он вполне уже изучил. Было снежно и дул холодный северный ветер. Чтобы хоть немного согреться, полковник Казбегоров и другие члены комиссии решили немного пройтись пешком, так как до штаба оставалось всего лишь около двух километров. По пути дорога была вниз, с горы очень скользко, а сбоку дороги – овраг, глубокий, занесенный снегом. Коровай пустил машину нормальным ходом; но не успели пешеходы и осмотреться, как послышался взрыв, а затем огонь, и им представилась горящая в овраге куча измятого автомобиля, а в десяти шагах от огня, в глубоком снегу, лежит Коровай.

– Счастливо выбросило!.. Здесь мягко – и я невредим, – кричал добродушный «хохол» комиссар Коровай; а сам карабкаясь в глубоком снегу и выходя на дорогу, смеясь, добавил: – Пусть горит! Все равно мотор взорвало, все колеса негодны, а две оси и рулевое управление, попав на большой камень, смяты, вообще представляют из себя никуда не годный хлам…

– Оно всегда бывает так: чужим добром никогда не поживишься, – в шутку сказал полковник Казбегоров.

– Ничего, господин полковник! Вы будете в тылу, в командировке, достаньте для нас еще две таких машины и вышлите как можно скорее вне очереди… Когда вы едете? – наивно спросил комиссар Коровай, но тоном высшего начальника и при словах «господин полковник» лукаво улыбнулся.

– Вероятно, утром 17-го или 20-го.

– Ну, а как же анкета и выборы ваши? – снова спросил Коровай, идя рядом с полковником.

– Когда вернусь из командировки, тогда и все вопросы разрешим, – серьезно ответил полковник, но в душе только посмеялся.

– Хорошо! Я вам верю! А пока до свидания! Покойной ночи! – и Коровай поднял руку под козырек.

Полковник Казбегоров, молча приняв приветствие, быстро направился в дом штаба, где у себя в комнате встретила его Людмила Рихардовна с доброй лаской и горячим ужином. Он поспешил рассказать ей историю с их автомобилем и дневные переживания на фронте, которого почти что не существует; посмеявшись над трагичным положением «людей», взявшихся по выборам за исполнение ответственных должностей в войсках, но ничего в области своей службы не понимающих, они перешли на остроты и анекдоты. Но скоро к ним вошел денщик Филипп и в подавленном настроении духа доложил:

– Ваше высокоблагородье! «Товарищи» сожгли сегодня вечером наш автомобиль.

– Пусть сжигают! Я знаю уже об этом.

– Филипп! – поспешила заговорить и Людмила Рихардовна. – Солдат ваших годов не увольняют ли еще домой? – и она ласково взглянула на мужа.

– Барыня! Я еще молод, только 24 года, а увольняют только лишь стариков, с 35 лет и старше.

– А вам хочется домой? Какой вы губернии? – продолжала допытываться Людмила Рихардовна.

– Очень хочется! – застенчиво ответил Филипп. И как-то задумчиво добавил: – Я Полтавской губернии, дома старики – отец, матерь, и жена с двумя маленькими детьми. Служить вообще я люблю и желаю, но это «товарищество» и «комитетчики» все испортили, просто житья нет и хочется даже умереть…

– Умирать-то и не нужно, у вас ведь есть жена, дети, – успокоила его Людмила Рихардовна и усиленно посмотрела на мужа, а затем улыбнулась и обратилась к нему по-французски с веселыми шутками. Полковник также отвечал ей по-французски, и в конце концов решили взять и Филиппа с собою и в тылу, через комиссии, освободить его от службы.

– Никому ни слова о нашем разговоре! – обращаясь к Филиппу, серьезно заговорила Людмила Рихардовна.

– Слушаю, барыня! Я умею служить, о том знают и их высокоблагородие, – по-солдатски ответил Филипп.

– Так вот! Убирайте со стола, сами ужинайте и ложитесь спать, а завтра утром полковник уедет на фронт с комиссиями, а вы со мной займетесь укладкой вещей; а послезавтра, ночью, к пятичасовому поезду едем все трое на станцию Эрики и далее, официально по документам.

