Текст книги "Искатель, 2005 №3"

Автор книги: Станислав Родионов

Соавторы: Анатолий Герасимов,Михаил Старчиков,Кирилл Берендеев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 9 страниц)

– Небось за день набегаешься?

– Ноги гудят.

– Зато питание деликатесное. Кролик в вине, шашлыки…

– Мне нельзя, гастрит.

– Что же ты ешь?

– Бульоны.

– Тоже неплохо. Жизнь на земле зародилась в бульоне, – утешил лейтенант.

– В курином? – хохотнул в кулак официант.

– Не в курином, а в протобульоне. Ученые говорят.

– Они и «в супе» скажут.

Поняв, что легкой беседы о науке не выйдет, оперативник перескочил на тему иную, как локомотив на другой путь. Он кивнул на столик:

– Эта троица, наверное, не бульон кушает?

– Они вообще не кушают.

– А что делают?

– Только пьют.

– Без закуски?

– Мандаринчиками.

– Водку?

– Они пьют напитки Телавского винного погреба, – с достоинством защитил он клиентов.

– Это какие же?

– «Кахети», «Тбилисури», «Ахашени».

Лейтенанту количество емкостей было не рассмотреть, но, судя по маркам вина, выпито три бутылки. В бокалах же его не подают. По бутылке на человека? То-то художник машет руками.

Официант сбегал на кухню, вернулся и бездельно встал рядом. Палладьев долго примерялся с вопросом, подыскивая что-нибудь нейтрально-отдаленное:

– Девица-то классная?

– Раскосая брюнетка.

– Нерусская?

– Наверное, какая-нибудь чилийка или перуанка, если пришла с негром.

– А на каком языке изъясняется?

– На нашем. Сказала, что ее стиль «гейша».

– И похожа?

– Я живых гейш не видел, но у этой на бровях татуировка.

Палладьева согрел теплый толчок, как охотника, увидевшего оборванный след – все, зверь рядом. Почему Рябинин с майором тянут? Да, ноги оперативника… Но скорой должна быть и мысль оперативника. Художника они знают, а установить личности этих двух, гейши и негра, проще, чем хлебнуть банку пива. Они выпили по бутылке вина, пойдут на улицу, наверняка пошатнутся… Тут и пригласить их в РУВД за появление в нетрезвом состоянии в общественном месте.

Лейтенант вспомнил имя официанта, слышанное от Инги.

– Михаил, о чем они говорят?

– Треплются.

– Все-таки.

– Этот, с бородой, рассказывал последние приколы.

– Анекдоты, что ли?

– Похоже.

– А гейша?

– Сообщила, что она чемпионка по стриптизу на шесте.

– Ну, а мужчины что?

– Бородатый ее поправил: не на шесте, а вокруг шеста. Пойду уберу пустые бутылки.

Ловить проще, чем следить. Там энергию выплескиваешь, а тут ее сдерживаешь. Слежка – это судорожное томление. Следователь Рябинин утверждает, что любого преступника мучает совесть, надо только уметь это заметить. Наивный он, Рябинин, хотя ему и полсотни. Хохотавшая гейша – воровка, мошенница, на-сильница и еще бог знает что… С аппетитом выжрала бутылку дорогого вина, и совести ни в одном глазу.

Вернулся с посудой официант.

– Миша, о чем они говорили?

– Про улитятину.

– Про утятину?

– Нет, улитятину, мясо улиток, сваренных в белом вине.

– С чего такой разговор?

– Вспомнили какой-то ресторан.

Официант поставил опустевшие бутылки на под-хватный столик и шагнул в зал опять к этим трем клиентам. Они встали и, видимо, расплатились. Уходят? Да, пошли. Лейтенант почти прыжком достиг их столика и плечом Мишу отшвырнул. В приготовленный целлофановый мешочек аккуратно, за одни ножки, уложил бокалы.

– Опер, спятил? – официант распадение подступил, готовый броситься.

– Миша, так надо.

– Поставь посуду на место!

– Она нужна для экспертизы.

– Я за бокалы отвечаю.

– Миша, кого ты покрываешь?

– Почему покрываю?

– Негр, знаешь, кто? Людоед. Женился на русской и сожрал ее.

