Текст книги "Искатель, 2010 №1"

Автор книги: Станислав Родионов

Соавторы: Сергей Саканский,Александр Голиков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 12 страниц)

– Где тело его отца? – спросил капитан у докторши.

– В морге.

– А ключ?

– На вахте.

– Там есть другие покойники?

– Еще один.

– Пойдемте со мной, – приказал капитан Батонову.

– Зачем?

– Покажете тело отца.

Батонов не двигался. Его одутловатое лицо выражало недоумение, которое он и озвучил:

– Отец же умер естественной смертью...

– Надо глянуть в оперативных целях, – уже приказал капитан.

Они спустились на первый этаж и взяли у охранника ключ. Морг был вынесен в конец больничного парка, подальше от главного здания. Кирпичная низенькая сторожка, обросшая кустами. Палладьев отомкнул железную дверь и ввел Батонова, которого пришлось чуть ли не подталкивать.

Холодный воздух с каким-то едким привкусом, свет тусклых синих лампочек и два трупа на металлических столах...

Глава 16

Настоящие охранники, молодые и в форме, дежурили у ворот и в главном здании больницы. Семидесятилетний Самсоныч же числился по старинке, в сторожах. Ему вменялось в обязанности следить за прилегающим к главному корпусу участком, загустевшим сиренью и боярышником. Среди буйных зарослей прятались разные хозяйственные постройки, такие же старые и неухоженные, как и заброшенный садик. Маленький скверик, обнесенный полуразрушенной металлической оградкой, был задуман в стародавние времена для прогулки больных. Они же ходить в кущи не хотели – видимо, боялись покойницкой, которая из-за приземистости и темно-зеленого мха казалась ископаемым существом, вылезшим из древних толщ.

Выпив в старинной привратницкой, где проходили его дежурства, бутылочку пивка, сторож вышел в скверик, чтобы обойти подведомственные территории. У входа в главный корпус покуривал охранник:

– Самсоныч, о чем ночью думаешь в своей дежурке?

– О чем можно думать, если вижу одну покойницкую?

– О Боге, старик, о Боге. Теперь модно быть верующим.

– Миша, Богу негде обосноваться. На небесах самолетами и ракетами все перепахано. Во вселенной? Там расстояния в миллиарды световых верст. В центре Земли? Раскаленное жидкое ядро, в сущности, ад.

– Самсоныч, вот туда черти тебя и утянут...

Сторож промолчал. С молодыми надо говорить о молодом, то есть о девицах, о футболе и о пиве. А по ночам хочется поделиться мыслями о жизни. Нет ее, жизни, а вместо нее тянется долгий сон. То, что происходит, – не происходит, а нам снится. Что есть смерть? Мы просыпаемся и держим ответ, как спалось, то есть как прожили жизнь. Самсоныч знал, что с него спросится крепко, поскольку он сильно храпел. Сторож вздохнул: об этом не поговоришь с парнем, который по молодости ничего не знает ни о старости, ни о смерти. Но сторожу он нравился, поскольку молодой человек хороший, неподшитый. Свои чувства Самсоныч выразил:

– Миша, у меня есть вторая бутылка пива. Как?

– Самсоныч, а у меня завалялось двести граммов виски. Как?

Они воссоединились. Больница спит, впереди долгая ночь – почему бы нет? На свежем воздухе, под шоколадку... Руководство теперь не против выпивок, но просит опохмеляться разными придуманными жидкостями. Говорят, что в итальянском языке нет слова «похмелье». Как люди живут?

Выпили стоя и без рюмок. Да что там пить? Пригубили... И Михаил спросил:

– Самсоныч, а ты в курсе смерти хирурга Штукина?

– Я был в отпуске. Говорят, скончался от сердечного приступа.

– Умер от мгновенного ужаса, – поправил охранник.

Самсоныч не понял. От ужаса может скончаться старик, инвалид, больной... Но хирурга не испугаешь – у него в руке острый скальпель. Если только стреляли издали.

– Миша, хирург Штукин был личностью жадной: брал за операции куш да зарплата от государства.

– Самсоныч, послушай... Вышел он в кусты подышать. Любуется лунной ночью. Только пронзил его холод от плеча до пяток. Обернулся, а сзади покойник руку ему на плечо опустил...

