Текст книги "Искатель, 2010 №1"

Автор книги: Станислав Родионов

Соавторы: Сергей Саканский,Александр Голиков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)

– Игорь, у моей бывшей подружки был бойфренд. Так он ей так и сказал: я тебя трахаю, потому что ты – крупный менеджер.

Палладьев вспомнил другие пары. Все примеры подтверждали ее мысль о социальных кругах.

– Правда, есть и другие примеры. Капитан Толковкин женился на шоферке. Потом оказалось, что у нее собственный таксопарк.

– Вот видишь.

– Начальник медвытрезвителя женился на простой женщине. Правда, у нее был водочный заводик.

– Вот...

– Майор из штаба женился на рыбачке с неполным средним образованием...

– Какой у нее заводик?

– Коптильня.

Палладьев знал только один круг – криминальный. В сущности, его работа состояла в том, чтобы ловить тех людей, которые попадали в этот круг.

Татьяна мягко, но упорно отстранила свою руку.

– Ты чего? – удивился опер.

– Зачем твоя ладонь ползает по моей руке?

– Ищет, где помягче.

– Игорь, про свой круг ты так и не понял.

– К нам это не имеет отношения.

Она засмеялась: почти бесшумно, мягко и радостно.

– Игорь, по утрам от меня пахнет мусорными бачками.

– А от меня порохом.

Глава 9

В девятиэтажке номер сорок проживал Женя Заколошный. У него было два недостатка. Во-первых, в его взгляде застыла врожденная нецензурная брань. Во-вторых, он с юных лет болтался без работы, а слоняться без дела допустимо только человеку думающему – иначе запьешь или спятишь. Была и загвоздка, походившая на бесконечно зреющий нарыв...

Женя Заколошный сидел с женой на диване, где им ничего не оставалось, как смотреть друг на друга, потому что в соседней комнате теща смотрела телевизор. Ей в дело шло все: латиноамериканские сериалы, принцип работы коллайдера, заседания Думы, жизнь членистоногих... Предпочтения у нее все-таки были – передачи о сексе. Дело в том, что руководство телеканалов полагало, что народ не умеет размножаться, и с этой целью показывало на экране, как это делается. Семидесятилетняя теща прилипала к экрану, вскрикивая от вида некоторых поз.

Женя обратился к жене:

– Антонина, растолкуй... Почему мы живем как маринованные огурцы в банке?

– Опять ты за старое...

– Пока твоя Дездемона здесь, нам светит не жизнь, а сумерки.

– Женя, не забывай, что квартира мамина.

Теща Дездемоной числилась по паспорту, но в быту ее именовали Дезой. Это дурацкое имя, седой пучок на макушке, ядовитая кривизна губ, ежедневная тертая морковь и, главное, захват телевизора, раздражали Женьку до тошноты.

– Женя, она старая и больная, скоро помрет сама, – успокоительно заверила жена.

– Да она морковку ест, нас переживет. Антонина, надо ее ликвидировать.

Это желание Женя озвучивал не раз. Перечисленные выгоды впечатляли: трехкомнатная квартира в кирпичном доме; денежный вклад на ее сберкнижке, видимо, немалый, так как Деза копила всю жизнь; иномарка в металлическом гараже, оставшаяся от ее мужа; ну, и открывался доступ к телевизору.

– Женя, а если купить второй телевизор и поставить в нашей комнате? – жена пробовала нащупать выход из положения менее экстремальный.

– А мой «Шарп», который я купил лично, ей оставить?

Супруга виновато поджала губы, потому что и верно предложила глупость. Но, чувствуя, что готова согласиться, произнесла то слово, которое до сих пор заменялось любым другим нейтральным. Она сказала:

– Женя, это же убийство...

– Убийство кого?

– Человека.

Женя полуобнял жену и прильнул к ней, словно решил поделиться тайной:

– Антонина, ты не сечешь обстоятельства. А слушаешь радио и телек иногда смотришь... Над кем теперь смеются?

– Над разными.

– Нет, не над дураками, не над пьяницами, не над чиновниками... Вчера мы смотрели эстрадный юмор. Артист объявляет: теща приехала. И в зале хохот. Только от одного упоминания. А реклама? Теща – вредная карга, воняющая горелым маслом.

– Женя, к чему ты клонишь?