Официант застыл в окаменевшей позе. Но Палладьев уже ринулся к выходу, на улице он достал мобильник и позвонил Леденцову:

– Товарищ майор, отпечатки пальцев взял, но клиенты уходят.

– Кто да кто?

– Художник, гейша и негр. Задержать?

– Ни в коем случае. Молодец, лейтенант.

– Чего… молодец?

– Установил, что художник с гейшей связан.

22

С годами меня все сильнее раздражают СМИ. Особенно с криминальной тематикой. До прихода свидетеля я пробежал статью о наказании. Автор толкал замшелую мыслишку, что тюрьма не воспитывает. Он эту мыслишку развил: на свободе, мол, преступник скорее, перевоспитается. Юмор в том, что до тюрьмы человек пребывал как раз на свободе – чего же не перевоспитался?

Все чаще пишут, что негуманно лишать свободы. Конечно, негуманно. Но так и хочется спросить этих умников: что вместо тюрем? Знают ли они, что…

Дверь отлетела, как щепка. Входил свой человек, то есть она, СМИ, а точнее Антонина Борисовна. Журналистка популярного еженедельника. Чтобы отразить атаку, я напал сам:

– Новой информации нет.

– Сергей Георгиевич, мне сойдет и старая.

– Почему же? – не поверил я.

– Работаю над журнальным сериалом о гуманизме.

– Это, значит, о чем?

– О том, что в любом преступнике прежде всего надо отыскать человеческое. Разве не так?

– Антонина Борисовна, я не успеваю.

– Чего не успеваете?

– Отыскать человеческое, потому что преступник прежде всего показывает зверское.

Она закурила вдумчиво. Черная кожаная куртка лоснится, да и темные волосы блестят в тон куртке. Губы подкрашены косо. Брови выщипаны неравномерно. Что касается запаха духов, то вокруг нее поплыли тесемочки белесого дыма. Я все прощаю женщинам, кроме неженственности.

– Сергей Георгиевич, читали мой очерк о матери и двух сыновьях?

– Где вы призываете мать пожалеть?

– А как же! Любой образованный человек скажет то же самое.

– Не любой, Антонина Борисовна. Вы пляшете от литературных штампов. Матерей надо жалеть… А эта ваша мать вырастила двух пьяниц и убийц.

Журналистка закашлялась от дыма или от моих слов. Она не знала, каково следователям, операм и участковым иметь дело с асоциальными семьями. В отдельных квартирах микрорайонов пили, дрались и насиловали. Никто их не проверял и никто с них ничего не спрашивал. Меня удивляло: критикуют президента страны, губернаторов, армию, Думу… И только в семье делай что хочешь – пей, калечь ребенка, бей жену…

– Сергей Георгиевич, – откашлялась журналистка, – не уважаете вы четвертую власть.

Значит, ее, как представительницу средств массовой информации – Всесильной прессы.

– Антонина Борисовна, не понимаю, откуда она, четвертая?

– Шутите?

– А подумайте. Первую власть, законодательную, выбирают. Значит, от народа. Вторую, исполнительную назначают те, кто был избран. Значит, тоже от народа. Судебную избирают, опять-таки народная. А четвертая власть от кого?

Антонина Борисовна скоро и затяжно докурила сигарету, но не затем, чтобы мне ответить, а ради того, чтобы закурить следующую. Поскольку она молчала, то я помог:

– Три власти от народа, а четвертая выходит от факультета журналистики?

– Я оценила ваше остроумие, господин следователь.

И она взялась за свою глыбистую сумку, которую так и не открыла. Обиделась. Следователь, журналист… А ведь я мужчина, она женщина, и она как бы мой гость.

– Антонина Борисовна, хотите кофе?

– А где он у вас? – не поверила журналистка.

– В шкафу.

Я засуетился. Чашки не очень чистые – это я их в свое время не отмыл; кофейный порошок в банке сделался комочками – это майор Леденцов залез туда мокрой ложкой; кускового сахара почти не осталось – это лейтенант Палладьев его сгрыз. Включив кофеварку, я спросил:

– Антонина Борисовна, какая информация вас интересует?

– Никакая.

– Разве вы не за ней пришли?

– Наоборот.

– В каком смысле?

– Принесла вам информацию.

