Текст книги "Анна и французский поцелуй (ЛП)"
Автор книги: Стефани Перкинс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Глава 17
В кондитерской толстые доски из скрипучей древесины и люстры, усыпанные звенящими рядами тёмно-жёлтых кристалликов. Они сияют, как капельки мёда. Женщины за прилавком кладут необычные пирожные в коричнево-белые полосатые коробки и перевязывают каждый пакет бирюзовой лентой и серебряным колокольчиком. Очередь немаленькая, но все терпеливо ждут, наслаждаются обстановкой.
Мер и я стоим между многоярусными стеллажами с нас высотой. Одно – в виде дерева из макарон[32]32
Макарон – французское кондитерское изделие из яичных белков, сахарной пудры, сахарного песка, молотого миндаля и пищевых красителей. Обычно делается в форме печенья; между двумя слоями кладут крем или варенье.
[Закрыть], круглых печений с хрупкой корочкой, точно яичная скорлупа, с такой тающей, насыщенной начинкой, что я теряю сознание от одного только вида. Другой – в виде композиции миниатюрных пирожных (гато), глазированных миндалём и спрессованных обсахаренными анютиными глазками.
Наш разговор возвращается к Сент-Клеру. Он – всё, о чём мы вообще говорим.
– Я просто боюсь, что его отчислят, – говорю я, приподнявшись на цыпочках. Пытаюсь рассмотреть витрину перед очередью, но мужчина в светлой полоске и неусидчивым щенком на руках загораживает обзор. В магазине несколько собак, что привычно для Парижа.
Мер качает головой. Её кудряшки пружинят, выглядывая из-под края вязаной шапочки. В отличие от Сент-Клера, её шапка глянцево-синяя и очень респектабельная.
Мне больше нравится Сент-Клеровская.
– Ничего с ним не сделают, – отвечает она. – Джоша ведь не отчислили, хотя он пропускает занятия намного дольше. Директор никогда не отчислит ученика, мать которого... ты знаешь.
Дела у неё не особо хороши. Рак шейки матки. Стадия 2Б. Запущенная.
Слова, которые я никогда бы не захотела услышать в отношении к любимому человеку: внешняя радиационная терапия, химиотерапия – стали теперь ежедневной частью жизни Сент-Клера. Сьюзен, его мать, начала лечение спустя неделю после Хэллоуина. Его отец сейчас в Калифорнии и возит её пять дней в неделю на радиационную терапию и один раз на химио.
Сент-Клер здесь.
Я хочу придушить его отца. Его родители живут отдельно много лет, но отец не позволил матери получить развод. И он содержит любовниц в Париже и в Лондоне, пока Сьюзен одна в Сан-Франциско. Каждые несколько месяцев его отец навещает её, остаётся на пару ночей. Утверждает господство или как это обозвать, чтобы сохранить контроль. И затем снова уезжает.
И вот теперь он ухаживает за ней, в то время как Сент-Клер страдает на расстоянии в шесть тысяч миль. От всего происходящего мне так дурно, что я едва могу думать об этом. Очевидно, что Сент-Клер сам не свой последние несколько недель. Он забил на школу, и его оценки упали. Он больше не приходит завтракать в кафетерий, а каждый ужин проводит с Элли. Не считая занятий и обеда, где он сидит подле меня будто холодный камень, единственное время, когда я его вижу, – это утро, когда я бужу его в школу.
Мы с Мередит установили очерёдность. Если не постучим ему в дверь, он вообще не выйдет.
Дверь кондитерской открывается, и в помещение врывается холодный ветер. Люстра колеблется как желатин.
– Я чувствую себя такой беспомощной, – говорю я. – Мне жаль, что я не могу ничего сделать.
Мер дрожит и потирает ладони. Сегодня у неё кольца из прекрасного стекла. Они похожи на сахарную вату.
– Я знаю. Я тоже. И я всё ещё не могу поверить, что его папа не разрешил ему прилететь на День благодарения.
– Он не разрешил? – Я потрясена. – Когда это было?
И почему Мер знает об этом, а я – нет?
– Его отец узнал о плохой успеваемости. Джош сказал мне, что директриса позвонила: её обеспокоило его состояние – и вместо того, чтобы позволить сыну поехать домой, он сказал, что Сент-Клер не сможет никуда полететь, пока снова не начнёт вести себя «благоразумно».