– Я к родителям в Витебск, а вы с барином – в командировку, в тыл. Куда именно, то дело уже полковника; там комиссия, и с Божьей помощью…

– Вы в Бога верите? – ласково спросила Людмила Рихардовна и побледнела.

– Понимаю! В Бога верю и всегда ему молюсь…

– Покорнейше благодарю, барыня! – вежливо ответил денщик Филипп.

– Ну, так помогай же вам Бог! Дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия отгоняйте от себя крестным знамением и всегда носите на шее крестик… – посоветовала Людмила Рихардовна.

– Слушаю!.. Крестик у меня есть! – и он, с добрым сердцем человек, по простоте своей расстегнул тужурку и показал крестик.

– Слава Богу! Идите!.. – и она облегченно вздохнула, будучи убежденной христианкой. – Наши дела теперь в порядке! – обратилась Людмила Рихардовна к мужу, присаживаясь на диван около стола, где полковник уже занимался канцелярской работой: – Завтра возьму пропуск у комиссара Коровая, с отметкой, что я твоя жена, указав должность, чин генерального штаба и фамилию твою, урожденная Цепа, на проезд туда и, конечно, обратно. И все будет в порядке… Как только получишь в комиссии освобождение, то немедленно же приезжай в Витебск, к родителям; не заставляй меня долго страдать… Устроимся где-нибудь на частной службе… Ну, бросай же эту противную работу для «товарищей-большевиков»… Какой же аккуратист!.. Последний день и тот отдаешь весь службе! – она поднялась, обвила его за шею и горячо поцеловала.

– Я уже окончил и все привел в порядок; завтра вечером, как только вернусь из комиссии, сразу все передам старшему помощнику, в течение каких-нибудь пяти минут, и тогда мы можем ехать смело. Всюду нужна аккуратность, до последнего момента. – ответил Давид Ильич, усаживаясь около жены на диване. – А после полуночи выедем на станцию, с Божьей помощью в дальний путь…

Наконец подошло и желанное для отъезда время. Зимняя ночь. Ясно сверкали звезды да по чистому небосклону высоко, плавно плыла луна с востока на запад. В природе, казалось, ничто не изменилось. Вокруг тишина. Сильный мороз благодарно усыпал цветными огоньками снег на полях, провожая путников наших. Но вот показалось короткое падение звезд в сторону едущих на станцию Эрики, приветствуя их, но скоро потухали, как бы предоставляя дальнейшую работу пространству. Казалось, могущественная природа нежно открывала свои тайники человечеству в широкое поле разумной и свободной работы. Было около пяти часов ночи.

– Как ни говори, – неожиданно заговорила Людмила Рихардовна, сидя в санях около мужа, закутанная в кавказскую бурку, – а все же у этих «диктаторов-большевиков» есть немного и человеческого чувства…

– Говори по-французски, чтобы не понял «товарищ кучер», – неожиданно остановил ее полковник, сказав по-французски.

– Хорошо! Я продолжаю, – снова заговорила она, но уже по-французски, – видишь ли, этот комиссар Коровай, бывший фельдшер, с которого так горько смеялся профессор Крукс, оказался все же порядочным человеком, и куда лучше того «мерзавца», как его окрестил Крукс, Скудного. Этот без всяких разговоров выдал мне удостоверение и пропуск и предоставил в наше распоряжение двое саней с лошадьми и кучерами.

– Потому-то он и «медведь серый», – возразил Давид Ильич, смеясь, – «нашим салом, да по нашей же шкуре», как говорят вообще черниговские хохлы… Эта любезность мне нравится! Посмотри-ка хорошенько, обе лошади наши, мои собственные верховые, которых они конфисковали еще в конце октября… Это скоты, мерзавцы, грабители и все что хочешь, но только нелюди…

– Ну, ну, ну, успокойся, – тихо проговорила она. И Давид Ильич замолчал. И только фырканье лошадей, бойко бежавших по снежной дороге, да хруст под санями снега временами нарушали установившуюся тишину.