Ее информацию я представлял. Из жизни бомонда и всяких звезд. Какая разошлась с педиком и сошлась с лесбиянкой, какой артист запил и какой начал колоться, где рожала певица и где купил виллу прикольный артист, куда делся олигарх и с кем сбежала его жена…

– Сергей Георгиевич, у нас в редакции есть сотрудница. Знает языки, читает зарубежные журналы и разные бюллетени и проспекты…

– Молодец.

– Говорит, что на аукционе «Кристи» была выставлена картина «Натюрморт» Кандинского.

– Другая, что ли?

– В журнале была фотография. Один к одному, как наша. И размер тот же.

– А кто продавец?

– Как всегда, анонимный.

Мы смотрели друг на друга молча. Не знаю, о чем думала Антонина Борисовна, но меня парализовала догадка. Неужели с нами сыграли элементарную двухходовку? В тишине кто-то фыркнул. Я глянул на гостью – не она, а кофеварка. На каком-то автомате наполнил чашки, о чем-то поговорил, попрощался… и тут же позвонил Леденцову. Выслушав, он заключил:

– У них копия.

– Наш музей копировать не давал.

– А как-нибудь вне музея?

– Картина музей не покидала.

– Как же не покидала? – видимо, усмехнулся майор.

Картину крали и она несколько дней была у воров. Что Леденцов хочет сказать? И я сказал то, что хотел сказать он:

– Думаешь, они сняли копию?

– И продали за границу. Ее галерея и выставила на продажу.

– Нет, Боря. Во-первых, новодел эксперты сразу бы определили; во-вторых, копировать один к одному запрещено международной конвенцией.

– Тогда как?

Я помолчал, взвешивая догадку. Хотя что теперь взвешивать, когда нас провели, как двух лохов? И музей лопухнулся. Не дождавшись ответа, майор спросил:

– Считаешь, что не скопировали?

– Нет, скопировали.

– Где же копия, если не на аукционе «Кристи»?

– Висит в нашем музее.

Теперь Леденцов помолчал, обдумывая. Недолго, тут же удивившись:

– Музей разве не проверил?

– Чего проверять… Ты вернул им краденую картину, они ее повесили.

– Зачем же вору вся эта история с копией?

– Картина на месте. Утих шум, перестали искать, таможня успокоилась… И подлинник спокойно вывезли.

– Как же мы с тобой сразу не врубились?

– Стареем, Боря.

– При чем тут возраст?

– Молод тот, кто любознателен.

23

Третий день стоял Палладьев у выбранной им точки, с которой был виден противоположный дом, где находилась мастерская художника. Наружка.

Лейтенант не понимал… Рябинин славился мастерством допроса. У студента отобрали картину, старушку обманули, одну девицу изнасиловали, у второй из квартиры украли рисунки – и все это дело рук этой самой гейши. Задержать ее на трое суток и допросить по всем правилам криминалистики. Рябинин умеет. Или он хочет разобраться с кражей в музее и поэтому не спешит?

Палладьев поежился – ершистая погода. Студеный ветерок скатывался с крыши прямиком за шиворот. В наружку стоило одеваться теплее. И сменщика не дали – кофейку попить не отойти.

Кусок противоположного дома как на ладони. Зрение оперативника так сфокусировалось, что дома он не видел, а только входную дверь. На фоне этой двери возникла мгновенная фигура гейши – лейтенант выхватил из сумки камеру и успел дважды щелкнуть.

Гейша пошла к художнику. Она приходит уже третий день.

Лейтенант улыбнулся дворничихе, чтобы удержать ее от вопроса. Еще бы: третий день парень торчит во дворе. Никому не известный, не бомж, не пьяный… Фотографирует, хотя военных объектов рядом нет. Не квартирную ли кражу замышляет?

Нет ни напарника, ни прослушки, ни автомобиля… Есть уйма свободного времени, которого всегда так не хватает. Но это свободное время особое: ни уйти, ни почитать, ни музыку послушать… Вроде свободного времени заключенного.

Рядом из парадного вышла старушка, жившая на первом этаже и следившая за опером из окна:

– Милый, стульчик принести?

– Какой стульчик?

– Раскладной.

– Нет, не надо.

– А горяченького чайку?

– Спасибо, бабушка, я ухожу.

И он переместился метров на тридцать от окон сердобольной женщины. К этим старушкам у Палладьева было отношение двойственное: они могли поднять раненого милиционера и могли приютить убийцу.