– Откуда же взялся покойник?

– Самсоныч, тупой вопрос... Да из твоей мертвецкой!

Гробовой юмор сторож не любил. Страшилок и так хватает – по телеку если не «мочат», так расхаживают всякие упыри и зомби. Поэтому беседу он прервал и буркнул уже на ходу:

– Обойду участок.

– Самсоныч, только не подходи к моргу.

– Почему?

– Туда днем положили свежий трупак.

– Чтобы тебе на том свете чертям блины печь! – огрызнулся сторож

Территорию больницы он обходил по маршруту неизменному, вдоль ограды, не углубляясь в чащобу. Кусты, днем приветливые и цветущие, сейчас густо чернели и шевелились – их трепал ночной ветерок. Днем – весь белый от цветов, могучий куст боярышника, ночью – туда же, в черноту. Дорожка вышла на место неприятное, зажатое меж оградой и замшелой стеной морга. Сторож шагу прибавил....

Не то ухнуло, не то гукнуло, не то охнуло. Глухо, как бы вдалеке. Похоже, что к воротам подъехала машина «скорой помощи». Надо идти открывать ворота.

Но стукнуло. Вернее, застучало дробно, будто приближалось что-то непонятное и разболтанное. Сторож глянул вверх на тихо шелестящую березу, стоявшую уже за оградой. Не скворчата ли безобразничают? Но те уже улетели на просторы.

Теперь прямо-таки застучало барабанно...

Где? Самсонычу захотелось встать на колени и приложить ухо к земле, потому что звук колотился там, в ней. Или это Мишино виски стреляло по вискам?..

Из-под земли вырвался протяжный человеческий крик. Самсоныч догадался, что кричат в морге. Негромко охнув, он припустил к больнице...

– Мишка, там жуткий случай!

– Какой и где?

– В покойницкой мертвецы кричат!

– Дед, прикалываешься?

– Клянусь своей пенсией!

– Почему кричат? – охранник посерьезнел.

– Выйти хотят.

– Выпустим, бери ключ...

Они пошли. Михаил впереди, шагая крепко и широко; Самсоныч сзади, перебирая ногами мелко и неуверенно. Грузный замок висел на двери нетронуто. Охранник щелкнул им и распахнул дверь. Самсоныч отпрянул...

Шатаясь, покойник вышел из мертвецкой. Глаза навыкате – так, что были готовы катиться дальше... Мокрое лицо присыпано серой пылью... Тело дрожало, отчего голова болталась обессиленно...

– Как... пройти? – хрипанул он.

– К врачу? – уточнил охранник.

– Нет, к начальнику всей милиции...

Глава 17

В довольно-таки просторном для милиции кабинете совещались трое. Полковник, начальник РУВД и хозяин кабинета; майор из Службы собственной безопасности и начальник уголовного розыска майор Леденцов. Некоторая утомленность показывала, что сидят они давно и пора было подводить черту. Поступок капитана Палладьева изучали с разных точек зрения, словно разглядывали диковинку, упавшую из космоса.

Начальника РУВД разъедала злость – как на Палладьева, так и на ситуацию вообще. Проблемы служебные: растущая преступность, материальное обеспечение отделений, нехватка транспорта, дефицит жилплощади для сотрудников... Но это проблемы службы. Были и другие, почти еженедельные, события вроде последнего. Лейтенант потерял пистолет, милиционер-водитель напился, служебная овчарка напугала ребенка, участковый соблазнил девицу...

– Представляете, какого страха натерпелся этот Батонов...

– Да, ночью, один, с покойниками, в морге, – согласился Леденцов.

– Бывало, что в подобных ситуациях люди умирали от страха, – добавил гость из главка, из собственной безопасности.

Работа этого гостя заключалась в проверке информации о проступках сотрудников милиции. Количество проступков росло год от года. Особенно пьянство. Как с ним бороться, если в любимых телесериалах любимые герои откупоривали бутылки при любом удобном случае? Эпизод с капитаном Палладьевым майора задел не сильно, потому что он проверял делишки и покруче. К примеру, в соседнем районе опер-первогодок водил для любовных утех проституток в кабинет психологической разгрузки, бывшую ленинскую комнату.