– Тещи – не люди, за них и срока не дают.

– Но все-таки дают?

– А мы сделаем по-умному...

Ей хотелось узнать, как это – по-умному, но спрашивать было страшновато. И хотя Антонина была согласна, что жить со старухой стало невозможно, имелось одно препятствие. Для Евгения эта старуха была чужой, для Антонины же – родная мать. Тихим голосом, словно загодя хотела смягчить жуткий план мужа, она спросила:

– Женя, как это – по-умному? – Ей не хотелось употреблять слово «убить».

– Тонь, теща верующая?

– Нет, старая закалка.

– Значит, перед сном не молится. Вот я и спрошу ее вечером: «Молилась ли ты на ночь, Дездемона?»

– Не молилась, и что?

– А дальше по Шекспиру. – И добавил зло: – Тонька, отдай брюки!

Антонина забыла, как там у Шекспира. Наверняка не из ружья. В средние века, скорее всего, при помощи ядохимикатов.

– Женя, у нас яда нет...

– Ты забыла, Шекспир Дездемону задушил.

– Ты станешь маму душить руками?

– Зачем же такая жестокость... Веревкой. Самоубийство путем через повешение. А мы с тобой подтвердим, что теща отдать концы задумала давно. Завтра вечером и провернем...

Глава 10

Всю ночь Нину Мартьяновну распирал информационный голод. Как можно быть спокойной, если в твоем доме живет принц арабских кровей? Встретив утром на лестнице дворничиху, она спросила:

– Петровна, ты знаешь всех жильцов... Что можешь сказать о принце?

– Гадит в лифте, – отрезала дворничиха.

Нина Мартьяновна задумалась. Неужели в пустыню не пришла цивилизация? Или дворничиха допускает неточность, или тут без более подробных расспросов не поймешь.

– Петровна, а какой он с виду?

– Злой, пятнистый...

– Почему пятнистый?

– Беспородный.

– Петровна, ты о ком говоришь?

– О собаке по кличке Принц.

Нина Мартьяновна спохватилась. Можно ли с дворничихой говорить на серьезные темы, в сущности, на международные – про эмираты и халифаты? Это то же самое, что и объяснять дочери, как ее мать занималась любовью с первым мужем, с «голубым».

– Петровна, я спрашиваю о настоящем принце, африканских кровей.

– С первого этажа?

– Соображаешь? Может принц поселиться на первом этаже?

– Не знаю такого...

– Петровна, вчера вечером его привезли на белом автомобиле.

– A-а, на «скорой».

– Да нет, в сопровождении охраны и милиции с мигалкой...

– Видела. Это алкаш Женька Заколошный.

– Петровна, какой алкаш? Охранник набросил на него бурнус и проводил до квартиры...

– Не охранник, а санитар набросил одеяло. Забрали-то Женьку безо всего, в натуральном виде.

Нина Мартьяновна поморщилась. Знает ли эта тетка, что такое бурнус? В городе живет давно, а сообразительность бревенчатая. Правду говорят, что лучше было нанять в дворники таджиков: вежливые, работящие, непьющие. Но чем-то слова дворничихи насторожили: не зная, что такое «бурнус», принца она знала в лицо. И захотелось ее уличить:

– Петровна, говоришь, что алкаш... А разъезжает на белом лимузине.

– Его милиция на проспекте задержала, вызвала медицину и привезла домой.

– С какой стати такие почести?

– Женька бегал посреди проспекта в час пик...

– И его милиция укутала в одеялко? – не верила Нина Мартьяновна.

– Чтобы срам прикрыть, – объяснила дворничиха.

Теперь Нина Мартьяновна умолкла капитально, потому что потеряла нить разговора.

Точнее, зацепила какую-то другую нить. Надо интересоваться принцем, но она спросила:

– Такой крупный?

– Чего?

– Срам-то?

– Да ведь Женька выскочил на проспект в чем мать родила, без порток!

Нина Мартьяновна вздохнула и пошла, тяжело переставляя закаменевшие ноги. Она напутала? Ева? Или они обе? Хорошо, что вовремя спохватилась...

Глава 11

Следователь прокуратуры Рябинин закончил расследование сексуального преступления. Изнасилование. Он всегда старался понять причины, рождавшие криминал. И хотел знать отношение государства, в сущности, к интиму.

