Текст книги "100 ужасов Станислава Зельвенского"

Автор книги: Станислав Зельвенский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 8 страниц)

Annotation

Сто лет, сто фобий, сто кинохорроров. Сборник рецензий штатного критика Кинопоиска

От «Молчания ягнят» до «Пэрл», от «Невесты Франкенштейна» до «Оно приходит за тобой», от «Маребито» до «Озера Мунго». Станислав Зельвенский выбрал сто самых интересных, порой незаслуженно забытых фильмов ужасов, признался им в любви и заодно попытался понять, зачем же мы их смотрим. И те зрители, что только подступаются, дрожа, к жанру хоррора, и те, кто неплохо с ним знаком, найдут в этом сборнике пищу для размышлений и полезные рекомендации.

Станислав Зельвенский – один из ведущих русскоязычных кинокритиков, многолетний рецензент журнала «Афиша», автор книги «Роман Поланский», вышедшей в серии «Сеанс. Лица». Ныне – штатный критик «Кинопоиска». Ежегодно составляет списки лучших хорроров.

Станислав Игоревич Зельвенский

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА

А

А теперь не смотри

Б

Битлджус

Ближайший родственник

Близнецы

Бог велел мне

Боязнь пауков

В

В пасти безумия

Вампир

Ведьмы

Визит

Вой

Возвращение живых мертвецов

Вопль (1978)

Вопль (2016)

Вторжение похитителей тел

Выводок

Выход дьявола

Г

Глаза без лица

Голод

Готика

Д

Давайте напугаем Джессику до смерти

Девятая сессия

Демоны

День зверя

Доктор Джекилл и женщины

Дом, который кричит

Дом со смеющимися окнами

Дрожь земли

Ж

Жизненная сила

Жилец

З

Зависимость

И

Изгоняющий дьявола III

К

Капля

Карнавал душ

Кинопроба

Клуб самоубийц

Князь тьмы

Кошмар на улице Вязов VII: Новый кошмар

Кэндимэн

Л

Лекарство от здоровья

Ловушка зловещих мертвецов

Люди кошки

Людоед

М

Маска красной смерти

Маребито

Мартин

Мессия зла

Мизери

Молчание ягнят

Мы

Н

Невинные

Невеста Франкенштейна

Неизвестный

Носферату: Призрак ночи

Ночной народ

Ночь демона

О

О смерти, о любви

Одержимая

Озеро Мунго

Оно приходит за тобой

Операция «Страх»

П

Плетеный человек

Подглядывающий

Попутчик

Поцелуй вампира

Почти стемнело

Призрачный дозор

Проклятие

Пропащие ребята

Психбольница

Птицы

Пульс

Пускай мертвые лежат в могилах

Пустой человек

Пэрл

Р

Реаниматор

Репортаж

Ритуалы

С

Седьмая жертва

Седьмые врата ада

Сестры

Сожжение

Спуск

Старый страшный дом

Страх

Судороги

Суспирия

Сырое

Т

Твин Пикс: Огонь, иди со мной

Тыквоголовый

Ф

Фантазм

Февраль

Феномен

Х

Хижина в лесу

Хостел

Хэллоуин III:Сезон ведьм

Ч

Час волка

Части тела

Черное Рождество

Что ни день, то неприятности

Над книгой работали

notes

1

2

3

4

Станислав Игоревич Зельвенский

100 ужасов Станислава Зельвенского

«Птицы», 1963. Фото: Legion-Media

«Невеста Франкенштейна», 1935. Фото: Legion-Media

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА

 Это не «100 лучших», не «100 главных» и даже не совсем «100 любимых». Здесь нет «Психо» и «Сияния», «Техасской резни бензопилой» и «Чужого», «Кабинета доктора Калигари» и «Уродцев», «Кэрри» и «Хэллоуина», «Челюстей» и «Полтергейста», «Ребенка Розмари» и «Изгоняющего дьявола», «Крика» и «Ведьмы из Блэр», «Ночи живых мертвецов» и «Нечто» – и некоторых других названий, без которых такой топ, казалось бы, немыслим.

Как так?