Напрасно лейтенант улыбался дворничихе – она приблизилась как-то неуступчиво. В ее голосе звенела некоторая властность, полученная от участкового:

– Молодой человек, что стоим?

– Дышим.

– Третий день?

– Разве запрещено?

– Тут один тоже днем стоял, а ночью иномарку угнал.

Палладьев в силу своих возможностей исказил лицо скорбной гримасой, а в голос капнул слезливости:

– Если откровенно, караулю одного джентльмена, к моей жене ходит.

– Из РУВД?

– Почему из РУВД? – удивился он.

– Милиционер.

– Почему милиционер?

– Сам сказал, джентль…мент.

– Ага, вот и он и вместе с моей супругой…

Художник с гейшей вышли из мастерской. Лейтенант прервал беседу и последовал за ними. Он не спешил, потому что знал их маршрут, повторяемый два предыдущих дня. Театральный институт, или по-теперешнему академия? Сейчас сядут в автобус.

Чтобы не засветиться и опередить, Палладьев взял частника. Смешно, нет транспорта. Оперативник без машины, что бедуин в пустыне без верблюда, точнее, что хоккеист без коньков. Какая пустыня, если машина тут же попала в пробку? И не посигналишь, дороги не потребуешь, удостоверение не предъявишь… Никаких привилегий. Палладьев вспомнил, что в Японии император обязан встать на красный свет.

Пробка задержала, но все-таки успел – странная парочка входила в институт. Лейтенант опять-таки не торопился, потому что знал, куда они идут. В буфет, сесть за столик и выпить по чашке кофе. С девушкой, видимо, студенткой. Поговорив с ней полчасика, они уходили.

Рассмотреть студентку лейтенанту пока не удалось. Вроде бы черноволоса и темноглаза. Поскольку художник лишился натурщицы, то, скорее всего, он искал замену. Но при чем здесь гейша? Кто она ему: любовница, натурщица или соучастница?

Выждав, Палладьев вошел в здание. Он двигался, словно по наледи скользил, – медленно и согбенно. Боялся попасть на глаза художнику, наверняка запомнившему оперативника, который в свое время в ресторане «Мираж» разбирался по поводу нападения с ножом. Да и гейша могла его заприметить.

Все было как и в предыдущие дни. Троица пила в буфете кофе. Лейтенант приткнулся за дверью и наблюдал за ними сквозь мутное стекло – художник что-то доказывал с тихой страстью, отчего борода мелко подрагивала. Палладьева иногда охватывало состояние глупое, но жгучее. Вот и сейчас…

Он достал из сумки берет, напялил на голову до самых глаз, прошел в небольшой залик и сел за дальний стол. Ничего не слышно. В век электроники, когда записывают разговоры морских рыб в глубинах, сидеть и дергать ушами, вроде зайца на опушке. Но художник достал что-то из кармана и протянул девушке.

Жгучее состояние неодолимо. Палладьев вскочил и прошагал к их столику, чтобы пройти мимо. Приблизившись, увидел в руке художника пачку долларов, но, когда поравнялся, гейша сидя изогнулась и вскинула ногу, как заправский футболист, – тупой носок ее ботинка врезался оперативнику в пах…

От пронзительной боли он упал на колени. Сколько стоял? Когда вернулось дыхание и лейтенант поднялся, ни гейши, ни студентки не было. Перед ним стоял лишь художник с виновато-удивленным лицом.

– Где эта бандитка? – хрипло спросил оперативник.

– Она не бандитка.

– А кто же?

– Это моя телохранительница.

24

Почему «навязчивое состояние» психиатры считают душевным расстройством? Тогда мой рассудок мутнеет от каждого уголовного дела. Даже не от дела, а от каждого нового эпизода. Я ни о чем не мог думать кроме музея, где висела фальшивая картина. Да фальшивая ли?

Я позвонил директрисе музея и осторожно сообщил новость. Она гмыкнула неопределенно.

– Вы не удивились? – удивился я.

– Знаете, когда полотно вернули, оно мне показалось каким-то свеженьким…

– Чего же не подняли шум?

– В музее температурный режим, а на улице… Подумала, что картина запотела.

– Вы же специалист…

– Немедленно организую экспертизу.