С одной стороны, в кодексе есть уголовная норма. Государство борется... А с другой, шла бешеная пропаганда секса как самой низменной физиологии. Складывалось впечатление, что государство взялось за сексуальный всеобуч. Стоит лишь включить вечерний телевизор...

Бесконечные беседы – нет, не о пользе здорового образа жизни, – а о пользе секса. Без намека на стыд девицы обсуждают размеры мужских органов. Он лежит на ней, а чаще она сидит на нем. Секс-туры в Таиланд... Женщин перестали называть милыми, красивыми, женственными – только сексуальными. Рябинин не понимал выражения «мужчина выглядит сексуально» – он же в брюках! В рекламных газетках печатаются адреса притонов, проститутки стоят вдоль проспектов, в магазинчиках с дисками свободно лежит порнуха, в кафе самодовольно отдыхают педерасты...

Насмотревшись всего этого добра и выпив, юнец или гражданин со слабой психикой идет насиловать...

Телефонный звонок прервал размашистый мыслительный процесс следователя. Видимо, прокурор района только что прочел обвинительное заключение. Рябинин ждал обычных мелких придирок, но голос прокурора был покладист:

– Сергей Георгиевич, у меня на приеме дама... Не пойму, есть ли криминал в ее истории. Поговори с ней, пока ты в теме...

Под темой прокурор имел в виду оконченное дело. Значит, речь пойдет об изнасиловании.

Женщина вошла: и верно – дама. Похожа решительная, комплекция солидная, одежда броская. Ей далеко за сорок, либо недалеко до пятидесяти.

В ее паспорт прокурор, видимо, глянул. Она села, представилась:

– Галина Ивановна Семизорова.

– На что жалуетесь? – суховато спросил Рябинин.

– На соседа.

– Шумит?

– Покушался на мою целостность.

– Его имя, фамилия, адрес?

– Звать Женька, надо мной живет...

– Расскажите о себе поподробней, – попросил следователь, не вдаваясь в понятие «целостность». – У вас семья есть?

– Я женщина без прошлого.

– То есть?

– Замужем не была.

Рябинин уже догадался... Он не смог бы объяснить, каким образом догадался, но знал, что разговор с дамой будет походить на стук в барабан – громкий и пустой. Если бы не просьба прокурора, то следователь с этой особой распрощался бы. Рябинин ее поторопил:

– Так, давайте про Женьку...

– В девять вечера звонок в дверь. Открываю. Он спрашивает, нет ли у меня спичек. Я отдала коробок, и он ушел.

– Все?

– Нет, не все. Около полуночи опять звонок. Дверь приоткрыла. Женька... Дрожит.

– От страсти? – не удержался Рябинин, надеясь, что она обидится и уйдет.

– От холода, – поправила женщина.

– Какой же холод? Июнь на дворе.

– На Евгении было наброшено что-то вроде одеяла.

Она улыбнулась, видимо, стараясь выглядеть озорной, но эти потуги лишь подчеркнули ее возраст, погребенный под обильным макияжем. Не пенсионерка ли она?

Рябинин вспомнил исторический казус. По закону императрицы Елизаветы, вступать в брак разрешалось только до восьмидесяти лет. А князь Щербатов, двадцати восьми лет, женился на генеральской вдове, которой было семьдесят семь лет. Правда, на исповеди она подтвердила, что ей сорок пять.

– Галина Ивановна, первый раз он пришел за спичками... А теперь за чем – за солью?

– Теперь он принес розу.

– Одну?

– Да, а вы знаете, что такое красная роза?

– Цветок.

– Красная роза – это символ страсти. Но цветок не должен выглядеть срезанным или сорванным.

– А каким?

– Словно он вырос на руке дарящего.

– Цветок взяли?

– Не взяла, потому что его узнала.

– Кого, Женьку?

– Цветок. Эту увядшую розу я сама утром выбросила в мусоропровод. Значит, он ее вытащил из помойки и мне преподнес.

– Галина Ивановна, он обиделся и ушел? – попробовал Рябинин кончить разговор.

– Он ушел, но не обиделся.

Рябинин вздохнул: как отвязаться от этой женщины? Понять ее невозможно, прогнать ее нельзя. Следователь придумывал колкую фразу, после которой она должна была бы уйти...