Очень просто: когда я только сел собирать эту книжечку, я понял, что хоть убей не могу выдавить из себя что-нибудь мало-мальски интересное про тот же «Психо» – фильм, о котором написаны тома более умными людьми, в котором каждый миллиметр рассмотрен под лупой, с которым все давным-давно понятно. В тысячный раз выкапывать труп мамы Нормана Бейтса – неспортивно и ни мне, ни другим не доставит никакого удовольствия.

Поэтому я решил исходить из того, что двадцать-тридцать картин из платинового кинофонда уважаемый читатель или уже видел, или посмотрит без моих советов. Какие-то всенародные хиты в сотню все равно попали: обойтись без «Молчания ягнят», которое я стабильно пересматриваю раз в пару лет, мне показалось нечестным. Но в целом я старался чуточку отойти от стандартного набора и вместо «Носферату» Мурнау и «Суспирии» Ардженто, безусловно великих, упомянуть лучше «Носферату» Херцога (все же не Эггерса) и «Суспирию» Гуаданьино. Мне хотелось сделать акцент на курьезном, недооцененном, незаслуженно забытом. Хотя для всерьез интересующихся хоррором здесь, конечно, будет не так много неожиданностей.

Как знает любой человек, составлявший публичные списки чего-то любимого (то есть в эпоху Letterboxd и Goodreads почти любой человек), это мучительное, убивающее душу занятие. Я провел долгие бессонные часы, раздумывая, без какого из фильмов Марио Бавы или Джорджа Ромеро обойтись никак невозможно. Как правило, в конце концов я доверял сердцу. Неудивительно, что большинство моих решений не выдержит никакой профессиональной критики.

В целом я исходил из правила «один режиссер – один фильм», но в паре случаев позволил себе его нарушить: в исключения попали Дэвид Кроненберг, Джон Карпентер и Джеймс Уэйл. Почему? У меня нет рационального объяснения, но никто не станет спорить, что это хорошая компания.

Еще проблема: где кончается хоррор и начинается триллер, или драма, или сайфай? Корректно ли называть хоррором, допустим, «Ночь охотника»? А, скажем, «Зеленую комнату»? А, например, «Посетителя Q»? Спорить можно бесконечно (я заглядывал в интернет: бесконечно!). Обычно я предпочитал вовсе не трогать пограничные случаи.

Отдельная история – хоррор-комедии. Здесь было проще, поскольку в этом жанровом браке редко появляется на свет что-то действительно стоящее. Несколько смешных фильмов я включил, но все они в первую очередь хорроры (да, по-моему, «Битлджус» – это довольно страшно).

Понятно, что какие-то фильмы я люблю меньше, чем они того заслуживают, а какие-то – несомненно больше. Какие-то (их десятки и десятки) банально не влезли. Какие-то я пересмотрел и разочаровался. Какие-то малодушно постеснялся включать в солидное издание (прости, «Франкеншлюха»!). Какие-то, хотя однажды они произвели на меня впечатление, я просто не возьмусь рекомендовать незнакомым людям («Мученицы», я смотрю на вас – точнее, не смотрю).

Как у всех кинозрителей, у меня есть не только пристрастия, но и антипатии. Я ровно дышу, например, к Гильермо дель Торо или Сэму Рэйми, их в списке нет (кто-то, я знаю, дочитает только до этого места). Не для меня кровавые пиры Хершела Гордона Льюиса и страстные вампирши Хесуса Франко, каннибалы Руджеро Деодато и гонконгская «категория III». «Возвышенный хоррор» имени студии A24 за редким исключением кажется мне перехваленным. Я, к своему большому стыду, скучаю на японской классике – отсюда возмутительное отсутствие «Кайдана» или «Онибабы». При этом, на мой взгляд, нет ничего страшнее более позднего японского кино; по-хорошему книжка должна была бы наполовину состоять из j-horror.

Короче говоря, эти сто названий – не более чем информация к размышлению, заметки на полях, фрагмент картины. Любой волюнтаристский список, высеченный в мраморе, выглядит нелепо. И слишком удобно было бы жить, если бы лучшее и любимое вправду собиралось в красивые круглые числа.