На станции поезд стоял уже под парами, готовый к отходу; и верный его денщик гусар Филипп Кабура с помощью кучеров быстро внес вещи в вагон 3-го класса «допотопного типа», где молча заняли места полковник и его супруга, а сбоку их примостился и Филипп, по данному секретному знаку. Поезд тронулся.

В составе поезда лучшего классного вагона не было – почему супруги Казбегоровы решили, не раздеваясь, спать по «советскому способу», сидя, положив головы на плечи. Но и в этом вагоне было много стариков-солдат, едущих из армии домой.

О политике из них никто теперь не говорил: молчат и курят, и опять молчат, сидя или стоя, но все о чем-то думают, и думают, по-видимому, серьезно, так как головы их опущены на грудь, глаза открыты, и губы у каждого шевелятся.

От неудобного спанья в сидячем положении полковник Казбегоров проснулся первым, и потягиваясь и разминая онемевшие члены, тихо проговорил:

– Вот и Псков! В прифронтовой полосе еще есть сравнительный порядок, но здесь, в тылу, смотри, полный хаос и беспорядок, все бегут, все лезут, но куда? Они и сами не знают…

– Ай, ай, ай! – протянула Людмила Рихардовна: – Теперь все равны, все серы, все нищие… Свобода… – и она нервно схватила мужа за руки.

Филипп тем временем поспел принести кипятку и три фунта ржаного хлеба. Больше ничего нельзя было достать: буфетов на станции нет, а лавочки при станции пусты, закрыты. Станционные залы классов полны солдат: спящие, сидящие и так толкающиеся сюда-туда; на перроне море человеческих голов в серых солдатских шапках, приступом и с боем захватывая места на крышах, на площадках и даже на тормозах.

И когда поезд тронулся, то товарные его вагоны, теплушки без отопления, конечно, оказались полны стоящими людьми. О сидячих местах тогдашние «свободолюбивые» люди забыли еще со времени Октябрьской революции. Это явление не осталось без внимания «наших» фронтовиков. А верный Филипп почти в восторге, но тихо, доложил полковнику на ухо, наливая в кружки чаю ему и Людмиле Рихардовне:

– Наш поезд идет на Петроград через Дно – Русса – Новгород, и пересадка нам не нужна. А на станции Дно я сам устрою барыню в другом поезде на Витебск.

– За нами очень строго следят чекисты. Три человека из них в соседних вагонах, а четвертый – вот, сидит напротив нас.

– Хорошо, хорошо. Имейте только в виду: наш конечный путь и центр командировки – Старая Русса, а дальше… я скажу вам после, когда закончу свои служебные дела и переговорю с местным начальством…

– Со мною и барыней держите себя как равный: не проявляйте и признаков, что я ваш начальник, а мое служебное положение – полный секрет, – также на ухо Филиппу ответил полковник тихо.

А затем, повернувшись к Людмиле Рихардовне, он также тихо передал и ей то, что получил от Филиппа, и то, что сам ему сказал. На это она только больно улыбнулась; незаметно для других все же поцеловала его в щеку, и шепотом проговорила:

– Вот и Дно! Чекиста я заметила еще из Валка; он следит за нами, и довольно строго… Ну, будь здоров! Я все же буду усиленно и с верой ожидать тебя у родителей, в Витебске… Будь только всюду дипломатичным и не дай обмануть себя, – и она поднялась, взяла некоторые вещи, а Филипп тем временем достал с полки семейные их чемоданы и они вышли.

Чекист, по-видимому, не ожидал такой перемены декора в его наблюдениях; сразу как-то нервно засновал на своем месте, поднялся на ноги, заглянул в окно и, косо бросив взгляд на полковника Казбегорова, вновь присел и погрузился в чтение какой-то книжки, отмечая в ней что-то карандашом и по временам исподлобья все же продолжая посматривать на полковника. Но скоро в вагон вернулся и сам Филипп; чекист усилил свои наблюдения.

