Текст книги "Искатель, 2005 №3"

Автор книги: Станислав Родионов

Соавторы: Анатолий Герасимов,Михаил Старчиков,Кирилл Берендеев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 9 страниц)

– Ну, рассказывай про свою жизнь, – начал я издалека.

– А то вы компромат не собрали.

– Собрал, но есть белые пятна. Например, за что тебя исключили из школы?

– За пустяки.

– Например?

– Директора Семена Агеевича звала Семеном Геечем.

– За что?

– Обозвала его мудантом…

– Мутантом?

– Нет, мудантом. Прикольная школа. Одну девчонку исключили за то, что родила на уроке.

– Почему же на уроке?

– Было очень жарко.

Я понял, что в деталях ее криминально-раздраенной жизни можно утонуть – никаких протоколов не хватит. Нащупать бы в ней главное, если оно только есть.

– Нонна, как же все-таки ты встала, мягко выражаясь, на скользкий путь?

– А вы с кем меня сравниваете?

– С девушками, которые учатся, работают, заводят семью…

– А они где родились?

– Ну, кто где…

– А я родилась в деревне Нижние Мошонки. Оттуда пути в правильную жизнь нет.

Обычно преступники ссылались на пьющего отца, гулящую мать, худое влияние приятелей – она винила географическое место.

Не верилось, что эту остроглазую, крепкоскулую и крутоплечую девицу мог кто-то сбить с пути. Разбираться в ее жизни можно сутки, а времени в обрез: надо готовить материалы для прокурора, брать санкцию на арест, да и художником заняться. Я решил пласт ее жизни оставить на потом и перейти к художнику.

– А разве твоя жизнь не изменилась, когда попала к Анатолию Захаровичу?

– Чего ей меняться?

– Живопись, искусство, картины… Например, позировать он не предлагал?

– Кому позировать?

– Ему, скажем, для новой «Сикстинской мадонны»…

– А я не религиозная.

– При чем тут религия?

– Сами же сказали про сектантскую мадонну.

Меня удивляло не то, что она не слыхала о «Сикстинской мадонне» Рафаэля, а удивляло спокойствие – ведь на глазах застрелили ее дружка. Как же достучусь до души? А стучаться я обязан. Надо задеть самую тонкую струну, которая трепещет в любой женщине, но сделать не впрямую, издалека.

– Нонна, что ты любишь?

– Все крутое, – усмехнулась она, понимая, что я затеваю душещипательную беседу.

– А именно?

– Крепкие напитки, дорогие сигареты, громкую музыку, острые приправы…

– Ну, а мужчин? – грубо задел я тонкую струну. – Любишь крутых?

– Не угадали. Мужчин люблю молчаливых, рукастых, пахнущих сигаретами и бензином…

Отвечала она неохотно и с затаенной усмешкой, которую я старался не замечать. Ради сохранения контакта, необходимого для допроса:

– Нонна, если не тайна, влюблялась?

– Было дело в шестнадцать лет. Чуть руки на себя не наложила.

– И чем кончилось?

– Турнула паренька.

– Почему же?

– Из-за имени, его звали Аденоид.

– Так. А вторая любовь?

– Тоже под зад коленом.

– И тоже из-за имени?

– Ага. Выдавал себя за скинхеда, а сам торговал в ларьке секонд-хэнд, поношенным барахлом.

Она вдруг глубоко вздохнула, словно ей предстоял подводный нырок. Глаза блеснули… Да они никак зеленые? Не хочет ли она резануть меня двумя узкими лучами надвое? Я притих, ожидая выходки.

– Следователь, хватит дрожать, как хрен на терке! Хочешь развести лабуду про любовь, труд, совесть и честность? Давай по делу.

Как в план мой заглянула. Да, хотел лабуду. Ее слова, вернее, окрик, вонзился в сознание каким-то электрическим разрядом, который помог глянуть на мою работу пристальнее и мгновенно увидеть то, что до сих пор проступало в общих смазанных чертах. Именно, лабуда. Я, следователь прокуратуры, есть слуга закона и государства. Но государство и общество не только меня не поддерживают, а идут против меня. Я говорю преступнику, что воровать грех, – государство же общенародную собственность и недра отдало в частные руки безвозмездно, тем и воровать не потребовалось; я призываю к полезному труду – государство учит наживаться на всяких играх, банках, процентах; я убеждаю не пить алкоголь – реклама назойливо зовет бежать за пивом; я говорю о любви – СМИ о сексе и презервативах; я о духовности – телесериалы и дамские романы дурманят примитивностью…

Не лабуда ли?