– Гламурная девятиэтажка, – сказал полковник, которому хотелось найти виновного, за пределами своего РУВД.

– Криминальная, – уточнил майор из главка.

– Сволочная, – отрезал Леденцов.

– Чего ждать от дома, где по лестнице гуляет мужик без штанов? – задумался вслух полковник.

– Был факт и похлеще, – вспомнил Леденцов. – В прошлом году случилось прямо-таки загадочное происшествие: женщина родила в застрявшем лифте.

– Что же здесь загадочного? Волнение, стресс, преждевременные роды, – не согласился полковник.

– Да? Но женщина не была беременной.

История Леденцова озадачила всех, включая самого рассказчика. Но на обсуждение мистических случаев у них времени не осталось – надо принимать решение.

– Выгнать этого Палладьева ко всем чертям! – закипел полковник.

– Понизить в должности, – смягчил его предложение майор из главка.

– До какой? – спросил Леденцов.

– Например, до участкового.

– Квалифицированного оперативника?

Злость Леденцова с Палладьева переключилась на майора из Службы собственной безопасности – работника, в сущности, кабинетно-бумажного. А Леденцову, как начальнику уголовного розыска, отвечать за раскрываемость преступлений, которую без оперов не раскроешь. И он буркнул, но внятно:

– Ведь не бил.

– Да, не издевался, – неожиданно поддержал майор из главка.

– И даже не оскорбил, – согласился полковник.

Долгая совместная работа в милиции умела направить их мысли на одну совпадающую волну. Они думали, что СМИ этот случай раздуют, поскольку кошмарить милицию считалось хорошим тоном, да и поносить ментов безопасно: никто не заступится – это в США есть Лига по защите прав полицейских... Они думали, что если бы так, как Палладьев, поступать с криминальным людом прямо на месте происшествия, строго и без волокиты, то, глядишь, и преступность бы упала. Они думали, что хотят уволить опытного и толкового опера, когда из-за нервозной работы текучесть кадров пугает...

– Влепить строгача, – решил майор из Службы собственной безопасности, как здесь главный.

– И сделать ответственным за эту девятиэтажку, вроде персонального участкового, – подсказал Леденцов.

– Заодно предупредить: еще подобный фортель, и он будет переведен в постовые, – заключил полковник.

– В дворники, – заключил-таки Леденцов.

Глава 18

Когда Рябинин бросал взгляд за окно, то видел огромного господина, который с вежливой ухмылкой предлагал чашечку кофе, – рекламный щит на той стороне улицы. Гастрономическая изжога у следователя усилилась, потому что вместо обеда он выпил две чашки этого самого кофе. Реклама вообще его раздражала, особенно телевизионная, наглая. Свою неприязнь он относил на счет собственного характера, пока не прочел у психологов, что реклама способствует криминальной ситуации. Видимо, желудочная резь хмурила его чело: пусть думают, что его заботит уровень преступности.

Зря он не пошел в столовую: вызванный повесткой не явился. Рябинин выключил компьютер. И произошло чудо: открылась дверь, и в кабинет шагнул... Нет, не вызванный повесткой, а господин с рекламы. Следователь чуть было не глянул за окно: кто же держит чашку кофе на щите?

– Сергей Георгиевич? Прокурора района куда-то вызвали. Канцелярия послала к вам как к ветерану, двадцать лет проработавшему в прокуратуре.

Все-таки Рябинин заметил:

– Смотря по какому вопросу...

– По вопросу прав человека.

И он предъявил какое-то удостоверение, на которое следователь не обратил внимания. Вместо этого Рябинин издал протяжно и тонко, словно воспроизводил звук далекой электрички:

_ Угуууу...

Не разгадав этой рулады, гость сел. Голосом, в котором слышалась некоторая официальность, он сообщил:

– Сергей Георгиевич, моя фамилия Впередин. Я проверяю жалобу гражданина Батонова, которого сотрудник милиции запер на ночь в морге.

– Сотрудника уже наказали.

– Его даже не уволили. Он попрал главное право человека – быть свободным. Вы согласны?