Во спасение зазвонил телефон. Рябинин схватил трубку и сбивчиво бросил тому, кто звонил:

– Есть, сейчас иду.

Вот удивился тот, кто звонил. Не теряя скорости Рябинин вскочил:

– Галина Ивановна, меня вызывают. У вас, как я понял, жалоба не по поводу криминала?

– По поводу.

– Извините, меня вызывают.

– Я подожду в коридоре...

Рябинин сходил в буфет и выпил две чашки кофе. На обратном пути к своему кабинету он зашел к коллеге, любителю кино, и высказал мысль о криминальных телесериалах, которые количеством трупов убеждают, что человеческая жизнь ничего не стоит. Потом зашел к заместителю районного прокурора, своему давнему оппоненту, и заявил, что в теперешнем виде прокуратура ни к чему, так как она отошла от идеи Петра I быть «оком государевым». В коридоре столкнулся с другим коллегой, молодым, который расследовал пожар и никак не мог найти его причину. Рябинин сообщил, что Москва в 1812 году сгорела от неисправной электропроводки...

Нудная дама занудно ждала его у дверей кабинета. Рябинин впустил ее.

– Галина Ивановна, мы же с вами разобрались... Женька вручил розы и ушел.

– Но в час ночи опять пришел.

– Теперь-то зачем?

– Я не сразу поняла. Ничего не говорил, молча стоял в позе...

– Какой такой позе?

Вместо ответа она как-то шевельнулась на стуле размашисто. Уж не хочет ли показать эту позу? Рябинин попробовал задачу ей облегчить и подсказал:

– В позе лотоса?

– Нет, в позе кактуса.

Ответила без улыбки. Ему тоже следовало ответить серьезно, но он смутно представил кактус ростом с человека, поэтому признался:

– Не понял...

– Я тоже не сразу уловила. А дело в том, что он был в одном пиджаке.

– Кто же носит по два пиджака?

– Ему надо было так, чтобы пиджачные полы закрывали его естество.

– Не уловил, – вторично признался следователь.

– Без брюк он был и без трусов!

Следователь умолк, переваривая информацию. Она не переваривалась ввиду полной абсурдности. Пожалуй, Рябинина не так удивил приход Женьки без штанов, как приход этой дамы в прокуратуру. Зачем явилась, чего хотела и как не стыдно излагать эту дурь постороннему человеку? У Рябинина нарастало раздражение – нет, не против нее, а против районного прокурора. Зачем прислал, какая ей нужна помощь?

Додумать она не дала новой порцией информации:

– Евгений опять дрожал... И я пригласила его выпить чашечку кофе, – призналась Галина Ивановна.

– Практически незнакомого мужика без штанов?

– За кого вы меня принимаете? Я велела ему надеть хотя бы плавки.

Ее круглые глаза, аккуратно обведенные черной краской, выглядели самостоятельно, будто нарисованные на ватмане. Рябинин понял, что его терпение иссякает.

– Надел?

– По лестнице кто-то поднимался, и Женька убежал

– А вам-то что надо? – Следователь даже прикрыл рот ладонью, чтобы его вопрос не походил на рявканье.

– Привлечь его к суду.

– За что?

– За причинение мне морального ущерба.

– Галина Ивановна, обращайтесь прямо в суд.

И Рябинин вздохнул: пусть и там повеселятся.

Глава 12

Отдел милиции был недалеко. Евгений рассчитал: Антонине надо дойти, потом начнет объяснять и запинаться, потом составят протокол, соберут нужных сотрудников и поедут. У него же все готово: крюк в потолке остался еще от прежней громоздкой люстры. Вместо веревки он приготовил кожаный шнур – тонкий, крепкий и по-змеиному верткий. Плюс катушка скотча.

Он принес с кухни табуретку, встал на нее, один конец шнура наглухо привязал к крюку, а на втором сделал скользящую петлю: лишь накинуть на голову да затянуть на шее...

Трудности Женька предвидел. Например, как тещу поставить на табуретку. Дело в том, что убийств телесериалы показывали множество, но совершенных огнестрельным методом. Ножами кололи... Вешали же редко, а ему нужно бы глянуть, как это делается на практике. Но у Женьки осталось еще одно маленькое подготовительное дельце.