– Так. Расскажи о хищении картины художника Филонова у студента. Признаешь?

– Нет. Сделала для Захарыча и по его наводке.

– А СПИДом пугала студента?

– Пугал и силу применял Дохлый. СПИДа у меня нет.

– Так, подмена эскизов Репина у пенсионерки, когда выдала себя за работника японского консульства?

– Захарыч придумал.

– Так, а продать нетрезвую девицу кавказцам тоже он придумал?

– Нет, Дохлый.

– Так, кража из музея «Натюрморта» Кандинского?..

– Из реставрационной увела по просьбе Захарыча.

Сказал, что вернем, и вернули.

– Уже копию?

– Меня это не колышет.

– А кто кислотой картину в музее облил?

– Дохлый.

Ее тактика была очевидна: все валить на Дохлого и на художника.

Я не сомневался, что и Анатолий Захарович вину по всем кровавым эпизодам переложит на Дохлого. Удобно, человека нет.

– Ну, а история с объявлением о замужестве и кража рисунков Рериха?..

– Захарыч с Дохлым. Я только была на вокзале.

– Так, а убийство бывшего друга Мониной, мужчины в желтых подтяжках… ты, конечно, ни при чем?

– Не отпираюсь, присутствовала. А душил и палец рубил Дохлый.

– И, само собой, к покушению на жизнь Елизаветы Мониной отношения ты не имела?

– Лепить горбатого не буду… Я вела машину. Натурщица сидела рядом со мной, Дохлый сзади. Он ее по голове и шандарахнул.

– Подробнее. Куда ехали, зачем, почему шандарахнул?

– Захарыч дал свою машину и приказал Дохлому.

– Убить?

– Поезжайте, говорит, за грибами, но возвращайтесь без нее. Понимай как хочешь.

– За что ее убивать? – вырвалось у меня не по-следственному.

– Захарыч говорил, что она много знает и трепется.

Звонил телефон, а я не шевелился – прерывать допрос хуже, чем прерывать обед. Когда и Нонка стала поглядывать на аппарат, готовый подскочить от нетерпения, трубку я взял. Голос, высокий до визгливости, почти вызвал звон в моем ухе.

– Следователь Рябинин! Куда вы дели Елизавету Монину?

– Анатолий Захарович, приезжайте.

– Зачем?

– За Мониной.

38

Нонка виду не подала, что слышала разговор. Будто ее не касалось. Скулы крепки, губы сжаты, взгляд недрогнут… Она даже не моргала – или в узких глазах я не смог рассмотреть? Физически здоровая, энергичная, не дура, волевая… И на что все это употреблено?

– Нонна, ты что же – преступницей себя не считаешь? Мошенничество, кражи, убийства – и ты ни при чем?

– Частично виновата. Как там у вас называется… Участие, соучастие…

– Нонна, меня другое удивляет. Милиция тебя задерживала не раз, ты привлекалась, сидела в камерах… И не страшно?

– А женщине срок давать нельзя.

– Почему же?

– Ей тяжелее, чем мужику. Она слабее, стареет по-быстрому, замуж потом не выйти, упускает детородное время.

– Этого легко избежать: вести честный образ жизни.

Мне казалось, что весь наш разговор ей хочется прервать каким-то вопросом. Я это замечал по губам, плотность которых иногда слабела, размыкаясь на краешке, как створка раковины. Хотела спросить или сделать заявление? Скорее всего, потребовать адвоката.

Осторожно вошел Леденцов и сел в сторонке. Его в протокол я уже внес, потому что все участники допроса должны быть обозначены. Похоже, его приход Нонке придал уверенности. Она спросила:

– А сколько время?

– Зачем оно тебе? – удивился я, потому что время теперь для нее пошло другое, безразмерное.

– У меня встреча.

– С Анатолием Захаровичем?

– Хватит, отвстречалась.

– Тогда с кем?

– С ЗАГСОМ.

– Замуж собралась?