Тут самое время заметить, что я никогда не считал себя экспертом по хоррору. Мой интерес к этому жанру сугубо любительский. Я немало смотрел, кое-что читал, уже лет десять составляю в изданиях, в которых работаю, специальные хоррор-топы под Новый год. Но рядом с настоящими хоррор-фанатиками, которые, разбуди их среди ночи, перечислят последовательность смертей в четвертой «Пятнице, 13-е» (кстати, неплохой), я, конечно, салага. Эта книжица – моя робкая попытка не стать членом клуба, нет, но заглянуть, расплющив нос о стекло, в этот волшебный мир, где с чердака доносится хохот, из подвала – бряцание цепей, по стене течет кровь и никогда не видать солнечного луча.

В России разговор о хорроре всегда сопровождался лексической неловкостью, подчеркивающей, что речь идет про чужое (как, чего уж там, обычно и было). Мало что можно описать без помощи корявых англицизмов, которые вдобавок не всегда понятны окружающим. Слэшер все худо-бедно выучили, но уже сплэттер поставит многих в тупик. Как перевести «gore»? Что делать с «jump scare»? Собственно, и слово «хоррор» вошло в обиход не так давно, на наших глазах вытеснив уютный, но громоздкий «фильм ужасов», доставшийся в наследство от видеосалонов. Я старался обойтись без субкультурных терминов, но важно помнить, что без языка не может быть настоящего понимания – и это одна из причин, по которой хоррор важно не только смотреть, но и обсуждать.

О том, что его будут смотреть, волноваться не приходится: чем дальше, тем очевиднее, что в XXI веке хоррор – едва ли не самый живой из киножанров. У него разработанная мифология, преданная фан-база, а главное, низкий порог входа: звезды и большие бюджеты, как показывает практика, хоррору чаще всего только вредят.

Вдобавок окружающая действительность определенно располагает не к ромкомам. Киноужасы с самого начала были накрепко соединены с ужасной реальностью: немецкий экспрессионизм, в котором сформировался жанр, родился на руинах Первой мировой. На протяжении ста лет болезни человечества отражались в фильмах, перечисленных в этой книге, так же, как и индивидуальные болезни человека. И сегодня можно констатировать, что хоррору есть чем заняться. Мир, в котором фильм «Ужасающий III» собирает в прокате 100 миллионов долларов, – по-настоящему больной мир.

Ведь что такое хоррор? Это поражение нормы. Жизнь, какой она вроде бы задумана, вдруг дает трещину (метафора, которой ваш автор склонен злоупотреблять). Группа друзей должна спокойно съездить на природу. Студентки должны без проблем принять душ. Ребенок должен произнести перед зеркалом любое имя любое количество раз, и ничего не произойдет. Хоррор указывает нам на то, что порядок вещей нарушен. И пусть эти фильмы могут кратковременно испортить сон или как минимум аппетит, на длинной дистанции их действие, конечно, терапевтическое. Хорроры – не болезнь, а лекарство. Проживая чудовищное перед экраном, мы приручаем его, превращаем иррациональное в относительно понятное.

Каждому фильму в моем списке соответствует одна фобия, с ним связанная. Это выглядит шуткой, однако в ней куда больше правды, чем хотелось бы. Я побаиваюсь голубей, хиппи и людей, которые громко говорят. Я считаю себя обычным трезвомыслящим человеком, но не стану спорить (в том числе со своими близкими), что увлечение хоррорами может насторожить. Более подозрительны только люди, которые принципиально отказываются их смотреть.

Я хотел бы, чтобы эта книжка была больше, – фильмы, не прошедшие отбор, теперь приходят ко мне по ночам и молча стоят в темноте. Я хотел бы, чтобы здесь было больше классики, и больше новинок, и еще больше фильмов не на английском языке, и еще больше фильмов по сценариям Ларри Коэна. Но сто – тоже не так мало. Едва ли кому-то понравится все подряд. Но я могу ручаться, что каждый найдет что-нибудь, что он еще не видел, и не пожалеет. Нас объединяют кошмары – даже если это последнее, что нас объединяет.