Рябинин считал: прав без обязанностей быть не должно. Но глупо вступать в спор с незнакомым человеком. Тем более интеллигентным. Его бородка то ли выцвела, то ли в ней проступала ранняя седина; вязаный жилет смуглого цвета; галстук тоже загорелый. Парень на рекламном щите был симпатичнее.

– Сергей Георгиевич, мы с вами делаем одно дело: боремся с беззаконием.

– Нет, не одно.

– Разумеется, разными методами...

– Гражданин Впередин, я стою на страже интересов государства и граждан, а вы защищаете преступников, олигархов и шпионов.

– Мы защищаем общечеловеческие ценности: демократию, права, свободы...

– А доброту, любовь, дружбу?..

Впередин умолк, сбитый с наезженной колеи. Они разглядывали друг друга пристально, будто только что невзначай столкнулись. Правозащитнику пошли бы очки – для завершения интеллигентного облика. Рябинин никогда не думал, идут ли ему очки: что думать, если, похоже, он в них родился.

Решив, что следователь не в силах его понять, правозащитник стал уточнять свою позицию:

– Сергей Георгиевич, мы защищаем людей, гражданские права которых нарушены.

– И знаете почему?

– Что «почему»?

– Боретесь за права гражданские... Потому что за них бороться легче, чем за права социальные.

– Не улавливаю разницы.

– Добьешься ли чего, защищая миллионы ущемленных пенсионеров?

– Это проблема государственная.

– Боретесь за права старух в брошенных деревнях?

– Странный вопрос...

– А за права стариков, инвалидов, обманутых, разоренных?.. А защищаете людей от процветающего хамства, от наглых чиновников, от автовладельцев, которые свободно нас давят?..

Рябинин не любил себя за то, что иногда его прорывало. Как сейчас. Правозащитник неприятен не потому, что интеллигентен, а потому, что образованец. Вместо ума – высшее образование. Не знает ни людей, ни жизни и плывет по волнам моды. А Рябинин презирал мужчин, живущих модой.

Остановиться следователь уже не мог. Или не хотел.

– Господин Впередин, в стране миллионы беспризорных, множество сирот, тысячи подростков не умеют читать... В год гибнет несколько сотен работников милиции. На днях был убит пенсионер, бывший узник концлагеря, получил компенсацию из Германии... Пятидесятилетний полковник выехал на место преступления, увидел тело изнасилованной, обезображенной пятилетней девочки – упал и умер от инфаркта... Об этих фактах вы молчите. Но стоит тронуть олигарха или банкира, поднимете шум на весь мир.

Правозащитник смотрел на следователя почти растерянно, не понимая его вспышки. Но сознание Рябинина сейчас походило на разворошенный муравейник, только в котором не муравьи суетились, а бежали картины трупов, крови, слез... Надо было успокоиться. Рябинин знал, что он – человек, с которым хочется спорить. И в этих спорах истина родиться не могла – из-за тем: социальных и зыбких.

– Сергей Георгиевич, вы поразили меня неумным суждением, что мы защищаем якобы только шпионов и негодяев.

– А Батонов кто?

– Знаю, с обывательской точки зрения поступок Батонова может выглядеть несколько неэтичным, но его права...

– За обывательской точкой зрения стоит многовековая народная мудрость, именуемая нравственным законом! – перебил его Рябинин. – Он тело отца хотел бросить без погребения!

Почему-то эта информация Впередина разозлила: он заметно ощетинился, хотя был лысоват. По крайней мере, галстук вылез из-под вязаного жилета и встал торчком. Прихлопнув его ладонью, правозащитник сказал с откровенным сочувствием:

– Сергей Георгиевич, по-моему, вы из людей, которые хотят все отобрать и поделить на всех.

– А вы из тех, кто хочет все оставить себе одному?

Глава 19

Следователь прокуратуры Рябинин не раз говорил, что жизнь человека должна быть полна приключений либо действенных, либо духовных. Все остальное – прозябание. Насчет своих действенных приключений Палладьев не сомневался – они бывали почти ежедневно. Что же касается приключений духовных... Выговор в приказе, допустим, не подходит. А матерное внушение майора Леденцова, выданное от души, разве не духовное приключение?