В поведении Филиппа ничего не было подозрительного, что бы могло выдать их. Он разыгрывал роль «равного», как о том и раньше было дано ему указание, безупречно. Подойдя к полковнику, он широко улыбнулся и тихо на ухо доложил об устройстве Людмилы Рихардовны в вагоне поезда на Витебск в обществе каких-то трех крестьянских женщин и пятерых их детей и что поезд их уже отошел, а для поезда на Старую Руссу нет дров, да и паровоз не держит пару; по расчету же, поезд их в Старую Руссу подойдет только лишь около полуночи.

– Хорошо, Филипп! В Старой Руссе меня разбудите, – ответил полковник тихо; а сам уперся спиной в угол вагона на нижней скамье, поднял меховой воротник полушубка, натянул на лоб кавказскую черную барашковую папаху и спокойно заснул.

X

Сурово и недружелюбно встретила Старая Русса наших фронтовиков: глухая ночь и пасмурная погода с большой снежной метелью наводила на каждого из вновь приехавших какую-то грусть и безнадежность: вокруг ветер воет, рвет, мечет падающие хлопья снега как озверевший зверь, набрасываясь на беззащитную толпу людей, куда-то торопящуюся и вокруг тревожно суетящуюся. На перроне и в помещениях станции такая же толпа серых людей, бегающих, кругом толкающихся, стоящих, а то и просто сидящих и лежащих на мокром снежном полу, измученных от бесцельного переутомления и голода. Всюду видно разложение и нравственно-психическое падение «свободных» граждан великой страны.

У подъезда извозчиков не оказалось, а про автомобили в городе забыли так же скоро, с началом Октябрьской революции, как и появились они в первые годы мировой войны; когда население тыла в лице подрядчиков и заготовителей для армии от разных союзов и благотворительных комитетов за счет казны и экономии от операции поставило свою жизнь на широкую ногу удовольствий и наживы, породив тем впоследствии и своего же большевика, завистливого захватчика. Почему Генерального штаба полковник Казбегоров и вынужден был на сей раз взять часть вещей из рук денщика и вместе с ним пешком направиться в город, в ту же гостиницу «Россия», где более года тому назад он короткое время уютно и с комфортом жил, честно и аккуратно исполняя возложенные на него служебные поручения.

Хозяин гостиницы купец Патриотов сразу узнал полковника Казбегорова, немного замялся, а затем в восторге бросился на шею, по-братски его обнял и расцеловал, увлекая молча в свою теплую и уютную, богато обставленную квартиру. Правда, других свободных комнат в гостинице в то время не было, и вполне понятно. Патриотов поторопился объяснить свою любезность по-купечески:

– Это только для вас, полковник! Приезжай сам губернатор или высший комиссар – и им бы не дал…

А затем он осведомился и о здоровье Людмилы Рихардовны и где, мол, она теперь находится в это «тревожное время». Получив же короткое объяснение, он безнадежно махнул на все рукой и поспешно вышел.

В своей комнате полковник поместил и денщика.

На следующий день, утром, он навестил местного коменданта, выбранного «товарищами» из старых, но малоопытных полковников; там же устроил свои некоторые служебные дела и регистрацию документов, а после отправился в местный полевой госпиталь.

Очевидно, судьбе угодно было так, что в этом-то именно госпитале полковник нашел главным врачом известного нам Капуху, знакомого в семье Казбегоровых на даче «Казбегор», бывшего студента-медика со старшего курса Московского университета и в первые годы войны бывшего участковым врачом в ауле Каловском.

Врач Капуха при встрече от радости не знал, что и делать, замялся, смутился, а затем, как-то скоро передав прием больных своему помощнику, выборному врачу, как видно из ротных фельдшеров, дружески увлек полковника под руку к себе на квартиру при госпитале.