А

А теперь не смотри 

У англичан Джона (Дональд Сазерленд) и Лоры (Джули Кристи) тонет в пруду маленькая дочь. Спустя некоторое время они оказываются в Венеции, где Джон реставрирует церковь. Лора знакомится с двумя сестрами, одна из которых, незрячая и якобы ясновидящая, предупреждает, что Джону грозит опасность. В городе тем временем действительно происходит серия убийств.

По иронии именно самые штучные, нетиражируемые вещи все стремятся повторить – и это случай «А теперь не смотри», фильма невероятно влиятельного и в кино, и в музыкальных видео, несмотря на то, что при попытках разобрать его и выяснить, что внутри, какие-то ключевые детали неизменно закатываются под диван. Алхимический метод Николаса Роуга, бывшего оператора, принято описывать через его фирменный ассоциативный монтаж. Фильм сложен из цветовых пятен, как церковная мозаика, над которой работает Джон. Что они обозначают и как соотносятся друг с другом, можно понять, только закончив и чуть отстранившись. Ключевое пятно – красного цвета, цвета опасности: макинтош утонувшей девочки то и дело отражается в шарфе, свече, салфетке, фигурке, которая мерещится герою среди каналов.

Но фильм, конечно, не сводится к техническим достижениям и нарративным фокусам, шинкующим течение времени (в скандальной эротической сцене герои одновременно занимаются любовью и одеваются к ужину). Роуг, который вслед за Хичкоком воспользовался историей Дафны Дюморье, наделяет камеру особенным эмоциональным чутьем, позволяющим находить кинематографические эквиваленты горя, растерянности и страха в архитектурных деталях, поверхностях, тех же цветах. Венеция, самый дезориентирующий город на свете, застывший, как студень (сравнение из сценария), во времени и пространстве, накрывает героев с головой. Как можно было надеяться на исцеление в месте, состоящем из воды? Это фильм про зрение, как намекает название, и феноменальный Сазерленд с его пшеничными усами и неважнецким итальянским становится героем античной трагедии не из-за своей потери, а из-за своей парадоксальной, упрямой слепоты.

Б

Битлджус

Счастливые, хотя и бездетные супруги Мейтленды (Алек Болдуин и Джина Дэвис) гибнут в автокатастрофе и остаются привидениями в собственном доме, куда вскоре въезжают новые жильцы Дитцы (Кэтрин О’Хара и Джеффри Джонс) – неприятные нувориши из Нью-Йорка с дочерью-готом Лидией (Уинона Райдер). Она единственная может видеть Мейтлендов и им сочувствует. Чтобы избавиться от Дитцов, призраки подумывают обратиться к «биоэкзорцисту» – крайне развязной демонической сущности по имени Битлджус (Майкл Китон).

Фильм, давший старт карьере Бёртона как маэстро полушутливой популярной готики, быстро превратился в классику для семейного просмотра на Хэллоуин и проходит скорее по разряду комедий, чем хорроров. Вполне ли это справедливо? Известно, что первоначальный вариант сценария был более жестким и взрослым, и он периодически проглядывает через косметический ремонт: скажем, сватовство Битлджуса к несовершеннолетней Лидии – очевидный эвфемизм его истинных желаний. Но вопрос не только в рейтинге PG: при всем юморе Бёртона дом, который он построил для Мейтлендов, сложен из нешуточных кошмаров. И пакостник Битлджус, вдохновенно сыгранный будущим Бэтменом, – самый нестрашный из них.

Куда больше пугают незнакомцы, расставляющие свое ужасное искусство по твоей гостиной, пока ты бессильно подглядываешь с чердака. Интересно, что Бёртон сделал Дитцов не просто жлобами, а с претензиями, и главный негодяй в фильме – дизайнер интерьеров, то есть злой двойник самого режиссера. Американская субурбия прямо на наших глазах теряет невинность, трансформируясь в сомнительный арт-объект. И после смерти отдых тоже не предвидится: там коридоры, как в немецком экспрессионизме, песчаные черви, как в «Дюне», и бюрократия, как в советском жэке. Единственное убежище для героев – игрушечная модель городка, в которой есть даже могильные плиты с их именами. С годами Бёртон будет становиться все сентиментальнее, это – самая злая и совершенная его работа.