Теперь спешить некуда. Я уже думал о другом: как связаться с аукционом «Кристи»? Через Интерпол? Или проще дождаться результата экспертизы в музее? Ясно одно: если до сих пор расследование шло по тропинкам пунктирным, то теперь оно сворачивает на колею видимую.

Телефон, мой мучитель, застрекотал. Голос прокурора района – суровый и вязкий, потому что тот, кто приказывает, не стрекочет, – уведомил:

– Сергей Георгиевич, происшествие.

Само собой, я стал увиливать всеми разумными и правдивыми ходами: на прошлой неделе выезжал, много работы, есть вызванные повестками, в конце концов, веду муторное дело по взрыву шара боулинга… Он пресек стенания кратко:

– По музею вы следствие прекратили?

– Какое происшествие? – сдался я, не пробуя второпях объяснять, что картина все-таки похищена.

– Сергей Георгиевич, что может быть кроме трупов?

– Сколько?

– Один, – успокоил прокурор.

Если вызвали следователя прокуратуры, то труп наверняка криминальный. Скорее всего, убийство. Нужно настроиться на серьезную работу, но сознание не механизм – кнопкой не переключить. В машине по дороге я думал только о картине.

И лишь когда вошел в квартиру, увидел Леденцова, судмедэксперта, двух понятых, участкового и, главное, лужу полувысохшей крови на полу, в моей голове бесшумно щелкнуло – я включился в осмотр места происшествия.

– Лабазин Андрей Петрович, хозяин квартиры, – участковый обозначил труп.

Погибший сидел в кресле и смотрел на нас. Я подумал, что редко видел открытые глаза – сами ли они закрывались, врач ли это делал, кровью ли их заливало?

– С кем он тут жил? – спросил я участкового.

– Один, холостяк.

Я наклонился: поперек шеи, словно по ней протащили толстую раскаленную проволоку, темнел запекшийся кровью узкий вдавленный желобок. Странгуляционная борозда. Та самая, которая остается у повешенных.

У меня вертелся естественный вопрос, но его накрыло воспоминание об утренней дьявольской ассоциации. Если двадцать лет созерцать кровь и мертвые тела, то что почудится созерцающему? Сегодня бреюсь, вижу свою стареющую шею, и чего-то мне на ней не хватает. Именно странгуляционной борозды.

– Причина смерти? – наконец-то задал я главный следственный вопрос.

– Задушен.

– Откуда же кровь?

Судмедэксперт нагнулся и приподнял руку трупа – вместо одного пальца была кровавая култышка. Я поморщился непроизвольно. Тело от того пальца, который мы нашли в мусорном бачке… или палец от этого трупа…

– Пытали, – вздохнул участковый.

– Нет, сперва задушили, а затем отрубили палец, – объяснил судмедэксперт и сам же удивился: – Но зачем?

– Чтобы доказать, – предположил бывалый майор.

– Что доказать? – не понимал доктор.

– Факт убийства.

– Кому доказать?

– Заказчику.

Глаза Леденцова сверкнули почти озорным блеском. Я не сомневался, что ему пришла оперативно-озорная догадка. Он ее и выложил вполголоса только для меня:

– Сергей, теперь понятно, по ком справляла поминки та парочка в «Мираже».

Если это так… Вообще-то размышлять я буду дальше; здесь надо собирать информацию. Бывалые следователи говорят: спеши выехать на место происшествия, но не спеши оттуда уехать, и я не спешил, поэтому удивился, заметив на стеллаже баночки с красками, засохшие кисти, этюдник…

– Кем он работал? – спросил я участкового.

– Инженер.

– Кто к нему ходил? – теперь спросил у понятых, его соседей по лестничной площадке.

– Только одна девушка, – ответила дама интеллигентного вида.

– Полюбовница, – уточнила вторая, простоватая.

– Бойфренд женского рода, – поправила интеллигентная.

– Что вы о ней знаете?

– Вежливая и тихая, – сказала первая.

– Звать Елизаветой, но давно не приходит.

Мыс Леденцовым переглянулись, задетые, видимо, одной догадкой. Краски, Елизавета… Монина была любовницей гражданина Лабазина, который убит в этом кресле. Все это надо проверять. Тщательно допросить этих двух понятых, найти родственников убитого, вызвать сослуживцев… Когда нет следов – злишься, когда много следов – теряешься.