– Ага, в три часа должна расписаться.

– Жених-то знает, что ты задержана? – согласился я потрепаться и отдохнуть.

– Должен подойти сюда, в прокуратуру.

– Как же он узнал, если ты со вчерашнего дня в камере?

– Мне разрешили позвонить.

– И он придет?

– Думаю, уже сидит в коридоре.

Я глянул на Леденцова. Над тем, что проверяется оперативным путем, он привык не размышлять. Майор встал и вышел в коридор. Нонка ждала заметно: огладила грудь, подобрала ноги, вспушила челку… Неужели и правда жених? Впрочем, чего ей стоит договориться с кем-то из приблатненных? Неужели она думает, что этот фиктивный жених сможет повлиять на ход следствия? Вошел майор с каким-то парнем, то есть с женихом… В моей голове произошла непонятная сшибка. Память и сознание – разве они не вместе? Но вот сшиблись, не уступая друг другу. Память говорила, что это студент художественной академии Геннадий, потерпевший, над которым Нонка с Дохлым издевались и отобрали картину художника Филонова… А сознание возмущалось: женихом он не мог быть, поскольку в жизни есть обстоятельства несочетаемые. Неужели она его запугала, чтобы изменить свои показания? Мол, ничего не было и картину подарил.

– Ты жених? – задал я неуместный вопрос.

– Да.

– Хочешь зарегистрировать брак?

– Да, в три часа.

– Когда же вы успели сговориться?

– После эпизода с картиной Нонна пришла ко мне и попросила прощения.

Майор не выдержал. Вскочив, он навис над сидевшим парнем и почти крикнул ему в ухо:

– Она же преступница с малолетства!

– Знаю.

– На ней висит половина статей уголовного кодекса.

– Знаю.

– Она испорчена до мозга костей…

– Неправда.

– Дурак ты, а не студент!

Майор плюхнулся на стул так, что кабинет вздрогнул. И стало тихо, как после цунами. Мое сознание автоматом искало в памяти нечто подобное. Было, конечно, было. Например, насильник отбыл срок и женился на изнасилованной…

Я смотрел на студента. Ему вроде бы девятнадцать. Самый подходящий возраст, чтобы испортить собственную жизнь.

– Геннадий, она же получит срок.

– Буду ждать.

Голосок тонкий, почти детский и незнакомый, прозвучал невнятно:

– Вот вы, менты, какие… Лапшу на уши вешать про добро да совесть умеете… А если человек надумал завязать, то вам надо его посадить…

– Неужели ты думаешь, что замужество тебя спасет от наказания? – повысил я голос.

– Не думаю! Но я хочу сидеть замужней, порядочной женщиной!

Она плачет? Слез не было, но щеки повлажнели. Присмотрелся ли я, на мокрой ли лучше видно, но различил веснушки. Разве веснушки высыпают летом и бывают ли они у гейш?

К поискам истины я охладел после того, как понял, что она не кристальна и не прозрачна. Для меня всегда бесспорной истиной оставался закон силы против зла. А если против зла не силу? Величайшая глупость помещать всех преступников в одно место, и государство это делает только потому, что нет ничего иного.

– Геннадий, а если она сбежит? – спросил я студента.

– Ручаюсь, – вспыхнул он.

Майор проскрипел стулом. Или зубами? Кожа на его лице натянулась, словно распятая скулами. Глаза сделались уже Нонкиных. И удивили рыжеватые усики: казалось, они двигаются по верхней губе, пробуя уползти на щеки.

– Подождите в коридоре, – велел я жениху с невестой, проводив их под надзор сидевшего там сержанта.

– Сергей, никак хочешь отпустить ее бракосочетаться? – злобно поинтересовался майор.

– Хочу.

– Спятил? – уже спокойнее, уже по-дружески спросил он.

– Девушка запуталась…

– Сергей, есть девушки, есть женщины и есть бабы. Нонка не девушка, не женщина и не баба. Она – преступница.

– Боря, что нужно бросать утопающему?

– Спасательный круг, но у нас его нет.

– Боря, тонущий поблагодарит и за соломинку.

– Да Нонка сделает подсечку студенту и смоется!

Ответить я не успел, потому что появился Палладьев. Он в протокол допроса включен не был, но уже и не было допроса. Меня озарило:

– А в ЗАГС с Нонкой поедет лейтенант.