– Но он никак не сможет сосредоточиться на чём-либо, пока не увидит её! И она нуждается в нём, она нуждается в его поддержке. Они должны быть вместе!
– Это так типично для его отца: использовать подобную ситуацию против него.
Меня снова начинает снедать любопытство.
– Ты когда-нибудь его видела? Его отца?
Я знаю, что он живёт около США, но никогда его не видела. И Сент-Клер, конечно, не хранит его изображение в рамочке.
– Да, – осторожно говорит она. – Видела.
– И?
– Он был... милым.
– МИЛЫМ? Как он может быть милым? Этот мужчина – монстр!
– Я знаю, знаю, но у него... безупречные манеры. Он много улыбается. Такой солидный. – Она внезапно меняет тему: – Думаешь, Джош оказывает плохое влияние на Сент-Клера?
– Джош? Нет. Ну, возможно. Я не знаю. Нет.
Качаю головой. Очередь продвигается на дюйм. Мы вскоре увидим витрину. Я уже различаю золотистое яблоко тарт татен[33]33
Тарт Татен – вид французского яблочного пирога «наизнанку», в котором яблоки поджариваются в масле и сахаре, прежде чем испечётся пирог.
[Закрыть]. Край глянцевого шоколадно-малинового гато.
Сначала местная еда казалась слишком искушённой для моих вкусов, но три месяца во Франции, и я понимаю, почему французы славятся своей кухней. Едой здесь наслаждаются. Обед в ресторане измеряется часами, а не минутами. Так не похоже на Америку. Парижане ходят на рынки каждый день за свежими фруктами и овощами и часто посещают специализированные магазины сыров, рыбы, мяса, домашней птицы и вин. И кондитерские.
Больше всего я люблю кондитерские.
– Просто, кажется, Джош говорит ему, что это нормально забить на школу, – давит Мер. – Я чувствую себя плохим полицейским. «Вставай. Пора в школу. Делай домашнюю работу». Понимаешь? А Джош просто: «Фиг с ним, дружище. Забудь».
– Да, но я не думаю, что он говорит Сент-Клеру забить на школу. Он просто понимает, что Сент-Клеру сейчас не до этого.
Но мне немного неприятно. Хотелось бы, чтобы Джош оказывал поддержку более ободрительным способом.
Мер хочет заспорить, но я её перебиваю:
– Как футбол?
– Футбол, – сладко произносит она, и её лицо начинает светиться.
Мередит присоединилась к местной девчачьей команде в прошлом месяце и тренируется почти каждый день. Она грузит меня своими последними приключениями на футбольных тренировках, пока мы доходим до витрины. Она мерцает аккуратными рядами квадратных тартов с цукатами; бисквитов, раздувающихся от расплавленного шоколада; карамельных эклеров, напоминающих пуанты; и красными фруктовыми пирогами с дикой земляникой, украшенной рассыпчатым сахаром.
И ещё макарон.
Ряд за рядом макарон всех цветов и вкусов. Изумрудно-зелёные, розово-красные и солнечно-жёлтые. Пока Мер мучается с выбором, я беру шесть.
Розовый. Черносмородиновый. Оранжевый. Инжирный. Фисташковый. Фиолетовый.
Но затем я замечаю пралине с корицей и лесным орехом, и хочу умереть на месте. Сползти по прилавку, запустить пальцы в их тонкие корочки и облизать ароматную начинку, пока больше не смогу дышать. Я так сильно отвлечена, что только через минуту понимаю, что со мной говорят.
– Ась?
Поворачиваюсь и вижу солидного джентльмена с таксой. Он улыбается и указывает на мою полосатую коробку. Мужчина выглядит знакомым. Клянусь, что видела его прежде. Он говорит на дружелюбном, беглом французском.
– Эм. – Я слабо развожу руками и пожимаю плечами. – Же не парль па...
Я не говорю...
Он говорит медленнее, но я всё равно не понимаю.
– Мер? SOS? Мер?
Она приходит на помощь.
Они болтают в течение минуты. Глаза мужчины сияют, пока Мер не произносит фразу, от которой незнакомец ахает.
– Се не па посибл!