Елизавета Монина ушла от Лабазина к художнику? Мотив убийства лежал на тарелочке с голубой каемочкой. Только не верил я в тарелочки…

В квартиру вошел, как ворвался, Палладьев. Видимо, его привело какое-то оперативное состояние. Он приблизился к своему начальнику, намереваясь что-то шепнуть ему на ухо. Но увидел покойника…

Не может быть, чтобы лейтенант испугался трупа. Да опер смотрел не на лицо, а на рубашку.

– Что? – спросил я.

– Подтяжки…

– Ну, подтяжки.

– Желтые. Это он в ресторане «Мираж» ударил художника ножом.

25

Анатолия Захаровича вызвали в милицию. Не повесткой, а телефонным звонком. Он не сомневался, что по поводу вчерашнего инцидента в буфете театрального института. Вышло глупо и ни к чему. Не посоветоваться ли со следователем прокуратуры Рябининым? Но художник от этой мысли отказался, потому что прокуратура и милиция – одна компания.

Художник долго мыл руки, испачканные гуашью. Потом вытер лицо салфеткой, пропитанной туалетной водой с запахом востока. Надел выходной бордовый костюм, поскольку шел в казенный дом. И уже перед выходом проглотил сто граммов коньяка, тоже с запахом востока, правда, который немного южнее.

По мере приближения к милиции, в художнике нарастало раздражение. Дело в том, что к пяти часам его пригласил один деловой человек неизвестного подданства и непонятной национальности. Его интересы лежали в области антиквариата и раритетов. Было обещано бербеиж на крыше пентхауза. Что же вместо?..

Анатолий Захарович вошел в здание РУВД и отыскал нужную комнату. Пожилой капитан изобразил вежливую улыбку:

– Присядьте, Анатолий Захарович: подавали заявление об угоне автомобиля?

– Да.

– Нашли, – теперь капитан попробовал изобразить радость.

– Не может быть, – попробовал удивиться художник травянистым голосом.

– И представьте, целый и почти невредимый.

– Что значит почти?

– Вмятина на крыше да мотор забит песком…

– Откуда песок?

– Машину обнаружили за городом, в карьере, заваленную песком.

– Воров поймали?

– К сожалению, нет.

Анатолий Захарович подумал, что заявление о краже автомобиля у него принимали не в этой комнате, не в этом здании и не этот сотрудник. Вроде бы говорить больше не о чем. Нет, капитан должен спросить, будет ли потерпевший забирать машину. Зачем? Она далеко, за городом, не на ходу, платить деньги за доставку, потом за ремонт, машина поношенная… И художник поднялся. Тогда капитан спросил, как слова обронил:

– Анатолий Захарович, а что в машине возили?

– Себя.

– А какие грузы?

– Не грузы, а людей.

– Что-нибудь цветное, маслянистое, липкое…

– Дикий вопрос, господин капитан. Ездил я редко и кроме друзей никого не сажал.

– Мясо не возили? – задал капитан еще более дикий вопрос.

– Не понимаю…

О тупости милиции художник был наслышан. Но не до такой же степени. Какое мясо? Может быть, у них такой следственный прием? Не подозревают же его в хищении собственной машины? Или подозревают, мол, инсценировал ради страховки.

– Анатолий Захарович, пол вашего автомобиля залит кровью.

– Откуда мне знать, что делали угонщики?!

Видимо, его голос, почти крик, вырвался в коридор. Дверь открылась. В кабинет вошел молодой человек, которого художник не сразу узнал: уже знакомый оперативник. Видимо, кабинет был его, потому что капитан исчез незаметно, как табачный дым. Смущение заставило художника непроизвольно чесануть бороду:

– Молодой человек, прошу извинить за вчерашний инцидент.

– С чего она бросилась?

– Я вам говорил, телохранительница.

– Бить-то зачем?

– Ей показалось, что вы хотите на меня напасть.

– Вообще-то, кто она такая?

– Нонна.

Анатолий Захарович догадался, что вызвали его не из-за машины, которую, может быть и не нашли. У этого молодого оперативника слишком острый зыркающий взгляд. Надо было прийти с адвокатом. Но художник вспомнил, что адвокат положен тому, кого обвиняют в преступлении, – он же потерпевший.