– О политике, полковник, говорить нам не приходится: все кругом кишит чекистами-шпионами, – со вздохом протянул Капуха, усаживая гостя к столу, где был приготовлен уже и завтрак, а при нем прислуживала еще молодая, интеллигентная и с миловидным личиком на вид сестра милосердия.

– Прежде всего маленькая информация, – смеясь продолжал он тихо. – О вас я уже слыхал – вы великий человек, Генерального штаба полковник, ученый доктор-психолог, георгиевский кавалер, высокое должностное лицо и правый народный демократ! Ну, а что же я такое? Только надворный советник, младший медицинский заурядный врач; и только «товарищи» выбрали главным врачом госпиталя. Но моего политического убеждения они-то и не исправят. Я остаюсь все тем же эсэром и в своей партии. Крайне левое узурпаторство комитетов и комиссаров из чужих людей и москвичей до тошноты не нравится мне; да и посмотрите, что делается теперь в стране и вокруг вас самих?.. На голове волосы становятся дыбом… Я еще не женат, но живу гражданским браком. Эта сестра милосердия – моя хозяйка. Она хорошо воспитанна и образованна, но оказалась идейной коммунисткой, и только благодаря ее стараниям меня избрали главным врачом госпиталя. Ну, а что нового пишут из аула? Как живут там наши общие друзья, знакомые? И что же, вашей виллы-то «Казбегор» и земли с хозяйством в имении еще не реквизировали мерзавцы, черт бы их побрал совсем?

– Ничего не знаю, – ответил полковник Казбегоров, – четыре месяца не получаю писем. За реквизицию виллы пока я не боюсь: местных большевиков-коммунистов в Кубанском крае мало, да и фронты там установились, дерутся с теми, которые проезжают из Закавказья вовнутрь страны и по дороге, конечно, хотят поживиться и обогатиться за счет жителей нашего края. С севера проехать к нам, в Кубанский край, теперь нельзя.

– Ну, а что же мы будем делать дальше? – подавленным тоном спросил врач Капуха.

– Придется ожидать удобного момента. А впрочем, лучше займемся своими делами. К вам, доктор, моя большая просьба: мы уже объяснились и друг друга понимаем и, думаю, политическими врагами мы не были и впредь не будем; тем более нас связывает идея – благополучие нашего родного Кубанского края.

– Пожалуйста, пожалуйста, полковник! Я к вашим услугам весь… Будьте откровенны.

– Сегодня же, – начал полковник, – пожалуйста, зачислите меня и моего денщика Филиппа Кабуру к себе в госпиталь на излечение, а через две недели, как то полагается и по существующим законам, представьте в комиссию, признайте негодными к службе «комиссарам» и по болезни увольте нас в бессрочный отпуск.

– Это можно! К вашим услугам я всегда готов… Милую вашу виллу «Казбегор» и гостеприимство в ней никогда не забуду… Комиссии у нас бывают два раза в неделю; следовательно, вам нужно быть готовым к 5 января 1918 года.

Условились: денщика Филиппа теперь же поместить в госпиталь, а полковник будет лишь считаться в нем официально, но фактически на короткое время будет уволен «на дом». Это ему необходимо для поездки в ближайшие города – исполнить возложенные на него служебные поручения. Врач Ка-пуха согласился, записал необходимые ему сведения о «больных», и они дружески расстались.

Строго придерживаясь всегда заранее намеченного плана, на этот раз полковник также действовал со строго обдуманным тактом и, вернувшись к себе в гостиницу, сейчас же отправил Филиппа на место в госпиталь, а сам, отдохнув немного в обществе солидной семьи купца Патриотова, на другой день утром выехал в Новгород, Бологое и в другие места заготовок. Инспекция его и проверка заготовительных комиссий проходили быстро. В обозной и автомобильной мастерской он исполнил, между прочим, и просьбу корпусного комиссара Коровая, но высылку легковых автомобилей приказал сделать на имя командира корпуса, предупредив об этом и администрацию.