А обида? Может быть, она и шевельнулась, но Палладьев сдавил ее с такой силой, что она даже не попискивала. Тот же Рябинин учил никогда не обижаться, если только на самого себя.

Палладьев расстроился в меру – за время службы привык к ухабам. Его удивило другое: переместив опера в участковые, Леденцов не освободил его от важных розыскных дел. Оказался на двух работах. Майор успокоил: участок Лошадникова, куда бросили капитана, спокойный, только дом 40, злополучная девятиэтажка...

Палладьев уныло сидел в кабинете бывшего участкового Лошадникова и разбирал его сейф... Тоже милиция: та же одежа, да из другой кожи...

Журналы учета, приказы, инструкции, сломанная кофеварка... Стопка заявлений и жалоб граждан...

Почему люди с высшим образованием не отличаются от необразованных? Почему вечный алкаш по фамилии Ксюха, с образованием в несколько классов, пивные бутылки швыряет в окно, а менеждер Нещадилов, с образованием высшим, бутылки выставляет у лифта? Почему учительница музыки Анна Георгиевна, у которой вся квартира в цветах и пропахла всякими мимозами, не может выйти замуж, а Катька Халявкина, квартира которой пропахла спиртосодержащими напитками, уже заимела четвертого супруга?

Многих этих людей опер знал по выездам на происшествия. Капитан пресек зряшные размышления. Следователь Рябинин говорит, что нет общих решений, а есть только частные. Тем более для этих частных поле деятельности широко. И оперативник придвинул к себе папку донесений... Звонил телефон. В снятой трубке Палладьев услышал голос дежурного РУВД:

– Палладьев, ты теперь за Лошадникова? Над домом номер сорок висит неопознанный летающий объект.

– Считаешь, что я должен пойти и неопознанный летающий объект опознать?

– Поскольку временный участковый.

– Я их боюсь.

– Возьми оружие.

– А может, оно улетит?

– А вдруг сядет на крышу?

– Да, надо ехать...

Капитан трясся на своем «жигуленке», зная, что его лицо кривит усмешка. Не злость играла, а совесть проснулась. Еще бы... По району бродил сексуальный идиот, заманивая детей в подвалы, где якобы живет белочка. Ребята из уголовки ловили его. А он не маньяка ловит, а НЛО...

У дома номер сорок капитан ожидал увидеть толпу: не каждый день прилетают из космоса. Но у парадного переминалась с ноги на ногу лишь одна девица – она, «морковка». Капитан спросил:

– Татьяна, ты сообщила про НЛО?

– Нет, Варвара Петровна, старший дворник.

– И где она, то есть оно?

– Село на крышу.

Оперативник не понял, то ли Татьяна усмешку давила, толи травинку жевала. Сегодня она была повыше, в туфельках на каблуках, отчего все части ее фигуры сложились в пропорциональное равновесие. Грудь перестала нагло выпирать, ноги удлинились, талия пролегла...

– Татьяна, пошли на крышу, если ты понятая.

На девятый этаж поднялись в лифте. С лестничной площадки на чердак перебрались по металлической лестнице, а потом вылезли на крышу. Ослепленный, капитан прикрыл глаза. Казалось, что крышу залили не то жидким серебром, не то ртутью.

– Полиэтилен, – объяснила Татьяна. – Он и летал.

Расстеленный ветром полиэтилен был метров пять на пять. И в упавших лучах солнца горел каким-то техническим огнем.

– Уходим, – предложил капитан.

Спускались они пешком. Первой шла Татьяна. Сквознячок шевелил ее бледно-морковные волосы и доносил до опера запах не то фруктов, не то овощей.

– Ты так и не вышла замуж?

– А разве я хотела?

– Нет тебе ровни, я помню...

– Еще не пришла.

– Кто?

– Любовь.

– Какая любовь... По Интернету женятся. Или просто: секс – и разбежались. Пойдем посидим в моей машине.

Они вышли из парадной и втиснулись на переднее сиденье «жигуленка», точнее, втиснулся Палладьев, а Татьяна изящно сложилась. Капитан включил тихую музыку, которая как-то легла на их разговор о любви.

– Игорь, как жить с нелюбимым? Как пить с ним кофе, как вместе спать, как, в конце концов, иметь от него детей?