– Анатолий Захарович, ее фамилия, адрес?..

– Не знаю.

– Как же так? Нанимали ее через бюро?

– Нет, кто-то из художников порекомендовал.

– Почему женщину, а не мужчину?

– Модно.

Анатолий Захарович видел, что его словам не верят. При упоминании моды губы опера слегка оттопырились, готовые к иронической усмешке. Этот юный мент не подозревает, что мир живет модой и по моде. Плевать на его губы – милиция то место, где никому и ничему не верят. Все-таки растолковать следовало:

– Сила женщины в неожиданности. Хрупкая девушка, и вдруг сбивает с ног.

– Она… того… сбивает?

– Стопроцентный эффект неожиданности. В телохранительницы берут высоких, под сто восемьдесят, а Нонна мала.

– Почему же тогда наняли ее?

– Если откровенно, то из-за японства.

– Как?

– Потому что японка.

– А она японка?

– Бывшая гейша. Я видел ее в кимоно и с поясом оби.

– Анатолий Захарович, какое отношение национальность имеет к телохранительству?

– Она виртуоз в различных айкидо и прочих кунгфу. Говорила, что имеет пояс какого-то там цвета.

Художник ощутил в себе пустоту и слабость. Он огляделся. Где сидит? В кабинете уголовного розыска: два стола, две лампы, два сейфа… На свободном столе лежит странный металлический предмет, похожий на зазубренную шестеренку. Он вспомнил: фурикен, метательная звезда с острыми краями. Нонна показывала. Но противная пустота в груди разрасталась. Художник знал, отчего она: кончилось действие ста граммов коньяка.

– Анатолий Захарович, если вы не знаете ее адреса, как же тогда общаетесь?

– Она мне ежедневно звонит.

– На квартиру?

– В мастерскую. Квартиру после смерти жены сдаю.

– Сколько вы этой гейше платите?

– Положено пятьдесят долларов в час, но я даю меньше.

Оперативник встал. Поднялся и художник, полагая, что вопросы кончились. Но у этого молодого человека в запасе была вопросительная усмешка:

– Машину заберете?

– Зачем она мне, окровавленная…

– Что же, Анатолий Захарович, вам так не везет?

– В смысле?

– В ресторане на вас покушались, автомобиль угнали, натурщица пропала… Кого вы боитесь, если завели телохранителя?

– А кого боится народ и ставит вторые металлические двери?

26

Когда в моем кабинете появлялся майор, я всю работу отодвигал. Или задвигал в сейф, поскольку ко мне пришел друг. Совместные выезды на происшествия мы за встречи не считали хотя бы потому, что там ни поговоришь, ни кофейку не выпьешь. Лицо майора стягивала какая-то сухость. Или это оперативные заботы?

– Боря, так в отпуске и не был?

– Хочу пойти.

– И куда двинешь?

– Туда, где начисто отбивает память.

Я понял. Нет, не бокс, не пьянство, не наркота… Леденцов хотел освободить голову от цифр, адресов, имен, разработок операций и указаний Главка. Он хотел отдохнуть.

– Значит, на пляж в Турцию, – опрометчиво предположил я.

Майор усмехнулся ядовитой желтоватой усмешкой, которая такой показалась из-за рыжеватых усиков. Эту улыбку он подкрепил словами:

– Неужели я похож на человека из стада?

– Тебе надо сменить окружение. Какая-нибудь турпоездка…

– Есть у меня три адресочка. В горах Кавказа сто лет назад женщину засыпало. Хочу съездить.

– Куда?

– К этой женщине. Она до сих пор появляется в пещере. Молодая, вся в белом.

– Ты холостяк, но разве здесь, на равнинах, мало женщин?

– Мне с ними скучно, как в морге.

Мы отдыхали. Я варил кофе, точнее, кипятил воду, сыпал растворимый порошок и бросал сахар. Надо бы покультурнее, сливок, что ли, купить. В процессе кофепития майор удивлял меня двумя качествами: кофе он мог выпить столько, сколько я чашек налью, и как бы напиток ни был горяч, хоть кипел, проглатывался единым глотком.

– А второй адресочек? – заинтересовался я.

– Съездить в Дубай на верблюжьи бега.

– Какая ерунда.

– Не скажи: есть верблюды ценой в четыре миллиона долларов.