– Зачем? – удивился Палладьев.

– Жениться, – объяснил Леденцов.

– На Нонке? – всерьез опешил лейтенант.

Я изложил ему задачу. Неохотным кивком майор подтвердил мои слова. Все-таки лейтенант уточнил с легким недоумением:

– В качестве кого же еду?

– Свидетелем со стороны невесты. Часа через два-три ждем обратно.

– Прихвати с собой сержанта, который в коридоре, – велел майор.

39

Мы с Леденцовым остались вдвоем. Точнее, втроем: я, он и тишина. Говорить не хотелось, потому что разговор наверняка бы обернулся спором. Мы наслаждались тишиной. Майор все-таки не утерпел подать краткую реплику:

– Сбежит – ловить не стану.

Я не ответил, потому что наслаждался тишиной. Впрочем, тишина возможна в поле, в лесу, в квартире, даже на улице, но только не в следственном кабинете.

Дверь приоткрылась, и в проеме заалело. Вернее, полыхнуло безжарным огнем. Дверь отъехала нараспашку, впустив огонь в кабинет…

Пиджак розовый, галстук красный, рубашка ярко-красная, Брюки «бордовый металлик». И рубиновое лицо.

– Садитесь, – предложил я художнику.

– Где Лиза? – спросил он, озираясь в моем крохотном кабинете и майора не заметив.

– Какая Лиза, первая или вторая?

– Никакой первой нет.

– Куда же она делась, Анатолий Захарович?

– Ее забрали краски.

– Откуда вы знаете? – глупо спросил я, как бы поверив, что краски могут забирать.

– Следователь, помнишь мою акварельку, ромашки на длинных стеблях?

– Да, похожие на голенастых школьниц…

– Теперь не похожи, длинные стебли надломились, и ромашки поникли.

Я не понял – поникли на картине? Или художник выражался иносказательно? По-моему, не дошло и до майора, сидевшего истуканисто.

– Анатолий Захарович, – уточнил я, – и что это значит?

– Елизавету забрали красные краски.

– В каком смысле?

– Вы ничего не знаете о красном цвете?

– Знаем, – встрял майор, – в Японии туалеты красного цвета, чтобы не засиживались.

Я попробовал его остановить взглядом, потому что в серьезном разговоре шутки неуместны. Майор мой взгляд понял и добавил:

– Но красный цвет вызывает аппетит.

– И агрессию, – подхватил мысль художник. – Знаете цвет корриды? Бычья кровь на песке.

Отклонение от логики допроса я допускал. В человеке кроме ума, чувств, воли и всяких интуиций есть что-то еще, неопределимое и неуловимое. Душа, что ли? Сейчас это неопределимое и неуловимое было в художнике, но не душа – какая-то энергия, которая, похоже, ему не подчинялась.

– Анатолий Захарович, да вы сядьте.

– Елизавета…

– Какая? – перебил я.

– Которую забрала краска. Носила одежду только красного цвета. Искала шубу с мехом цвета бордо.

– Но вы тоже носите все красное…

– У меня есть замысел написать картину человеческой кровью. Красную Мону Лизу. А?

– Разве… – начал было я.

Остановил его взгляд, направленный вроде бы на мое лицо, но я не сомневался, что он идет мимо, в окно, на ту сторону улицы. Мою заминку Анатолий Захарович воспринял как неверие в красную Мону Лизу.

– Следователь, есть шведская художница Наталья Эденмонт. Она режет кроликов, а их окровавленные головы выставляет в вазах.

– Неплохо.

Взгляд художника переместился с окна во двор и начал как бы стекленеть. Туда же повернул голову и майор.

– Дверь у меня бесшумная…

У порога стояла девушка-старушка. Тяжело нависающие веки, морщины у рта, плачущий взгляд… И два белых цвета: кожа на щеках и повязка на голове.

– Уйди! Тебя нет! – крикнул ей художник почти визгливо.

– Добрые люди меня отходили, – тихо оказала Монина. – Я же не могла вспомнить ни имени своего, ни фамилии…

– Врешь, тебя взяла красная краска!

– Она взяла твою жену. Ты велел мне подсыпать ей и в краску, и в пищу. А я, дура, не понимала.