– Как ты эту любовь представляешь?

Она говорила с опером, как с ребенком, задавшим каверзный вопрос. Он не обижался: любовь – женская епархия. Разговоры о любви Палладьев еще терпел, а вот песни о ней не выносил – слащавые, однообразные и просто глупые. Слишком много с этой любовью было связано криминала.

– Игорь, ты Зигмунда Фрейда знаешь?

– Директора ювелирного магазина?

– Я серьезно. Он влюбился и обещал жениться через пять лет, а пока просил невесту подождать. Она согласилась. Он женился через четыре года. Четыре года он писал ей ежедневные письма. Полторы тысячи. Они прожили вместе пятьдесят три года. И поссорились только один раз. И знаешь, из-за чего?

– Из-за психоанализа?

– Из-за грибов. Жарить их с ножками или без.

Опер вздохнул тяжело. Она попробовала угадать:

– Грибов захотелось?

– Нет, кофейку. У вас в дворницкой случайно не найдется барреля техасской нефти?

Глава 20

Участковый обязан вести профилактическую работу с криминальным элементом. Проводить беседы. Но Палладьев умел только допрашивать. Какая беседа проймет За-колошного? Но поговорить с ним надо, хотя бы для отчета...

Заколошный сидел на скамеечке у своего подъезда. Палладьев подошел и резко спросил:

– Пьян?

– С пива-то?

– Паспорт с собой?

– Дома. Начальник, ты ж меня знаешь...

– Назовите фамилию, имя, отчество.

– Заколошный Евгений Максимович.

– Место работы?

– Какая работа, если в стране кризис.

Участковому надо составить официальный документ, называемый объяснением гражданина. Этот рукописный листок обязан содержать минимум информации. Впрочем, вся информация налицо: Заколошный походил на клоуна, сбежавшего из цирка, – серые полосатые брюки, измазанные зеленой краской... Пиджак, как по покрою, так и по серо-пыльному цвету походивший на мешок из-под картошки. Черные курчавые волосы лежали косо, как съехавший парик...

– Заколошный, судим?

– Два раза.

– По каким статьям? – удивился капитан.

– Статей не знаю, но первый раз – за убийство.

– Кого же убил?

– Кошку. А второй раз за систематическое засорение санузла.

– Каким же судом?

– Товарищеским, но это было давно.

Он не шутил, да и пьяным вроде не был; отвечал с охотой, выговаривая слова с каким-то подчавкиванием. Этот клоунообразный тип начал раздражать: спокойно чавкает, когда с ним беседует офицер милиции.

– Заколошный, почему пьешь?

– Такая у меня стезя.

– Ежедневно нажираться?

– Когда взахлеб души, но не до лежачего положения.

– Хуже, до бесстыдства.

– Командир, водка создает комбинации.

Вкрадчиво-тихий голос алкаша просил не только понимания, но и сочувствия. Это раздражало опера еще сильнее.

– Заколошный, уж не пожалеть ли тебя?

– Теперь государство пьющего человека уважает.

– С чего ты взял?

– Называет не пьяницей, а зависимым. По телеку пьют все – от начальства до ментов. А что дарят спортсменам за победу? Кубок, а не чайник или там кофейник. Я по этому вопросу состою в переписке с президентом страны, послал ему свои мысли. Он, правда, мне еще не ответил...

Палладьев спохватился: на что он тратит время? У этого поддавалы всего одна забота – вдеть пару стаканов. У опера дел, что летом у крестьянина. Алкаши, бомжи, разболтанная молодежь с пивом... Жалобы на соседей, на ЖКХ, на депутатов... Помойные баки опять не вывезли...

– Заколошный, перейдем к делу... Зачем ходишь голый?

– Командир, я не виноват.

– А кто же?

– Сибирская язва.

– Переболел ею?

– Сибирская язва – это моя жена. Родом она из Сибири, а по характеру – язва.

Похоже, образ жены взметнул его чувства, будто взбаламутил грязную воду. Лицо потемнело до цвета лежалого кирпича. Треугольный нос торчал вроде каменного обломка. И участковый поверил: его жена и вправду сибирская язва.

– Заколошный, при чем тут жена?