Мне не нужно знать язык, чтобы понять фразу «О, нет!», когда я её слышу. Незнакомец смотрит на меня с сожалением, и затем они говорят друг другу «до свидания». Я тоже неуверенно прощаюсь. Мы с Мер расплачиваемся за свои сладости – она выбрала мильфей, слоёное тесто с заварным кремом, – и выводит меня из магазина.
– Кто это был? Чего он хотел? О чём вы говорили?
– Ты его не узнала? – удивляется она. – Этот мужчина заправляет театром на ру дез Эколь, маленький такой, с красно-белыми огнями. Он всегда выгуливает Пуса перед нашим общежитием.
Мы идём на стаю голубей. Кажется, птиц не волнует, что мы можем на них наступить. Они квохчут, бьют крыльями и толкаются в воздухе.
– Пуса?
– Таксу.
В голове загорается лампочка. Конечно, я их видела.
– Но что он хотел?
– Он поинтересовался, отчего давненько не видел твоего парня. Сент-Клера, – добавляет она, увидев моё растерянное лицо. Её голос горек. – Видимо, вы ходили на пару фильмов вместе?
– Мы смотрели там ретроспективу спагетти-вестернов[34]34
Спагетти-вестерн – низкобюджетный вестерн, снятый в Италии или Испании в середине 1960 гг.
[Закрыть] в прошлом месяце.
Я сбита с толку. Он решил, что мы с Сент-Клером встречаемся?
Мер притихает. Ревнует. Но у неё нет причин для ревности. Между Сент-Клером и мной ничего – ничегошеньки – не происходит. И я этим довольна, клянусь. Я слишком волнуюсь по поводу Сент-Клера, чтобы думать о нём в другом свете. Сейчас он нуждается в знакомом, а Элли – знакома.
Я тоже думала о знакомом. Я снова скучаю по Тофу. Скучаю по его зелёным глазам, по тем поздним вечерам в кинотеатре, когда он так сильно меня рассмешил, что я расплакалась. Бридж говорит, что он спрашивает обо мне, но я не говорила с ним последнее время, потому что их группа очень занята. У «Ужасов по дешёвке» всё хорошо. Они наконец назначили первый концерт. Как раз перед Рождеством, и я, Анна Олифант, буду присутствовать.
Один месяц. Не могу дождаться.
Я хочу увидеть их на следующей неделе, но папа не думает, что разумно тратить деньги не перелёт, ведь каникулы совсем короткие, а мама в одиночку сумму не потянет. Так что я провожу День благодарения в Париже, одна. Постойте... больше не одна.
Я вспоминаю новости, которые Мер огласила несколько минут назад. Сент-Клер тоже не едет домой на День благодарения. А все остальные, включая его девушку, возвращаются обратно в Штаты. Значит, мы останемся в Париже на эти четырёхдневные каникулы. Одни.
Эта мысль тешит меня всю обратную дорогу к общежитию.
Глава 18
– Счастливого Дня благодарения тебе! Счастливого Дня благодарения те-е-ебе! Счастливого Дня благодарения, Сент-Кле-эр-р-р…
Дверь резко открывается, и Сент-Клер впивается в меня хмурым взглядом. Он одет в простую белую футболку и белые пижамные штаны с синими полосами.
– Прекрати. Петь.
– Сент-Клер! Сколько лет, сколько зим! – Я дарю ему свою самую широкую неидеальную улыбку. – Ты знал, что сегодня праздник?
Он волочит ноги обратно в кровать, но оставляет дверь открытой.
– Я в курсе, – ворчливо произносит он.
Я захожу внутрь. Его комната... неопрятней, чем я видела её в первый раз. Грязная одежда и полотенца сброшены в кучу на полу. Полупустые бутылки с водой. Содержимое школьной сумки под кроватью, смятые бумажки и чистые листы. Подозрительно принюхиваюсь. Сырость. Это место пахнет сыростью.
– Как ты мило обустроил это местечко. Колледж-шик.
– Если пришла критиковать, обратную дорогу сама знаешь, – бормочет он в подушку.
– Не-а. Ты знаешь, как я отношусь к мусору. Он ведь такой… однофункциональный.
Сент-Клер многострадально вздыхает.
Я убираю стопку учебников с его рабочего кресла, и из страниц выпадает несколько эскизов. Все тёмно-серые рисунки анатомических сердец. До этого я видела лишь его каракули, ничего серьёзного. И хоть, по правде, Джош сильнее в технической части, эти рисунки прекрасны. Сильны. Страстны.