– Что подсыпать? – не удержался майор.

– Таллий. Он и сейчас есть в мастерской, в банке, смешан с манной крупой.

– Не слушайте ее! – опять крикнул художник.

– Почему же, Анатолий Захарович? – спросил я.

– Это не Монина! Ее взяла красная краска. Там, в лесу, вместе с моей машиной!

В организме – не в горле, а именно в организме художника – мелко заклекотало. Нет, не мелко, а с такой силой, что в такт этому клекоту его взгляд заметался по кабинету ошарашенно, как случайно залетевшая птичка.

– A-а, эта тоже Елизавета Монина? И ее заберет красная краска. Таллий-то у меня кровавого цвета…

В уголках его губ мелко запузырилась слюна. Белки глаз порозовели. Бороду дергала конвульсия, словно ее шевелила воздушная струя.

Я глянул на Леденцова. Он понял и выдернул из кармана мобильник…

«Скорая» приехала мгновенно. Анатолий Захарович что-то выкрикивал и бросал на меня красно-воспаленные взгляды, в которых я увидел страх и боль, как у собаки, бегущей от побоев с куском краденого мяса.

– Буду сопровождать, – бросил на ходу майор.

Еще бы, «скорая» повезет убийцу. Я глянул на Елизавету, стоявшую безмолвно, устало, даже бесчувственно:

– Монина, давать показания можете?

– Лучше завтра…

– Хорошо. Одна доберетесь?

– Меня отвезут знакомые.

– В поселок Кивалово?

Она кивнула. В городе ей теперь жить негде.

40

В кабинете я остался один. Без тишины: казалось, что нервный шум дня еще висит, зацепившись за сейф и стены. И от этого подрагивает воздух, ставший сухим до колкости.

С точки зрения уголовного розыска дело закончено, потому что все фигуранты определены: один убит, второй в психушке, третья выходит замуж. А у меня, у следователя, работа, похоже, только начинается: обыск в мастерской, изъятие таллия, десятки допросов, очные ставки, экспертизы медицинские, психиатрические, химические… Одна эксгумация чего стоит. Еще брать санкции на арест…

Звонил телефон. Пободревший голос майора сообщил:

– Сергей, все в порядке. Художник у врачей. Ему сделали уколы и тому подобное. Охрану я обеспечил.

– Ко мне заедешь?

– Только сперва в ГУВД, хлопочу деньги на ремонт развороченной кухни…

Я пошевелил затекшими плечами. Набегающих лет не видно, но я заметно расширялся. Чего переживать? Евросоюз расширяется, НАТО расширяется, Вселенная расширяется… Только Россия сжимается. Ядовит я стал, как бледная поганка…

Телефон звонил. Голосом человека, получившего деньги на ремонт кухни, Леденцов уведомил:

– Сергей, я освободился.

– Теперь куда?

– К тебе.

– Боря, заскочи в ЗАГС. Уж пора бы им жениться…

Последнее слово выдавил с сарказмом, ибо я стал ядовит, как бледная поганка. Не только потому, что задубел на следственной работе. Да, тут кровь, изнасилования… Но ведь пошлости и глупости с каждым годом в жизни прибывает. Вчера глянул телепередачу, думал, что о здоровье. Нет, о продолжительности сексуальных контактов. А где о продолжительности интеллектуальных контактов?

Телефон опять звонил, й наверняка опять майор.

– Сергей, все в порядке – поженились.

– А где лейтенант, Палладьев?

– Побежал за шампанским для молодоженов.

Михаил СТАРЧИКОВ

РАЗРЕЗАЮЩИЙ ВРЕМЯ

фантастика

1

Уже много месяцев продолжал свой кровавый поход завоеватель сотен больших и малых народов Шемуши-хан, и одержал он немало славных побед. Лишь дымящиеся развалины оставались от городов, посмевших оказать ему сопротивление. Стрелы, пущенные ханскими воинами, порой затмевали солнце. Никто не мог устоять под бешеным натиском его армий, не знавших страха.

Однажды войско Шемуши-хана достигло огромной пустыни, и после наступления темноты велел он сделать передышку и разбить лагерь. С радостью исполнили его приказ уставшие за день воины, и вскоре тишина воцарилась кругом.