– Ну, еще куда?

– В Африку, поиграть в модную сейчас игру эле-фант-поло.

– Что это?

– Поло, только на слонах.

– Банджи-джампинг не пробовал? – съехидничал я, вспомнив вычитанное современное развлечение, прыжки с высоты на веревке.

Леденцов глянул на часы – время оперативника плотнее, чем время следователя. Он спешил на совещание, на котором намечалась программа борьбы с преступностью в районе. По-моему, эта программа давно изложена и зовется уголовным и уголовно-процессуальным кодексами. Видимо, эта плотность времени толкнула озвучить мысль:

– Сергей, пора закругляться.

Я понял, что он имел в виду не кофепитие, а расследование дела о художнике. Закруглиться – значит задержать причастных лиц, арестовать, предъявить обвинение и передать в суд. Майор не хуже меня знал о недоделках и белых пятнах, но надеялся доделать на ходу, пока я буду вести допросы и оформлять процессуальную писанину.

– Боря, где картина, отобранная у студента гейшей с напарником?

– Ищем.

– Где картины, отобранные у старушки?

– Найдем.

– Где рисунки Рериха, украденные у девушки по любовному объявлению?

– Сергей, мы знаем, кто это сделал и как. Ты же не раз вменял кражу, хотя похищенная вещь не находилась.

– Мы почти ничего не знаем ни про гейшу, ни про ее напарника. Да и о художнике…

– Палладьев работает, завтра материалы будут у тебя на столе.

Понятие «раскрытие преступления» и «расследовать преступление» не совпадают. Майор раскрыл – указал на преступников. Мне оставалось разобраться. Он знал, что без его оперативной поддержки я не справлюсь, а он без моего процессуального оформления будет работать впустую. Тогда к чему он завел разговор? К тому, чтобы я не погряз в ненужной и лишней писанине.

– Боря, мы лишь предполагаем, кто украл картину из музея и продал за рубеж.

– Возможно, она в музее и висит, а за рубеж попала копия.

– Во всех случаях надо дождаться заключения экспертов. Боря, а труп в желтых подтяжках? Нет даже подозреваемого.

Золотистые усики майора при всей своей малости сумели взметнуться. Лицо покраснело так, словно он выпил не пару чашек порошкового кофе, а хватил стакан водки. Заговорил он другим тоном, который предвещал переход от деловой беседы к деловой ссоре.

– Неужели, Сергей Георгиевич, нет подозреваемого? Фигуранты, причины, способ, мотив известны.

– А какой мотив? – прикинулся я.

– Ревность. Женщина – Монина – ушла от убитого к художнику. Ведь он бросался с ножом на художника в ресторане.

– Полагаешь, убил художник?

– Ну, может, не лично.

Для ревности нужна любовь, да сильная. Художник не казался мне обуреваемым страстью – равнодушным он мне казался. Пропала натурщица и пропала. Палладьев утверждает, что Анатолий Захарович в театральном институте нанял другую. И мне вспомнились не лишенные некоторого изящества слова художника: любовь – это нарядный секс.

– Боря, есть обстоятельство, без которого следствие кончить нельзя.

– Какое?

– Надо отыскать Монину.

– Если ее нет в живых?

– Тогда отыскать труп?

– Сергей, ты прекрасно знаешь, что труп можно искать годами и не найти.

По следующей чашке мы выпили молча. У меня тоже был упрек наготове: по взрыву боулингового шара в клубе уголовный розыск не дал мне никакой зацепки. Но мобильник в кармане Леденцова меня опередил. Майор его вынул и, сказав раза четыре «да», встал торопливо.

– Боря, что случилось? – спросил я бессмысленно, поскольку ничего, кроме происшествия, у начальника убойного отдела случиться не может.

– Я в музей.

– По поводу?..

– Непонятная колбасня. Вечером звякну…

27

В музее должен быть свой запах – музейный. Старого, старинного, даже древнего. Застойного дерева, лежалой ткани, ветхой кожи. В музее должен быть запах ушедшего времени. Валентина Казимировна принюхалась: духи и дезодоранты. От посетителей музея. Чем, кроме духов, может пахнуть девица в замшевых брюках, замшевом пиджаке и в замшевой кепке? Точнее, кепи. Или это парень?