Я подбираю их с пола.
– Они удивительны. Когда ты их нарисовал?
Тишина.
Осторожно возвращаю сердца обратно в учебник по основам государства, стараясь не запачкать рисунки.
– Так. Сегодня мы празднуем. Ты единственный мой знакомый, что остался в Париже.
Ворчание.
– Немногие рестораны подают фаршированную индейку.
– Мне не нужна индейка, просто признание, что сегодняшний день особенный. Они об этом… – я указываю на окно, хотя Сент-Клер и не смотрит, – … даже не подозревают.
Он сильнее укутывается в одеяла.
– Я из Лондона и не отмечаю День благодарения.
– Пожалуйста. В мой первый день ты сказал, что ты американец. Забыл? Нельзя менять национальность как костюм по необходимости. Сегодня наша страна объедается пирогами и жарким, и мы должны присоединиться к празднику.
– Гм.
Всё идёт не так, как запланировано. Время сменить тактику. Сажусь на край кровати и толкаю его ногу.
– Пожалуйста? Большое пожалуйста?
Тишина.
– Ну же. Я хочу повеселиться, а тебе нужно подышать свежим воздухом.
Тишина.
Разочарование нарастает.
– Ты же понимаешь, день отстойный для нас обоих. Ты ведь не единственный здесь застрял. Я на всё согласна, лишь бы оказаться сейчас дома.
Тишина.
Делаю медленный глубокий вздох.
– Прекрасно. Хочешь знать, в чём дело? Я о тебе беспокоюсь. Мы все о тебе беспокоимся. Чёрт, да мы говорим о тебе целыми неделями, и я единственная шевелю губами! То, что произошло – ужасно, но ещё ужаснее, что мы ничего не можем сказать или сделать, чтобы изменить ситуацию. Да, я ничего не могу поделать, и это меня бесит, потому что мне противно видеть тебя в таком состоянии. Но знаешь что? – Я отхожу в сторону. – Не думаю, чтобы твоя мама хотела, чтобы ты убивался над тем, что нельзя контролировать. Она хотела бы, чтобы ты продолжал пробовать. И думаю, она захочет услышать как можно больше приятных новостей, когда ты приедешь домой в следующем месяце…
– ЕСЛИ я приеду домой в следующем месяце…
– КОГДА ты приедешь домой, она захочет видеть тебя счастливым.
– Счастливым? – Теперь он выходит из себя. – Как я могу…
– Хорошо, несчастливым, – быстро отвечаю я. – Но она не захочет видеть тебя в таком состоянии. Она не захочет слышать, что ты перестал ходить на занятия, перестал пробовать. Она ведь хочет увидеть, как ты окончишь школу, забыл? Ты так близок к цели, Сент-Клер. Не сдавайся.
Тишина.
– Прекрасно.
Это несправедливо, неразумно сердиться на него, но я не ничего не могу поделать со своими эмоциями.
– Будь тряпкой. Забей на жизнь. Наслаждайся своим несчастным днём в постели. – Иду к двери. – Возможно, ты не такой, как я себе представляла.
– А каким ты меня представляла? – раздаётся язвительный ответ.
– Парнем, который встаёт с кровати, даже когда всё плохо. Парнем, который позвонит своей матери, чтобы поздравить с праздником, а не станет от неё бегать, потому что боится ответа. Парнем, который не позволит отцу-придурку победить. Но, видимо, я ошиблась. Здесь… – я обвожу рукой его комнату, хоть он и лежит ко мне спиной; он совсем не двигается, – … тебе, должно быть, очень уютно. Удачи. Счастливых каникул. Я ухожу.
Стоит дверь затвориться, как я слышу:
– Постой…
Сент-Клер резко распахивает дверь. Глаза заплыли, руки ослабли…
– Я не знаю, что сказать, – говорит он наконец.
– Так ничего не говори. Прими душ, надень тёплую одежду и иди ко мне. Я буду в своей комнате.
***
Я впускаю его через двадцать минут и замечаю, что у него влажные волосы. Он искупался.
– Проходи. – Я усаживаю его на полу перед кроватью, беру полотенце и вытираю его тёмные волосы. – Ты простудишься.
– Это миф, не знала?