– Приду домой выпивши, она брюки с меня стянет и вытолкнет на лестницу.

– Ну а ты что?

– Стараюсь удержать трусы, но не всегда удается.

– И зачем она это делает?

– Воспитывает, чтобы я на почве стыда перестал пить.

Похоже, Заколошный ждал реакции участкового с любопытством. И в этом любопытстве виделась доля гордости: вот, мол, какая у меня жена. Какой бы она ни была, но расхаживание по дому нагишом, допустим, тянет на хулиганство, на мелкое. И участковый предупредил, что впредь будет отправлять в вытрезвитель, а если не прекратит, то и в суд.

– Командир, а что с моей женой.

– Проведу с ней беседу.

– Только возьми оружие, командир.

Палладьев вошел в дом, поднялся в лифте и приблизился к двери...

Участковый хотел придумать эффектный и законный способ пресечения диких выходок Заколошного. Эффектный – в назидание пьяницам микрорайона, законный – чтоб не было никаких жалоб. Поразмышляв, он подумал о половых преступлениях. Не тянет ли Заколошный на сексуального маньяка? Его обнаженным видели во дворе школьники, да и мимо детской площадки расхаживал. Надо бы посоветоваться с майором Леденцовым, но сперва взять объяснение от жены.

Дверь открыли не спрашивая: видимо, привыкли к частым визитам. На пороге стояла то ли девочка, то ли девушка – юное создание в халатике. Палладьев вспомнил, что жена Заколошного очень молода – лет двадцати, а в домашнем затрапезном виде казалась родственницей, приехавшей из деревни.

Неужели алкоголик Женька надеялся свалить вину за свои безобразия на эту девочку?

– Участковый Палладьев.

– Входите, – она не удивилась, а приняла его визит как должное.

Девочка туже затянула халатик и стала еще тоньше. Не рост, а росточек; не плечи, а плечики; не шея, а шейка... Тогда, в милиции, она вроде была постарше и посолиднее. Может, спросить паспорт?

– Вас зовут Заколошная Антонина? Знаете, почему я пришел?

– Из-за Женьки. Все из-за его пьянства. Да вы садитесь...

Вроде бы все как в стандартных квартирах. Диван, телевизор, коврик на полу... Но все это не складывалось в домашний уют и походило на номер в провинциальной гостинице.

– Он сильно набирается?

– Ботинки надевает наизнанку.

– Причину выпивок объясняет?

– Говорит, что спирт сам вырабатывается в его организме. Врет, конечно.

– Меры принять не пробовали?

– Какие?

– Например, попугать разводом.

– Жалко его. Вчера сидит на кухне и плачет. Ему клей «Момент» без рецепта не продают.

Палладьев считал: если поскрести, то под каждым преступлением обнаружишь бутылку. Или бабу, которой без бутылки не бывает. Лазурные берега, яхты, бриллианты, лимузины – это тоже бутылки, но с шампанским. Только надо поскрести, чтобы разглядеть.

– Лечить его не пробовали.

– Пробовали, да, видно, нет таких лекарств.

– Говорят, помогают летучие мыши, настоянные на водке. Или тараканы, на ней же, – вспомнил он где-то слышанное.

– Где же их взять?

– Наловить, – бормотнул опер, приглушая глупость своего рецепта.

Палладьев хотел было спросить, почему у них нет детей.

Впрочем, какие дети от алкаша? Но спросить помешало другое... Для этого вопроса ему требовалось увидеть ее глаза – а он их не видел. Ни цвета, ни выражения: они были залиты неподвижными слезами.

– А почему он ходит по дому без штанов? – перешел Палладьев к главному.

– Я их отбираю.

– Силой?

– Женька явится в состоянии, разденется – и на диван. Поспит часик, вскочит – и опять на улицу выпить. А я брюки прячу. Уходит без них.

– Ну а трусы?

– Когда бежит и без них.

– Неужели нет другого способа удержать?

– Дверь запирала. Так ломает...

Если эту тему поскрести... Люди с пьянством не борются, потому что бесполезно; власти с пьянством не борются, потому что не хотят портить отношений с народом. Борьбу оставили женам.

– Антонина, он дерется?

– Жестокости в нем нет.