Вдруг что-то кроваво-красное низверглось с небес на землю, пронзая предрассветную муть, словно яркая вспышка пламени. Испуганно встрепенулись кони, и вздрогнули, просыпаясь, люди, и снова полумрак вступил в свои права.

Только трое отважных воинов решились подойти к месту, куда упал небесный огонь. Вел их сам Шемуши-хан, сильный, как леопард, и хитрый, как шакал, крадущийся ночью. Недруги называли его страхом пустыни, потому что безумным мужеством своим в бою внушал он ужас противникам.

Посветив факелами вокруг себя, храбрецы увидели обломки неведомого им серебристого металла и тела двоих погибших чужеземцев, облаченные в странные блестящие одежды. Один из них и после смерти сжимал в руке продолговатый мерцающий жезл. И взял этот жезл Шемуши-хан, и закрылся с ним в своем шатре, приказав всей свите покинуть его на время.

Поутру вышел он к войску и, обратившись к лучшему кузнецу, повелел выковать меч из своей находки. И выполнил тот повеление властелина, и изготовил страшное оружие, блеск лезвия которого ослеплял врагов. Небесный клинок рассекал любые доспехи, и не было ничего страшней него в лютом бою.

Долго еще жил на горе врагам Шемуши-хан, завоевал он половину мира, однако настало и ему время закончить свой земной путь. Собрав в походном шатре верных друзей и военачальников, могущественный властелин, готовясь к последнему вздоху, взял в руки свой чудесный меч. Но вдруг ярче солнца засветился он, и исчез грозный хан. И вскричали от страха все его приближенные, и упали ниц.

Прошло еще немало лет, прежде чем люди стали забывать Шемуши-хана и блеск его кровавых побед. Но вдруг он снова появился в своем царстве, молод и полон сил. Хотя был хан в новом облике, однако по-прежнему сжимал в руках свой страшный клинок. И опять пошла по свету грозная слава непобедимого воителя и его меча, прозванного «разрезающим время»…

2

– Не правда ли, очень интересная и вместе с тем странная легенда? – обратился профессор истории Иван Иванович Васильев к своему гостю, известному ученому-востоковеду Петру Николаевичу Орлову. – Кстати, гробница Шемуши-хана так и не была найдена.

Посмотрев на тонкую арабскую вязь на страницах небольшой книги, которую Васильев держал в руках, Петр Николаевич утвердительно кивнул.

– Мне рассказывал эту историю Алеша. Давно, еще до войны… Ты сам знаешь, он верил в нее от начала до самой последней буквы. Все же, согласись, это как-то нереально – меч, разрезающий время….

– Я отчасти разделяю твое мнение, однако Шемуши-хан – реально существовавшая личность, а потому какая-то доля правды во всей этой красивой легенде имеется.

– Ты прав в одном – нельзя отрицать все, что невозможно объяснить логически, – сразу же откликнулся Орлов. – В конце концов, что такое сегодня или вчера? Прожив долгую и интересную жизнь, я, тем не менее, до сих пор не могу точно ответить на вопрос, существует ли одновременно, как в сказках о машинах времени, настоящее прошлое и будущее. И самая большая загадка: возможно ли при определенных обстоятельствах вырваться из мира, в котором мы живем?

Взяв у Ивана Ивановича книгу, он пролистнул несколько ее страниц и, положив на стол, молча посмотрел в окно. Наступила четвертая послевоенная весна, ярко светило солнце, и во дворе весело чирикали воробьи. Казалось, все живое стремилось как можно скорее насладиться покоем, счастьем и мирной тишиной – всем тем, чего так не хватало долгие четыре года войны.

– Но это еще не все, Петя, – продолжил Васильев, снова взяв в руки старинный манускрипт. – Эту книгу нашел в одной из антикварных лавок и впервые показал мне Алеша. Продавец не смог ничего пояснить о ее происхождении и не знал действительной ценности этой рукописи.

И тут в памяти Орлова всплыли события 1941 года, когда при невыясненных до сих пор обстоятельствах в песках Каракумов таинственно пропал вместе с экспедицией московских археологов сын его друга профессора Васильева – Алексей Васильев.