Но он не останавливает меня. После минуты или двух, он слабо вздыхает, словно от облегчения. Я продолжаю медленно, систематически вытирать.
– Куда пойдём? – спрашивает он, когда я заканчиваю. Его волосы все ещё влажные, несколько локонов вьются.
– У тебя прекрасные волосы, – говорю я, сопротивляясь порыву зарыться в них пальцами.
Он фыркает.
– Я серьёзно. Уверена, тебя постоянно об этом говорят, но у тебя хороший волос.
Я не вижу лица Сент-Клера, но его голос становится тихим:
– Спасибо.
– Всегда пожалуйста, – любезно отвечаю я. – И я не знаю, куда мы пойдём. Я просто хотела выбраться... в общем, решим на месте.
– Что? – удивляется он. – Никакого плана? Ни расписанного по минутам маршрута?
Бью его полотенцем по затылку.
– Осторожней со словами, а то ещё придумаю.
– Боже, нет. Что угодно кроме этого.
Я думала, он серьёзно, пока он не оборачивается с полусмешкой на лице. Я снова его бью, но, по-честному, я так рада этой полуусмешке, что готова заплакать. Это лучшее, что я видела за несколько недель.
Сосредоточься, Анна.
– Обувь. Мне нужна обувь.
Обуваю кроссовки, беру зимнее пальто, шляпу и перчатки.
– Где твоя шапка?
Он щурится на меня.
– Мер? Это ты? Я не могу выйти без шарфа? Там холодно, мама?
– Ладно, замерзай до смерти. Посмотрим, побеспокоюсь ли я.
Но он вытаскивает свою вязаную шерстяную шапочку из кармана пальто и натягивает на голову. На этот раз его улыбка широка и ослепительна, и она застаёт меня врасплох. Сердце останавливается.
Я пялюсь, пока он не перестаёт улыбаться. На его лице недоуменный взгляд.
На этот раз это я выдавливаю из себя лишь тихое:
– Поехали!
Глава 19
– Вот оно! Вот мой план.
Сент-Клер следует глазами за моим взглядом к крупному куполу. Фиолетово-серое небо, то небо, что Париж видит каждый день с начала падения температуры, смягчает его мощь, лишая золотистого сияния, но мой интерес к этому зданию не уменьшается.
– Пантеон? – осторожно спрашивает Сент-Клер.
– Знаешь, я уже здесь три месяца, и до сих пор без понятия, что это.
Прыгаю на зебру, ведущую к гигантскому зданию.
Сент-Клер пожимает плечами.
– Это пантеон.
Останавливаюсь пристрелить его взглядом, и он толкает меня вперёд, чтобы я не стала жертвой синего туристического автобуса.
– О, точно. Пантеон. И как я сама не догадалась?
Сент-Клер глядит на меня уголком глаз и улыбается.
– Пантеон означает, что это место для могил известных персон – людей, важных для страны.
– И всё?
Я как бы разочарована. В этом месте должны были, по крайней мере, короновать несколько королей или что-то в этом роде.
Он поднимает бровь.
– Я хочу сказать, что памятники и могилы можно найти по всему городу. Что особенного именно в этом здании?
Мы поднимаемся по ступеням, и полная высота приближающихся колон ошеломляет. Я никогда не подходила так близко.
– Не знаю. Ничего, наверное. Немного второсортно, так или иначе.
– Второсортно? Ты, должно быть, шутишь.
Теперь я оскорблена. Мне нравится Пантеон. Нет, я ЛЮБЛЮ Пантеон.
– Кто здесь похоронен? – требую я ответа.
– Э-м-м. Руссо, Мария Кюри, Луи Брайль, Виктор Гюго…
– «Горбун из Нотр-Дама»?
– Тот самый. Вольтер. Дюма. Золя.
– Ничего себе. Видишь? Нельзя утверждать, что это место не впечатляет.
Я узнаю имена, даже если не знаю, что именно сделали все эти люди.
– Я не впечатлен. – Он достаёт бумажник и платит за вход. Я пытаюсь расплатиться сама – все же это я предложила придти сюда – но он настаивает.
– Счастливого Дня благодарения, – говорит он, вручая мой билет. – Давай посмотрим на пару мертвецов.