– Кошку же убил...

– Какую кошку?

– За которую его судили товарищеским судом...

– Не товарищеским, а обычным. И не за кошку, а за торговлю. Год дали условно.

Палладьев постарался скрыть злость, направленную на него самого. Начал работать с фигурантом, не проверив его биографии. Теперь все сложилось, как и должно: не мог несудимый гражданин совершать циничные прогулки по дому.

– Антонина, какой у него был состав преступления? – Что?

– По какой статье судили?

– У рыбаков скупал икру и продавал на рынке.

– Значит, спекуляция.

– Икра-то щучья, желтая.

– Не имеет значения.

– Женька ее подкрашивал и продавал как осетровую.

– Тогда мошенничество.

Опер видел, как допрашивает следователь прокуратуры Рябинин. Готовит список вопросов... Свои вопросы Палладьев держал в голове, тем более остался всего один:

– Антонина, он не работает... Деньги на водку вы даете?

– Еще чего! Я санитаркой в больнице работаю.

– На что же он пьет?

– Говорит, что ему дали аванс.

– За что?

– Якобы продал почку.

– Кому нужна его проспиртованная почка?

Антонина не ответила. Палладьев не сразу понял, что ей помешало: то ли муху со лба согнала, то ли комара на щеке прихлопнула, но застывший блеск ее глаз ожил – слезу она смахнула, слезу:

– Женька завел девицу, от нее и деньги.

– Он признался?

– Нет, сама догадалась.

– Антонина, в этом деле нужна уверенность.

– Его деньги пахнут духами.

– Ну, это не доказательство.

– Всегда тысячерублевые купюры... Одни и те же дорогие духи...

Про тещу и покушение на ее жизнь Палладьев не спрашивал – пусть разбирается следователь Рябинин.

Глава 21

Сидеть в кабинете Палладьев не привык. На новой должности – приходилось. Главным образом, по утрам. Шли жалобщики.

Первой пришла старшая дворничиха Варвара Петровна, Татьянина начальница. Поскольку она была старшей, то выражение ее лица казалось руководящим. Она сообщила:

– Пришла сигнализировать.

– Начинайте.

– Жилец Чупачусов помер.

В сороковом доме даже фамилии уродливые. Не залегает ли под домом месторождение урана?

– Варвара Петровна, от чего же помер Чупачусов?

– От чего мрут в России мужики? От некачественного алкоголя.

– Еще больше мрут от качественного, – уточнил Палладьев.

Он полагал, что дворничиха сейчас уйдет, но она расстегнула куртку и шевельнула могучими плечами:

– У научного работника кот пропал.

– Варвара Петровна, уж не хотите ли вы, чтобы я искал кота?

– Кот – не простой, а японской породы. Здоровенный и вместо хвоста шишка.

– Ну и что?

– И гражданин не простой, а японец по фамилии Сиги-мицу.

Дворничиха замолчала, видимо, ее информация иссякла. Но она сообщила:

– На первом этаже проживает гражданка по фамилии Ксюха. Она прямо из окна торгует бородатыми ирисами.

– Ирисы, того, с бородами? – удивился опер.

– С миниатюрными.

– Мы им бородки-то обреем, – заверил капитан, поскольку был обязан принять меры.

И ядовито улыбнулся: яд был адресован в свой собственный адрес. Последний месяц капитан ловил наглейшего бандита по кличке Жбан, у которого была черная пружинистая борода; Заколошный трусов не носил, а бороду носил. Теперь вот бородатые ирисы.

Отрапортовав, дворничиха наконец ушла. Минут через двадцать был звонок, путаный, вроде кроссворда. Старушка жаловалась: над ее квартирой то ли громыхают, то ли идет ремонт, то ли постоянно празднуют. Выяснилось, что наверху танцуют; потом определяли характер танца; наконец старушка крикнула:

– Пляшут чарльтон!

Такие вот звонки походили на капель, стучащую по пустой бочке. Он считал, что ему необходимо лишь отбрехиваться, – жители дома номер сорок маялись бездельем.

Капитан надеялся, что постоянные телефонные звонки дворничиху вытеснят, но та сидела уперто, как будто тоже ждала какой-то новости.