В июне 1941 года он в составе небольшого археологического отряда пытался найти место захоронения известного в древности воителя Шемуши-хана. Именно Алексей рассказал ему, что, согласно сохранившимся древним легендам, с помощью найденного во время одного из походов звездного меча Шемуши-хан завоевал бесчисленное количество городов и царств. В расцвете своей славы он вдруг бесследно исчез, а потом, словно разрезав время (так говорилось в легенде), вернулся на землю предков и продолжил свой кровавый поход.

Изучив сохранившиеся старинные сказания, Алексей считал, что именно в этом клинке скрыта какая-то неведомая сила и страшная, неземная энергия. Он верил в существование таинственного звездного меча Шемуши-хана и безумно хотел найти его, это желание превратилось просто в какое-то наваждение.

Отправившись в свою последнюю экспедицию, Алексей был уверен, что теперь уж находится у самой цели. Незадолго до исчезновения он послал отцу телеграмму из районного центра, в которой писал, что до осуществления его мечты остались считанные дни. А ровно через неделю пришло короткое сообщение, что ученые бесследно пропали вместе со всеми нанятыми ими для работы местными жителями. Лишь только спустя месяц где-то в песках случайно было обнаружено снаряжение археологов. И ни одного человека из состава экспедиции. Все они как будто провалились сквозь землю.

Эта удивительная и странная новость быстро облетела весь московский научный мир. Все сочувствовали Ивану Ивановичу, сам же он просто не находил себе места и собирался, бросив все, пуститься на поиски сына.

Но на дворе стояла вторая половина июня 1941 года, и уже спустя неделю все происшедшее заслонила другая беда. Огромная, как вселенская пустота, она вскоре вычеркнула навсегда из жизни не одну, а десятки миллионов человеческих судеб. Через месяц Иван Иванович и сам Орлов добровольцами вместе ушли на фронт, однако изменчивая военная судьба снова свела их только весной сорок четвертого.

– Видишь ли, Петя, я не все рассказал тебе тогда, перед войной, – продолжил Васильев. – Во время тех поисков на месте последних работ экспедиции нашли дневник сына. Он начал вести его за неделю до того, как… Ну, ты сам понимаешь, что я имею в виду.

Закурив, он жадно затянулся и, выдохнув клубы дыма, продолжил:

– Теперь же я хочу, чтобы ты прочел его. Может быть, ты поймешь в этих обрывочных записях больше, чем я. Удивительно, но в последнее время при мыслях об Алеше мне все время вспоминается его последний день рождения, за два дня до отъезда, – тут его голос предательски дрогнул. – До сих пор перед глазами почему-то стоит мой подарок к его двадцатилетию – часы «Слава» в золотом корпусе. Он тогда так был рад, долго пожимал мне руку и обещал больше не прогуливать лекций.

– Хорошо, Ваня, я сегодня же вечером прочитаю этот дневник, хотя очень сомневаюсь, что мне удастся понять в нем что-то такое, что не смог понять и разглядеть ты сам. До завтра.

Петр Николаевич, взяв протянутую другом тонкую пожелтевшую тетрадку, спрятал ее в карман плаща.

Спустя два часа после ужина, сделав чашку крепкого кофе, он закрылся от жены в ночной тишине кухни и перевернул первую страницу короткого дневника.

3

Дневник Алексея Васильева

Понедельник,

9 июня 1941 года

Как замечательно интересна эта штука – жизнь! Еще вчера я был в Москве и всю ночь напролет бродил по ее улицам вместе с Галей – лучшей девушкой на свете, а сегодня поезд уже уносит меня в пески. Я проспал целый день и, открыв глаза, под стук колес вдруг обнаружил, что все, чем я жил до этого – и Москва, и друзья, – остались далеко позади. Не правда ли, это, по меньшей мере, странно! Впрочем, пора ужинать, подробнее напишу об этом завтра.

Да, я решил вести дневник нашего путешествия в пустыне – как только выдастся свободная минутка, буду записывать в него обо всех интересных событиях этой экспедиции.

Суббота,

14 июня 1941 года

Неделя пронеслась так быстро, что взяться «за перо» я смог лишь сегодня. Мы уже почти на месте. Нас устроили в какой-то третьеразрядной гостинице на окраине. Но это ничего – здесь мы задержимся ненадолго. Наш путь – в Каракумы!