Нас приветствует невообразимое число куполов, колон и арок. Всё огромное и круглое. На стенах громадные фрески святых, воинов и ангелов. Мы прогуливаемся по мраморному залу в благоговейной тишине, за исключением моментов, когда Сент-Клер указывает на кого-то важного как Жанна д'Арк или святая Женевьева, заступницы Парижа. По словам Сент-Клера, святая Женевьева спасла город от голода. Я думаю, что она была настоящей исторической фигурой, но слишком стесняюсь, чтобы спросить. Когда я с ним, я всегда знаю, как много не знаю.
С самой высокой точки центрального купола свисает качающаяся медная сфера. Ладно, тут уж от вопроса не устоять.
– Что это?
Сент-Клер пожимает плечами и ищет табличку.
–Я в шоке. Я думала, ты всё знаешь.
Он её находит.
– Маятник Фуко. О! Конечно.
Он задирает голову в восхищении.
Табличка написана на французском, поэтому я жду объяснения. Его нет.
– Да?
Сент-Клер указывает на кольцо измерений на полу.
– Это демонстрация вращения земли. Видишь? Плоскость колебания маятника изменяется каждый час. Знаешь, это забавно, – говорит он, разглядывая потолок. – Фуко можно было обойтись и без такого огромного маятника, чтобы подтвердить свою точку зрения.
– Так по-французски.
Он улыбается.
– Ладно, давай посмотрим склеп.
– Склеп? – Я замираю. – Настоящий?
– А где, по-твоему, ещё покоятся трупы?
Кашляю.
– Точно. Конечно. Склеп. Вперёд.
– Если ты не боишься.
– У меня ведь не было проблем на кладбище?
Он напрягается, и я мертвею. Поверить не могу, что напомнила ему о Пер-Лашез. Отвлекающая тема. Быстро, мне нужна отвлекающая тема!
Выбалтываю первое, что приходит на ум:
– Давай наперегонки!
И я бегу к ближайшему входу в склеп. Топот моих ног разносится эхом по всему зданию, и к нам оборачиваются туристы.
Я-умру-от-смущения.
И затем – он опережает меня. Смеюсь от удивления и набираю скорость. Мы бежим ноздря в ноздрю, и почти достигаем цели, как перед нами выпрыгивает рассерженная охрана. Я спотыкаюсь об Сент-Клера, когда он пытается остановиться. Он ловит меня, а охрана ругает нас на французском. Мои щёки краснеют, но прежде чем я успеваю попытаться принести извинения, Сент-Клер делает это за нас. Охрана сменяет гнев на милость и отпускает нас после минуты мягкого выговора.
И снова как в Пер-Лашез. Сент-Клер чуть ли не ходит гоголем.
– Тебе всё сходит с рук.
Он смеётся. Он не спорит, потому что знает, что это правда. Но его задор угасает в тот момент, как перед нами появляется лестница. Винтовая лестница к склепу, крутая и узкая. Моё раздражение сменяется беспокойством, когда я замечаю страх в глазах Сент-Клера. Я совсем забыла о его боязни высоты.
– Знаешь... мне совсем не хочется смотреть на склеп, – говорю я.
Сент-Клер бросает на меня убийственный взгляд, и я закрываю рот. Он решительно хватается за грубую каменную стену и медленно двигается вниз. Шаг. Шаг. Шаг. Лестница не длинная, но процесс мучителен. Наконец ступеньки кончаются, и нетерпеливые туристы, точно дикое стадо, расходится по всем сторонам позади нас. Я начинаю извиняться, – так глупо было вести его сюда – но он меня опережает:
– Он больше, чем я думал. Я имею в виду склеп, – его голос напряжённый и уставший.
Сент-Клер не смотрит на меня.
Отвлекающая тема. Хорошо. Я поняла его намёк.
– Знаешь, – осторожно говорю я. – Я только что услышала, как кто-то сказал, что склеп тянется на весь район под зданием. Я представляла бесконечные катакомбы, украшенные костями, но всё не так уж плохо.
– Никаких черепов или бёдер, по крайней мере.
Фальшивый смех.
На самом деле, склеп хорошо освещён. Холодновато, но чисто, просторно и бело. Не как тюрьма. Но Сент-Клер всё равно взволнован и смущён. Я подхожу к статуе.
– Эй, посмотри! Это Вольтер?