Он прошел на кухню и достал из холодильника бутылку водки. Ему был нужен нормальный стакан, но в буфете стояли одни лишь рюмочки. Пришлось взять чайную чашку вместе с блюдцем и ложечкой. Водки он налил до краев, вздохнул и проглотил напиток жадным торопливым глотком. Закусывать было некогда: как говорят на спортивных состязаниях – время пошло.

Евгений ввалился в комнату тещи:

– Дездемона Игнатьевна, зайдите ко мне.

– Что такое? – заторопилась она, поскольку зять в комнату молодых никогда ее не приглашал.

Она вошла. Вежливым толчком Женька усадил старушку на диван и взялся за скотч. Затем прижал ее руки к бедрам и начал опутывать их широкой липкой лентой. Дездемона вдруг засмеялась:

– Женя, никак ты замыслил меня изнасиловать?

– Ага, давно мечтал.

Когда он начал вязать ей ноги, Дездемона уже не улыбалась и следила за ним с тревожным любопытством. Теперь усмехнулся Женька: надо же быть такой сексуально обеспокоенной дурой. И хорошо, потому что легче одолеть. И пока не догадалась – кричать не будет.

Но тут Дездемона увидела висящую петлю...

Она молча задергалась, извиваясь червеобразно. Женька начал поспешать и решил проверить крепость кожаного шнура. Он влез на табуретку, сунул в петлю обе руки и подергал ее, пошатал, потянул. Крепко...

Но табуретка вдруг поехала и ушла из-под ног. Евгений сжался, приготовившись шмякнуться всем телом об пол...

Но падения не случилось – он повис в петле, раскачиваясь туда-сюда как маятник. Первая его мысль была почти радостной: хорошо, что петля защемила обе кисти рук, а не одну. Но вторая мысль испугала: без посторонней помощи ему не выбраться. Третьей мысли уже не было, потому что начала подступать боль – заломило плечевые суставы. Женька вспомнил, что в древние времена так пытали воров и убийц. Дыба.

Он стал вырываться, дергаться, раскачиваться, стонать... Но боль только усиливалась...

– Дездемона Игнатьевна, помогите...

– Родненький, как же помогу, если я связана. Мне и не встать.

И Дездемона червячно завертелась, пытаясь освободиться от пут и спасти зятя. Он добавил в голос слезливости:

– Игнатьевна, попробуй... Я тебе это зачту...

– Для кого петельку-то навесил, а?

– Люстру с Антониной надумали купить... Крюк испытывал...

– А меня зачем спеленал?

– Вдруг кусок потолка... Квартира-то ваша, – бормотал Женька, в которого боль вцепилась, словно поддела этим крюком.

Он стал раскачиваться, надеясь, что крюк не выдержит, но тот был крепок. Тогда Евгений задумал перегрызть шнур зубами, поскольку тот кожаный. То ли от выпитой водки, то ли от нервного состояния, но сил добраться до него ртом не хватило.

Женька заплакал обидчиво и нетрезво...

Глава 13

Беседу с Евой о принце Нина Мартьяновна все откладывала. Стыдно, да не просто стыдно, а стыдуха! Чему она может научить дочь, если сама лопухнулась, как подросток? Была и другая причина – состояние дочери. Ее будто зашкалило. То была задумчива, как мраморная дева; то суетлива вроде испуганной мыши; то болтала без смысла и остановки; то напевала «Чем выше любовь, тем ниже поцелуи»; то бежала к входной двери на каждый шорох... Нина Мартьяновна догадалась, что дочка пребывает в духовном поиске.

– Ева, ты влюбилась?

Дочка глянула на мать, как на ребенка, попросившего конфетку:

– С чего ты взяла?

– Задумчива, суетлива...

– Мама, теперь любят не так, как в твое время.

– А как? – заинтересовалась Нина Мартьяновна.

– Чувства отдельно, секс отдельно.

– Непонятно.

– Любить можно одного, а сексом заниматься с другим.

Нина Мартьяновна умолкла. Можно подавиться едой, но можно подавиться и мыслью. Разумеется, она знала о пошлости любовных зигзагов, но откуда это знает дочка? Из журналов и телесериалов? Ева решила успокоить родительницу мыслью простой и здравой:

– Мама, любовь – это всего лишь выбор сексуального партнера.