Пусть новые комиссары сначала научатся, как жить, а затем уже и распоряжаться, – подумал полковник Казбегоров, вспоминая при этом конфискацию у него собственного автомобиля, падеже его в овраг с Короваем и, наконец, пожар.

– Про-хво-сты! – протянул он сердито и, также махнув на все рукой, вышел из мастерской и немедленно уехал поездом на станцию Березине.

Первые три дня рождественских праздников он решил провести один, в глуши, среди незнакомых ему людей, а именно на станции Березино, в чайной с номерами, владельцем которой был старик, бывший учитель, преподаватель истории в каком-то институте, но давно уже уволенный от службы за невыясненные старые политические проделки.

В этой-то чайной все дни праздников с раннего утра до поздней ночи было полно народу: говорили, спорили, громко кричали, о чем-то торговались, но были ли из этого какие-нибудь результаты, полковник Казбегоров не мог понять из своей закрытой комнаты. Ему только лишь казалось, что эта народная масса научилась больше говорить, попусту болтать, чтобы ничего не делать. И предприимчивый хозяин, как впоследствии оказалось, действительно извлекал из этого пользу: сначала была у него чайная, а после открыл в чайной народное чтение. Как-то раз на одно из таких заседаний хозяин чайной пригласил и полковника: послушать, что, мол, говорят у них о местных делах-порядках. Он согласился. И когда вошел в общую залу и занял сзади, в темном уголке, свободное местечко, то заседание было уже открыто, а в зале стоял сплошной крик и шум. Прислушиваясь к отдельным голосам, полковнику Казбегорову казалось, как будто бы каждый из присутствующих считал себя умнее всех и хотел научить чему-то и других, но это не удавалось. Аудитория была несговорчива.

– Да, если так говорить, – грубо напрягался один человек, сидевший у переднего стола, которого полковник узнал: чекист, следивший за ним в поезде Валк – Псков – Старая Русса, – то надо вернуться к первоисточнику идей…

– О чем же тогда можно говорить, по-вашему? – неприязненно и с насмешкой хозяин чайной возразил чекисту.

– Во всяком случае, не о Евангелие, псалтыре и о житиях! – так же с насмешкой, язвительно ответил чекист.

Многие из присутствующих при этом злорадно рассмеялись, а некоторые заговорили о чем-то между собою вполголоса.

– Ну, что же это, – разочарованно протянул какой-то голос из толпы.

Чекист бешено покраснел, и упрямо блестя глазами и боясь, по-видимому, упустить удобный момент при стихшей публике, поднялся снова.

– Я не шучу, и если вы хотите быть логичными…

– А что же вы говорили о Христе? – торжествующе вновь хозяин чайной возразил чекисту.

– Что я говорил? Раз учиться жизни и вырабатывать себе определенное миросозерцание, которое нормирует отношения одного человека к другому и самому себе, то не лучше ли нам остановиться на титанической работе тех людей, которые представляли из себя «лучшие образцы человеческого рода» и которые в «собственной» жизни пытались приложить «наивозможнейшие» и самые «сложные» и самые «простые» отношения к человечеству…

– Как к скотам! – послышался один смелый голос из толпы, и громкий смех среди собравшихся вновь наполнил залу чайной.

– Я с вами не согласен! Извращенное понятие! – вновь хозяин чайной возразил чекисту.

– А я согласен! – послышался из толпы другой, более пугливый, неуверенный певучий голос.

И опять начался бестолковый крик и шум, в котором нельзя было уже найти ни конца, ни начала мнений. Многие сидели тихо-мирно и слушали молча, ничего, конечно, не понимая. Сначала на лицах их было полное проникновение с каким-то детским вниманием, но потом острые черточки недоумения и страдания стали вырисовываться в уголках их ртов и глаз. Полковник Казбегоров молчал и курил. На его лице было выражение скуки и досады. А когда в пестром крике послышались резкие нотки ссоры, он поднялся, потушил папиросу и медленно ушел к себе в комнату. За ним последовал и хозяин чайной.