Ближайший родственник

Линда (Джеки Керин) возвращается в родной городок, чтобы вступить в наследство: мать, с которой они давно не виделись, оставила ей семейный особняк Монклер. Уже несколько десятилетий он служит домом престарелых. Вместе с особняком Линде достаются его тайны. Дневник матери полон угрожающих намеков. Кого-то из постояльцев вскоре находят утонувшим в ванне.

Одна из жемчужин австралийской «новой волны», фильм новозеландца Уильямса много лет провел в незаслуженном забвении, пока однажды Квентин Тарантино на камеру не признался ему в любви, сравнив с «Сиянием». Параллель весьма шаткая: этот неторопливый триллер про скелеты в шкафу ближе к Дафне Дюморье, чем к Стивену Кингу, и к Марио Баве, чем к Кубрику. Но мысль, конечно, понятна. Атмосфера и ожидание в «Родственнике» важнее кровавой развязки, а неоготический поросший плющом Монклер с его скрипящими темными коридорами и не менее темным прошлым – центральный персонаж.

Хоррор в доме престарелых – превосходная идея, и Уильямсу, возможно, стоило поменьше показывать старого-нового бойфренда героини (его играет Джон Джаррэтт, будущий садист из «Волчьей ямы») и побольше – опрятных австралийских старичков. Но и бойфренд пригодится для хорошего кадра, и отдельным старичкам дадут выговориться, и главное сокровище тут, в любом случае, Линда. Мы ровным счетом ничего не знаем про героиню, но в ней столько спокойной эмпатии, столько любопытства, что от нее не оторвать глаз (актриса Керин вместо королевы крика станет детской писательницей). За кадром пульсируют зловещие синтезаторы Клауса Шульце, в кадре все очень прихотливо: много стекол, светильников и белых простыней, фонтан истекает кровью, со стены подмигивает Эндрю Уайет, оператор стэдикама с увлечением преследует гималайскую кошку. Плюс ударный, по-хорошему безумный третий акт, в котором у этой искусной стилизации под европейские кошмары наконец прорезается австралийский акцент.

Близнецы

Вскоре после Русско-японской войны потомственный армейский хирург Юкио (Масахиро Мотоки) открывает практику и женится на красавице Рин (Рё), потерявшей память при пожаре. Вместе с Рин в семейный дом как будто проникает что-то еще. Все жалуются на неприятный запах. Родители Юкио умирают при странных обстоятельствах. Наконец доктор встречается с виновником происходящего – своим двойником, который тут же сталкивает его в колодец.

Отойдя от урбанистического технокошмара, Цукамото обратился к костюмному кино, взяв за основу этого фильма ранний рассказ Эдогавы Рампо. Но почтенный жанр и источник не должны вводить в заблуждение – за изысканными декорациями поздней эры Мэйдзи скрывается все тот же бешеный трансгрессивный хоррор, которым знаменит автор «Тэцуо». На это, впрочем, намекают уже первые кадры, вспыхивающие из черноты титров: крысы и черви, обгладывающие какой-то каркас. Отчаянная цветокоррекция, то статичная, то сверхподвижная камера, хореографические этюды, инфернальный саундтрек – народный хор в гостях у индастриал-группы.

«Близнецы» – что-то вроде «Джекилла и Хайда», но в случае этого доктора метафора Стивенсона наложена на японские представления о мире, помещена в новый культурный контекст. Что, если пресловутая цивилизованность Джекилла – снобизм и слепота? Важнейший элемент сюжета – эпидемия, которая бушует в близлежащих трущобах; в ключевой, переломный момент Юкио приходится буквально сделать выбор (легко угадать какой) между зараженным ребенком нищенки и покалечившимся спьяну градоначальником.

Другой вероятный родственник фильма – «Связанные насмерть» Кроненберга, кумира Цукамото: близнецы становятся участниками все более озадачивающего, в том числе для Рин, эротического пасьянса. Многочисленные флешбэки в прошлое персонажей одновременно объясняют и запутывают их настоящее. Чем проще выглядит история, тем извилистее режиссерская мысль (а не наоборот, как обычно). Классовая и сексуальная борьба не рифмуются, но отзываются, накладываются друг на друга отражениями в этом страшном и красивом хайку.