Нина Мартьяновна сама в молодости ошибалась, но всегда были чувства. Молодежь и раньше занималась сексом, но зная, что существует любовь. Теперь же, предаваясь сексуальным утехам, молодые люди считают, что никакой любви нет. Теперь сексапильность... Что это такое? Похотливость – вот что! Нина Мартьяновна оглядела дочь: не девушка, а куколка. Только очень худенькая.

– Ева, зачем ты голодаешь?

– Хочу походить на Клаудиу Шиффер.

– Маринку знаешь? Голодала-голодала, теперь не знаю, походит ли она на Клаудиу, но на шифер смахивает точно – плоская и волнистая.

Нина Мартьяновна не понимала дочь. Та не думает ни о профессии, ни об экзаменах – она и о замужестве серьезно не задумывалась.

– Ева, а как бы ты хотела пройти жизненный путь?

– Чтоб все сдохли от зависти!

Нина Мартьяновна поморщилась. Но не от слов дочери, а от какого-то негородского запаха...

– Ева, что у тебя за духи? Отдают дымком.

– Так и есть.

– Странные духи.

– Мама, это запах от моих брюк.

– Это как?

– Я жгла на чердаке журналы в железной бочке.

– Ты с ума сошла? Одна ходила на чердак?

– Нет, с мужчиной. Он так грелся.

– Не понимаю...

– Мама, он совсем был раздет ниже пояса, и ему было холодно...

Глава 14

Палладьев знал, что происшествие, самое мелкое, может разбухнуть, как глинистая дорога после дождя. В телесериалах расследования самоубийств не показывали – не постреляешь. Следователь прокуратуры Рябинин говорит, что самоубийство может быть покруче бандитских разборок: надо понять мотив поступка, да и бывает, что самоубийство оборачивается инсценировкой.

Палладьеву нужно было собрать оперативную бригаду. Следователя, криминалиста и судмедэксперта он решил пока не тревожить, а вот доктор может потребоваться сразу. Памятуя о пробках, капитан заранее вызвал «скорую» к дому номер сорок по Запрудной улице.

У подъезда нужного дома на ярко раскрашенной лавочке Палладьев еще из машины заметил Татьяну-«морковку», с которой так приятно выпить баррель нефти, а потом гулять белой ночью среди белых берез.

– Отдыхаем? А в доме непорядок. При царе дворники, между прочим, были сотрудниками полиции.

– Так им бляху давали и свисток. А я хлорку сама покупаю и тряпки из дома приношу.

– Таня, пошли в понятые?

Татьяна с готовностью встала с лавочки и вошла в подъезд:

– Позову еще Марковну из двенадцатой, пусть тоже понятой поработает.

Палладьев вспомнил, что Татьяна учится на юридическом и, видимо, процедуру осмотра места происшествия уже знает. Да и кто теперь этого не знает, если за один вечер телек покажет и допрос, и обыск, и задержание? А уж «мок-рух» и не сосчитаешь...

Молодая женщина, заявившая о самоубийстве матери, подошла к двери в квартиру, но так дрожала, что никак не могла достать ключи из сумки. С ее слов опер понял, что она живет в квартире с мужем. Почему же не позвонит в дверь? Но и найденные ключи рук женщины не слушались – капитану пришлось помочь. Они вошли...

Просторная квартира выглядела пустовато. Наверное, из-за какой-то шуршащей тишины, будто под обоями ходили мыши. Хозяйка показала на дверь третьей комнаты. Капитан открыл ее, шагнул внутрь и ошарашенно остановился: его путь пресекла картина, у которой не было ни цели, ни смысла. Палладьев не слишком разбирался в искусстве, но в сознании мелькнули имена Дали, Энди Уорхола... Инсталляция сумасшедшего...

Поперек дивана лежала спеленатая скотчем пожилая женщина, а под потолком парил, подвешенный за кисти рук, молодой мужчина с окладистой бородкой.

Видимо, на осознание ситуации у капитана ушло несколько секунд. Татьяне-«морковке» хватило одной секунды – она бросилась освобождать старушку. Палладьев встал на табуретку и взялся за узел на крюке.

Неуместный звук, в который даже не верилось, однако, прозвучал – кто-то хихикнул. «Морковка»... Капитан глянул на нее как на дефективную. Девушка объяснила:

– Он моргает.