Мы идём дальше по туннелям. Я удивлена, как всё здесь голо. Столько пустого места, комнат для будущих могил. Исследовав склеп какое-то время, Сент-Клер снова расслабляется, и мы болтаем о мелочах, вроде контрольной по математике на прошлой неделе и экстравагантной кожаной куртке, в которой последнее время ходит Стив Карвер. Мы так давно нормально не общались. Такое чувство, что всё стало как... прежде. И тут мы раздаётся скрипучий американский голос позади:
– Не ходите за ним. А то застрянем здесь на весь день.
Сент-Клер напрягается.
– Чего ему дома не сиделось, раз он боится пары пролётов.
Я начинаю оборачиваться, но Сент-Клер хватает меня за руку.
– Не надо. Он не стоит того.
Он проводит меня в следующий коридор, и я пытаюсь прочитать высеченное на стене имя, но я так сердита, что перед глазами всё расплывается. Сент-Клер ушёл в себя. Нужно что-то сделать.
Щурю глаза, пока имя не входит в фокус.
– Эмили Золя. Всего лишь вторая женщина, которую я здесь увидела. Да что такое?
Но прежде чем Сент-Клер успевает ответить, раздаётся скрипучий голос:
– Эмиль Золя. – Мы оборачиваемся и видим самодовольного парня в толстовке из Евро-Диснейленда. – А ещё он мужчина.
Моё лицо горит. Я тянусь за рукой Сент-Клера, чтобы уйти, но Сент-Клер уже подходит к американцу.
– Эмиль Золя был мужчиной, – поправляет он. – А ты грубиян. Может, уйдёшь подобру-поздорову и оставишь её в покое!
Оставишь её в покое, кое, ое!
Разносится эхо по всему склепу. Поражённый этой вспышкой Евро-Диснейленд пятится к своей визжащей жене. Все остальные смотрят на нас, открыв рты. Сент-Клер дёргает мою руку и тянет меня к лестнице. Я так нервничаю, боюсь того, что может произойти. Адреналин проносит Сент-Клера по всей спирали, но стоит его разуму понять, что только что произошло, как он резко останавливается и опасно качается.
Я поддерживаю его сзади.
– Я здесь.
Он сжимает мои пальцы мёртвой хваткой. Я осторожно веду его наверх, пока мы вновь не оказываемся под куполами, колонами и арками, открытым пространством первого этажа. Сент-Клер отпускает меня и падает на ближайшую скамейку. Он наклоняет голову, как будто его сейчас вырвет. Я жду, когда он заговорит.
Он молчит.
Сажусь рядом с ним. Это мемориал Антуана де Сент-Экзюпери, который написал «Маленького принца». Писатель погиб при крушении самолёта, и поэтому, видимо, не осталось останков для захоронения в склепе. Я слежу, как люди снимают фрески. Наблюдаю за охраной, которая накричала на нас ранее. Я не смотрю на Сент-Клера.
Наконец, он поднимает голову. Его голос спокоен.
– Пойдём искать индейку на ужин?
***
Уходят часы на исследование меню, прежде чем мы находим более-менее подходящий вариант. Поиск превращается в игру, своего рода квест, в который мы уходим с головой. Мы должны забыть человека в склепе. Мы должны забыть, что мы не дома.
Когда мы наконец находим ресторан с рекламой «американский ужин на День благодарения», то кричим от радости, а я исполняю танец победы. Метрдотель встревожен нашим энтузиазмом, но всё же усаживает за столик.
– Чудесно, – говорит Сент-Клер, когда прибывает главное блюдо. Он поднимает свой бокал с газированной водой и усмехается. – За удачные поиски подходящего ужина в День благодарения в Париже.
Я усмехается в ответ.
– За твою маму.
Его усмешка колеблется мгновение, и на смену ей приходит более нежная улыбка.
– За маму.
Мы чокаемся.
– Итак, гм, ты не должен говорить об этом, если не хочешь, но как у неё дела? – слова извергаются потоком из моего рта, прежде чем я успеваю остановить их. – Она устаёт после радиационной терапии? А хорошо питается? Я читала, что если не наносить лосьон каждый вечер, то можно пострадать от ожогов, и вот хотела спросить... – Я замолкаю, видя его выражение лица. Словно я отрастила клыки. – Прости. Я такая назойливая, я заткнусь…
– Нет, – прерывает он меня. – Дело не в этом. Просто... ты первый человек, который знает о таких деталях. Как... откуда?..