Бог велел мне

Бывалый полицейский Питер Николас (Тони Ло Бьянко) расследует абсурдную и ужасающую эпидемию преступлений в Нью-Йорке: совершенно обычные люди вдруг начинают убивать окружающих, ссылаясь на то, что их руками действовал Бог. Николас, набожный католик, принимает все это особенно близко к сердцу – и, как вскоре выяснится, правильно делает.

Самый сумасшедший, возмутительный, амбициозный фильм в карьере Ларри Коэна, классика категории «Б», непревзойденного мастера дешевых, броских и остроумных сатирических хорроров и триллеров. «Бог велел мне» во многих отношениях можно рассматривать – что сам Коэн с удовольствием делал – как предтечу «Секретных материалов». Но шершавая уличная поэтика 1970-х бесконечно далека от сайфай-телевидения 1990-х, а идеи Коэна относительно устройства вселенной даже более радикальны. Впрочем, занимает его тут, конечно, не столько небо, сколько земля: фильм жестоко высмеивает увлечение религией и нашу готовность вступать с Богом во взаимовыгодные отношения. А что, если он не тот, за кого себя выдает?

Обаятельный главный герой настолько религиозен, что тайком от своей юной подружки бегает в церковь и не может развестись с давно оставленной женой. Тем болезненнее будет его пробуждение. Коэн смешивает краски разных жанров – полицейский детектив, хоррор, фантастика, нуар, – пока на его палитре не появляется причудливое кислотное пятно: экзистенциальный эксплотейшн, богоискательский мусор, психоделический трип, запечатленный с плеча в квазидокументальной манере «Французского связного». Режиссер выдает одну за другой сильнейшие сцены: стрельба на полицейском параде в День святого Патрика (снятая по-партизански с участием малоизвестного еще Энди Кауфмана), допрос улыбчивого мужчины, только что методично убившего свою семью, резня в гарлемской бильярдной, залитые безумным желтым светом встречи героя с антагонистом в исполнении Ричарда Линча. По сравнению с размышлениями Коэна о непорочном зачатии даже его трилогия про кровожадного младенца-мутанта кажется произведением солидным и сдержанным.

Боязнь пауков

Энтомологическую экспедицию в Венесуэлу приезжает поснимать американский фотограф и вскоре, после укуса ядовитого древнего паука, возвращается домой, в городок Канайма, Калифорния, в гробу. В том же гробу путешествует и паук. Амбар, где он решает сплести паутину, принадлежит доктору Дженнингсу (Джефф Дэниелс), терапевту из Сан-Франциско, который только что перебрался в Канайму с семьей, чтобы открыть практику. Доктор – арахнофоб.

Редкий для 1990-х (да и любых других десятилетий) высокобюджетный мейнстримовый creature feature, сделанный и с душой, и со знанием вопроса. У «Боязни» почти спилберговский баланс невероятного и повседневного, пафоса и юмора, и тому есть простое объяснение: это первая из нескольких картин, поставленных мегапродюсером Маршаллом, постоянным соратником Спилберга от «Искателей потерянного ковчега» до наших дней. В принципе, это фильм про челюсти, только очень маленькие.

Следом за основательным, ужасно красивым тропическим прологом действие переносится в идиллическую американскую глушь (Канайма – реальный топоним, но не из Калифорнии, а как раз из Венесуэлы). Покой сонного городка примерно в равной степени нарушен приездом Дженнингсов (целая интрига посвящена конфликту с местным врачом) и появлением тарантула-убийцы, который находит себе подругу и стремительно размножается. Дэниелс, по обыкновению, излучает чуть клоунскую человечность, у Джулиана Сэндса небольшая, но стильная роль самоуверенного британского энтомолога, Джон Гудман грандиозно играет невозмутимого дезинсектора. Настроение тут скорее шутливое, но тем, кто разделяет нелюбовь главного героя к мохнатым ножкам (а таких от 3.5 до 6.1 % населения Земли, подсказывает «Википедия»), будет не до шуток. Маршалл многому научился не только у Спилберга, но и у Хичкока. Паук, нападающий на девушку в душе. Крючок на стене, который испуганный герой в темноте принимает понятно за кого. Финальная дуэль двухметрового доктора и крошечного членистоногого искусно снята как бой равных противников. Тебе понадобится ботинок побольше.