Висевший чихнул. Капитан едва удержался на скользкой табуретке, поскольку от чиха шнур лопнул, и тело рухнуло на пол, едва не утянув за собой Палладьева. Видимо, сколько покушений на самоубийство, столько и ситуаций. Висельник сидел на полу, Антонина задыхалась, старушка плакала. Капитан ее спросил:

– Кто вас связал?

– Он, Женька Заколошный...

– Зачем?

– Хотел повесить...

– За что? – удивился опер, как будто есть то, за что можно вешать.

– Да он беспробудный, – объяснила Марковна из двенадцатой.

– Значит, из хулиганских побуждений, – решил Палладьев, хотя отдельная квартира не была общественным местом.

– Ни в коем разе, – хрипнул Заколошный. – Это моя теща.

– Я спрашиваю, почему хотел ее повесить?

– Теща она...

– До тебя не доходит? Почему хотел убить человека?

– Какого человека? Это ж теща!

Палладьев всмотрелся: ну да, дом сорок по улице Запрудной. Тот самый гражданин, который бродил по лестнице без нижнего гардероба... Которому опер уже однажды делал внушение... Но сейчас лицо этого типа свела гримаса боли. Видимо, ему нужна медицинская помощь. Потом с этим Женькой требовалось разобраться серьезно – покушение на убийство. Неотложка подкатила вовремя.

– Едем в больницу, – велел капитан Заколошному-вешателю.

Глава 15

Больница отужинала: ни суеты, ни врачебных обходов, ни процедур... Заколошного увели на осмотр. Капитан и Татьяна сидели в коридоре, где вместо света густела вечерняя синюшная мгла.

В коридоре никого не было, кроме мужчины, который походил на крупную гордую птицу в неволе. Он метался: черная грива волос, казалось, шуршит, как крылья птицы при полете. Татьяна вежливо ему кивнула.

– Кто это? – спросил капитан.

– Живет в нашем доме. Прозывают Артистом, вроде и вправду в кино снимался когда-то.

– А что он так психует?

– Отец у него умер...

Она поправила тяжелые волосы цвета речного песка. Точнее, цвета волос майора Леденцова. Значит, ее волосы некрашеные, потому что майор не красился.

Палладьев спросил:

– Задумала стать сыскарем?

– Нет.

– Неужели судьей?

– Нет.

– Экспертом.

– Да нет.

Капитан поискал в памяти что-нибудь подходящее девице:

– Хочешь изучать детскую преступность?

– Не угадал... А я ведь говорила.

– Ага, желаешь сделаться проводником служебной собаки, – силился вспомнить капитан.

– Я хочу быть специалистом по криминальной психологии.

– Психиатром?

– Нет, именно психологом.

Капитан признавал только одного специалиста по криминальной психологии – следователя прокуратуры Рябинина. Желание молодой девушки заняться психологией, да еще криминальной, ему было понятно – мода. Сейчас даже при технических вузах быстренько создавались факультеты психологии; психологов готовили не только институты, но и колледжи, лицеи и просто месячные курсы. Палладьеву всегда казалось, что хорошим психологом может стать только поживший и умный человек. Просто так этому не научить, поэтому душа человеческая оставалась мутной загадкой... Вот и душа дворника оказалась непростой. Удивление как бы переместилось с лица опера на лицо Татьяны. Она его озвучила:

– Неужели я похожа на муклу?

– На кого? – не понял капитан вновь.

– Первая часть слова от коровы – «му», вторая от «куклы». «Му-кла»: губы надуты, грудь накачана, пупок напоказ... Короче, мукла.

Капитан чуть было не заметил, что ее собственная грудь тоже великовата и что невысоким женщинам идут груди скромные. Волосы красивые, но надо покороче – при ее росте. Впрочем, с короткой стрижкой она совсем будет как морковка-каротель: приятная на вид и гладенькая на ощупь.

– Татьяна, ты, вероятно, насмотрелась телесериальных детективов и захотела удариться в криминальную психологию.

– Какая в сериалах психология? Там бьют по морде да стреляют...

– Что же тебя влечет в эти мутные дебри?

– Потому и тянет, что дебри.

– Тогда реши-ка задачку.

– Из учебника по криминалистике?

– Из практики следователя Рябинина.