– О. Гм. Я просто волновалась и провела небольшое исследование. Понимаешь, чтобы просто... знать, – запинаюсь я.
Сент-Клер молчит с секунду.
– Спасибо.
Я смотрю на салфетку на коленях.
– Это пустяки…
– Нет, это что-то значит. Это многое значит. Когда я пытаюсь говорить с Элли об этом, она ничегошеньки не… – Он осекается, как будто сболтнул лишнее. – Так или иначе. Спасибо.
Я снова встречаю его пристальный взгляд, и он смотрит на меня в удивлении.
– Всегда пожалуйста, – говорю я.
Мы проводим оставшуюся часть ужина за разговором о его матери. И когда мы покидаем ресторан, мы продолжаем говорить о ней.
Мы идём вдоль Сены. Луна полна, лампы включены, и Сент-Клер говорит, пока ему не становится легче.
Он останавливается.
– Я не хотел…
Делаю глубокий вдох и вдыхаю приятный речной запах.
– А я рада.
Мы на улице, с которой можно свернуть, чтобы вернуться к общежитию. Сент-Клер нерешительно смотрит вдаль и признаётся:
– Давай посмотрим фильм. Я не хочу возвращаться.
Он не должен спрашивать меня дважды. Мы находим театр, в котором показывают свежачок, американскую комедию про лузера, и остаёмся на двойной сеанс. Не помню, когда я в последний раз так сильно смеялась. Сидящий рядом Сент-Клер смеялся ещё сильнее.
Мы возвращаемся в общежитие не раньше двух ночи. За стойкой пусто. У Нейта свет не горит.
– Кажется, мы одни в здании, – говорит Сент-Клер.
– Тогда никто не будет возражать, когда я сделаю это!
Я прыгаю на стол и прохаживаюсь по нему. Сент-Клер начинает громко петь, а я танцую под его песню. Под конец я театрально кланяюсь.
– Быстро! – кричит он.
– Что?
Я прыгаю от стола. Нейт здесь? Он видел?
Но Сент-Клер бежит к лестничной клетке. Он бросает дверь открытой и кричит. Мы аж подпрыгиваем от эха, а затем начинаем кричать на пределе лёгких. Божественно. Сент-Клер преследует меня до лифта, и мы поднимаемся на крышу. Он не решается подойти к краю, но смеётся, когда я пытаюсь попасть плевком в щит с рекламой дамского белья. Ветер сильный, цель не поражена, и я мчусь обратно два пролёта. Наша лестница широка и устойчива, поэтому Сент-Клер отстаёт всего на пару ступеней. Мы добегаем до его этажа.
– Ну, – говорит он.
Разговор впервые обрывается за несколько часов.
Я смотрю мимо него.
– Гм. Спокойной ночи.
– Увидимся завтра? Поздний завтрак в блинной?
– Было бы замечательно.
– Если только… – он прикусывает язык.
Если, что? Он сомневается, передумывает. Момент упущен. Я смотрю на него с вопросом, но он отворачивается.
– Ладно. – Тяжело скрыть разочарование в голосе. – Увидимся утром.
Начинаю уходить, но оглядываюсь. Он смотрит на меня. Я поднимаю руку и машу. Сент-Клер застыл, словно статуя. Толкаю дверь на свой этаж и качаю головой. Не понимаю, почему с ним то всё прекрасно, то странно. Словно мы неспособны к нормальному человеческому взаимодействию. Забудь об этом, Анна.
Дверь на лестничную площадку резко открывается.
Моё сердце останавливается.
Сент-Клер выглядит возбуждённым.
– Это был прекрасный день. Это был первый хороший день за долгое время. – Он медленно идёт ко мне. – Я не хочу, чтобы он заканчивался. Я не хочу оставаться один.
– М-м-м.
Я не могу дышать.
Он останавливается передо мной и изучает моё лицо.
– Ты не против, если я останусь у тебя? Я не хочу доставлять тебя неудобства…
– Нет! То есть... – В голове каша. Я едва могу думать. – Да. Да, конечно, всё хорошо.
Сент-Клер замирает на мгновение, а затем кивает.
Снимаю своё ожерелье и вставляю ключ в замок. Сент-Клер ждёт позади. У меня трясутся руки, когда я открываю дверь.