В

В пасти безумия

Страховой детектив, профессиональный скептик Джон Трент (Сэм Нил) берется за дело, предложенное ему книжным издательством: разыскать Саттера Кейна (Юрген Прохнов), автора хоррор-бестселлеров, от которого два месяца ни слуху ни духу. Между тем все с болезненным нетерпением ждут его новый роман. Трента осеняет идея, что городок Хоббс-Энд, в котором происходит действие книг Кейна, – не вымышленное, а реальное место, и он отправляется туда в компании литредактора (Джули Кармен).

Многоярусный метафикшн, хит рубрики «хоррор-режиссер размышляет о хорроре», куда Карпентер еще вернется с «Сигаретным ожогом». Здесь речь идет главным образом не о кино (впрочем, в финале появится и оно), а о литературе. «В пасти безумия» – оммаж сразу двум главным классикам жанра, Лавкрафту и Стивену Кингу. С последнего более чем прозрачно списан Саттер Кейн, отсылок к первому тоже не счесть. А поскольку сердца обоих принадлежат Новой Англии, Хоббс-Энд удобно расположился где-то между Аркхемом и Касл-Роком (хотя сам топоним Карпентер взял из своей любимой хаммеровской серии о профессоре Куотермассе).

Вначале мы видим, как главного героя сажают в психушку, и фильм до конца держится за свою амбивалентность: перед нами либо бред сумасшедшего, либо история о том, как весь мир сходит с ума вокруг одного трезвомыслящего человека. Бедняга Трент, циник и мизантроп, но не злодей, пересекает границу между реальностью и вымыслом так часто, что перестает замечать столбики. Злодеем же иронически, но не без гордости объявляется Кейн (в широком смысле коллега Карпентера), через книги которого в наш мир лезут лавкрафтовские неописуемые монстры. Режиссер не удержался от того, чтобы чуточку их все же описать, но в фильме есть вещи и ужаснее. Лица прохожих покрываются пятнами и расплываются в бесформенные рожи, картины пытаются что-то сказать, кошмары заедают, как пластинка, заключая героя в одну петлю за другой. Хоррор – это не абстрактная идея, это человек с топором, который медленно приближается к окну ресторана, где ты уткнулся в свой кофе.

Вампир

Молодой человек по имени Ален Грей (Джулиан Уэст), большой любитель сверхъестественного, в своих странствиях забредает во французскую деревушку Куртампьер. В поместье неподалеку живет господин с двумя взрослыми дочерьми; старшая, Леон, больна загадочным недугом, к которому, возможно, имеет отношение старуха, повелевающая на руинах фабрики усатым доктором, одноногим солдатом и множеством теней.

Первый звуковой фильм Дрейера, сделанный в основном еще по канонам немого кино; крайне вольная экранизация готических новелл Шеридана Ле Фаню, в том числе знаменитой «Кармиллы». Весь материал, невероятно для тех лет, был отснят на французской натуре. Платил молодой светский лев барон де Гинцбург – взамен Дрейер снял его под псевдонимом в главной роли. Играть барон совсем не умел, но отлично справился с задачей ходить с ошалелым видом. «Вампир» провалился и заставил великого датчанина замолчать на целое десятилетие, и лишь позднее был дружно признан одним из его шедевров.

Снятый оператором, будущим режиссером Рудольфом Мате через отрез прозрачной ткани, фильм тонет в белой дымке: странный, тревожный сон, с первых же сцен сложенный не столько из элементов сюжета, сколько из символов и впечатлений. Мужик с косой, сосед с изуродованным лицом, мужчина в пушистом халате, который среди ночи вдруг заходит в номер Грея, чтобы оставить ему книжечку про вампиров. Тени, которые не в пример людям живут насыщенной самостоятельной жизнью. Утверждая логику кошмара, автор все время тасует точки зрения, запутывая время и пространство. В грандиозном отрезке герой как бы отделяется от тела и наблюдает за собственным погребением одновременно со стороны и изнутри гроба. Дрейер славен своими крупными планами, и невозможно забыть, например, жадный, порочный взгляд, которым больная Леон, оскалившись, провожает испуганную до смерти младшую сестру. Многие композиции здесь срисованы с живописи XIX века, но это чистейшее, заговоренное гипнозом кино. Проснувшись, оно никогда уже не будет прежним.