Татьяна воспряла так, что вскинутым плечом чуть ли не вжалась в его бок. Даже при больничном бледном освещении он разглядел ее глаза, точнее, их взгляд – будто она только что обнаружила капитана рядом с собой и удивилась.

– Тогда слушай... Инженер вернулся из длительной командировки на дачу, где отдыхала его жена. Подошел к домику и сперва глянул в окно. И отпрянул: окровавленная жена неподвижно лежала на полу. Инженер тут же бросился в милицию. Приехал следователь Рябинин и арестовал инженера за убийство.

– Появились улики?

– Только та информация, которую я тебе выдал. Ведь инженер и в дом не заходил. Как же Рябинин догадался?

Из кабинета появился Заколошный, сопровождаемый врачом. На вопросительный взгляд опера доктор ответила возмущенным фырканьем:

– На вашем потерпевшем ни царапины. Его надо не в больницу, а в вытрезвитель.

Палладьев задумался, представляя, как все будет выглядеть далее. В вытрезвитель Заколошного не возьмут – не та кондиция. Но он покушался на убийство и хотел повесить тещу. Заколошный, конечно, объявит, что все было наоборот: теща хотела его повесить и уже подвесила, а скотчем обмоталась для отвода глаз. Свидетелей нет, жена встанет на сторону мужа, пойдут экспертизы – вменяемы ли фигуранты, какова прочность шнура, выдержал бы крюк... И кончится все постановлением о прекращении уголовного дела либо за недоказанностью, либо за отсутствием состава преступления.

– Капитан, тещу я хотел попугать, – выдвинул Заколошный новую версию.

Его лицо до того вспотело, что казалось тающим. Глаза – не взгляд, а именно глаза – метались в глазницах, словно опасались утонуть в поте. Капитан жестко подцепил его под руку:

– Выйдем-ка во двор.

– Бить станешь?

– Демократия запрещает.

Татьяне он сообщил:

– Беру тебя в помощники.

– На какую должность? – без усмешки спросила она.

– Бессменной понятой, – с усмешкой оповестил капитан.

Но уйти им сразу не удалось. К врачу подлетел нервный мужчина с роскошной шевелюрой. Докторша окликнула Палладьева и сделала подзывающий жест рукой. Капитан увлек за собой потеющего Женьку и подошел к ней. Врач заявила со злым удивлением:

– На врачей жалуются... А что больные вытворяют?

– Я не больной, – уточнил нервный.

– Капитан Палладьев, – представился ему опер.

– И не преступник, – уже огрызнулся небольной.

– Вы хуже, – заверила докторша.

– Что гражданин натворил? – спросил ее капитан, допуская, что тот украл лекарства или грелку.

– Вчера умер его отец. Я позвонила ему, сыну. Надо хоронить. А этот хлыщ заявил, что тело отца забирать не будет.

– Почему? – спросил капитан у сына.

– Не хочу! – отрезал тот.

– Почему? – повторил капитан.

Палладьев вспомнил, с какими трудностями сопряжено погребение человека. Поэтому уточнил:

– Может быть, на похороны у вас нет средств?

Докторша опять фыркнула. И Палладьев оглядел импортный белый костюм и кейс, который блеснул серебряным кантом. Докторша объяснила свое фырканье:

– Да вы гляньте на какой машине он приехал!

– А на какой? – спросил капитан у хозяина автомобиля.

– Допустим, на «Бентли». Послушайте, я – Батонов Максим Антонович, вице-директор фирмы «Морозко». И почему я обязан вам отвечать?

– Как представителю власти, – изрек Палладьев.

– Капитан, а вы слышали о правах человека? Хочу – беру тело отца, хочу – не беру. И вообще, без адвоката на вопросы не отвечаю.

– О правах человека я слыхал. А вы, гражданин Батонов, слыхали о совести?

Гражданин Батонов усмехнулся, как от услышанной глупости. И то: лучше было спросить, почем его «Бентли». Небось, полмиллиона долларов. Полагая, что правами человека милиционера озадачил, Батонов встал в какую-то вызывающую позу. Зря, потому что, как пишут в протоколах осмотра трупов, у него было неправильное телосложение. Не фигура, а живот на ножках. Видимо, от пива и от сидения в «Бентли». Но голова хороша – крупная, гордая, осенена словно отлитыми из черного стекла локонами.