Да, хочу уточнить для истории, что мы – это я и четверо сотрудников столичного института археологии. Совсем забыл написать еще о семерых нанятых нами подсобных рабочих. Все они из местных жителей, хорошо, с их слов, знают пустыню.

Один из них, молодой парень по имени Али, в ответ на мои вопросы о местных достопримечательностях рассказал уже известную нам легенду о Шемуши-хане и его таинственном мече. Я сказал ему, что его-то мы как раз и ищем. Али сразу же посоветовал мне ни в коем случае не искать этот клинок – якобы не всякий смертный сможет выдержать его сияние, а, взяв в руки, непременно погибнет.

Все это, конечно же, сказка; я пытался растолковать ему, что нам нечего бояться, но Али даже не стал прислушиваться к моим словам. Кстати, наутро он рассчитался и ушел из гостиницы.

Вторник,

17 июня 1941 года

Представьте себе, нам ужасно повезло! Я уже чувствую себя почти Шлиманом! Один из проводников пообещал привести нашу экспедицию к руинам какого-то древнего города, по его словам, занесенным песком. После недельного блуждания по пустыне мы уже собирались повернуть обратно, но тут он, подойдя к одному из барханов, вдруг заявил, что под нами – старинный город, об этом ему якобы рассказывал отец его отца.

Естественно, мы сначала ему не поверили и хотели даже поднять на смех. Но он настаивал на своих словах, и мы сдались. Однако каково же было наше удивление после того, как, побросав песок не более дня (если бы кто-то только знал, какая здесь ужасающая жара!), мы натолкнулись на каменную кладку крепостной стены. Через два дня работ стало ясно, что, по всей видимости, нами найдены руины крупного средневекового города, возможно, столицы одной из провинций империи самого Шемуши-хана. Но пока это только предположение!

Еще спустя трое суток мы обнаружили развалины монументального сооружения круглой формы, похожего на мавзолей. Все здесь очень древнее, раствор между камнями порой рассыпается в пыль, вздымаемую ветром. Вчера вечером была небольшая песчаная буря, она быстро засыпала все отрытое нами за три дня. Похоже, пустыня не хочет просто так, без борьбы, отдавать нам свои тайны.

Писать больше некогда, я иду работать. Вчера ночью мне приснилось, что мы нашли меч – тот самый, переносящий во времени. Это очень странно, но во сне я отчетливо видел, как взял его в руки и даже ощутил теплоту небольшой ребристой рукояти. Даже не знаю, где бы я с его помощью хотел оказаться. Может, стать современником самого Шемуши-хана?

Среда,

18 июня 1941 года

Я, кажется, был абсолютно прав! Сегодня в найденном мавзолее мы открываем погребение знатного воина, возможно, правителя этого древнего города. Именно я буду описывать каждую деталь обнаруженного захоронения.

Перед нами останки мужчины, на нем то, что называлось когда-то доспехами, я отчетливо вижу отделанный золотом шлем. У правой руки воина меч без ножен. Странно, что он полностью сохранился, как будто еще вчера его кто-то держал в руках.

Клинок таинственного меча сделан из какого-то непонятного беловатого, словно мерцающего, металла. Он почти такой, каким я видел его во сне. Я первый возьму его в руки после многовекового сна. Итак…

Далее записи в дневнике обрывались, и история пропавшей экспедиции оставалась недосказанной.

4

Петр Николаевич бережно закрыл последнюю страницу этой короткой рукописи и задумался. Итак, меч, разрезающий пространство и время? Но это все – не более чем легенда. Однако куда же могла подеваться экспедиция и почему так внезапно оборвались записи Алексея? Увы, дневник не дал ему никаких новых предположений или версий о случившемся в пустыне.

«Значит, они все-таки отыскали в песках какой-то древний город, возможно, столицу государства самого Шемуши-хана, – подумал он про себя. – Однако тогда странным является тот факт, что на месте обнаружения имущества археологов и этого дневника больше никто ничего не нашел. Ни города в песках, ни какого-либо мавзолея. Как будто все это вместе с археологами переместилось в иное пространство или измерение. Смешной вывод для такого здравомыслящего человека, как я, не правда ли? Неужели и меня, как когда-то Алексея, очаровала старинная легенда о сказочном мече?»