Ведьмы 

Рассказ в семи главах о том, зачем в Средние века преследовали ведьм, как проходили шабаши, почему женщине было опасно быть старой и уродливой (но молодой и красивой тоже) и при чем тут Зигмунд Фрейд.

Снятый на шведские деньги немой блокбастер датского актера и режиссера Кристенсена – отчасти экранизация «Молота ведьм», отчасти лекция, отчасти памфлет. И поразительный авангардный эксперимент: это бурлящая смесь документального и художественного кино, метатекстуальное киноэссе, в котором автор говорит (титрами, конечно) от первого лица и легко ломает четвертую стену. Например, в отрезке, посвященном орудиям пыток, в кадре вдруг оказывается актриса не в образе, якобы решившая поиграть с одним из приспособлений. «Не буду пересказывать ужасные признания, которые я выбил из молодой леди меньше чем за минуту», – сообщает Кристенсен, который появляется, как и подобает режиссеру, в роли дьявола.

Урок со слайдами плавно перетекает в инсценировки: вот ведьма помогает женщине приворожить обжору-монаха любовным зельем, вот участницы шабаша выстраиваются в очередь, чтобы поцеловать Люцифера в зад, вот монашки, обезумев, устраивают что-то вроде рейва. Самый длинный фрагмент обстоятельно иллюстрирует охоту на ведьм на примере частного случая. Комментарии Кристенсена остроумны и весьма прогрессивны: он трактует предмет через призму социального и гендерного угнетения и вовсю пользуется модным психоанализом, делая акцент на «истерии». В финале автор прямо ставит знак равенства между инквизицией и современной ему карательной психиатрией.

Средневековые сценки, страшные и комические, – фестиваль постановочной фантазии, которую не сдерживают ни практические ограничения, ни цензура. Иногда это похоже на «Монти Пайтон», иногда на «nunsploitation», иногда на фолк-хоррор. Старуха рожает от дьявола чудовищ, волшебные монеты исполняют танец, проклятый хам навсегда остается с открытым ртом, флотилия ведьм взмывает на метлах в небо; невозможно поверить, что этот игривый и нарядный фильм не так давно отпраздновал столетие.

Визит

Пока мама в круизе пытается заменить ушедшего мужа новым бойфрендом, дети-тинейджеры отправляются на длинный уик-энд к ее родителям, которых – так вышло – никогда не видели. Улыбчивые, хотя и суховатые Нана и Поп-поп живут в уединении на ферме. Знакомство начинается идиллически, но с каждым днем эксцентричное поведение пожилых родственников все сложнее объяснять только возрастом.

С «Визита» (бюджет 5 миллионов, сборы – 100) началось перерождение Шьямалана из противоречивого голливудского аутера в маэстро категории «Б». Здесь он взял полумертвый жанр «найденных пленок» и наполнил его подростковым задором: на экране – как бы документальный фильм, который снимает самоуверенная девочка, считающая себя режиссером, с помощью младшего брата, считающего себя рэпером. Получается очень энергично: как все лучшие работы Шьямалана, «Визит» одновременно нарратив и комментарий к нему, – и видеодневник с какого-то момента начинает жить собственной, независимой от авторов жизнью.

Сказка братьев Гримм (бабушка среди прочего настойчиво предлагает внучке залезть в просторную духовку, чтобы ее почистить) встречается со спилберговскими семейными травмами и все время балансирует между черной комедией и честным кошмаром. Когда близкий человек смотрит в стену и смеется – это весело или уже не очень? Старички бегают голышом, азартно блюют, бросаются на прохожих, играют с памперсами и рассказывают про инопланетян в пруду и белых существ с желтыми глазами. Знакомый многим ужас перед деградацией когнитивных функций, который кинематографисты обычно не без труда, с избытком сентиментальности облекают в слова, умница Шьямалан превращает в шоковый аттракцион. И благодаря постоянному присутствию детей он не становится чересчур депрессивным, даже если старость тут – определенно не радость.