Текст книги "Искатель, 2005 №3"
Автор книги: Станислав Родионов
Соавторы: Анатолий Герасимов,Михаил Старчиков,Кирилл Берендеев
Жанры:
Публицистика
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 9 страниц)
Annotation
«ИСКАТЕЛЬ» – советский и российский литературный альманах. Издаётся с 1961 года. Публикует фантастические, приключенческие, детективные, военно-патриотические произведения, научно-популярные очерки и статьи. В 1961–1996 годах – литературное приложение к журналу «Вокруг света», с 1996 года – независимое издание.
В 1961–1996 годах выходил шесть раз в год, в 1997–2002 годах – ежемесячно; с 2003 года выходит непериодически.
ИСКАТЕЛЬ 2005
Содержание:
Станислав РОДИОНОВ
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
Михаил СТАРЧИКОВ
Анатолий ГЕРАСИМОВ
Кирилл БЕРЕНДЕЕВ
INFO
ИСКАТЕЛЬ 2005
№ 3
*
© «Книги «Искателя»
Содержание:
Станислав РОДИОНОВ
КРОВАВЫЕ КРАСКИ
детективная повесть
Михаил СТАРЧИКОВ
РАЗРЕЗАЮЩИЙ ВРЕМЯ
фантастический рассказ
Анатолий ГЕРАСИМОВ
ВЕГА С ПЛАНЕТЫ ЗЕМЛЯ
фантастический рассказ
Кирилл БЕРЕНДЕЕВ
СРОЧНЫЙ ВЫЗОВ
фантастический рассказ
Станислав РОДИОНОВ
КРОВАВЫЕ КРАСКИ
детективная повесть
1
Названия ресторанов соревновались в оригинальности. «Болеро», «Какаду», «Королевские ножки», «Морской волк», «Эль Фаро»… Этот, дабы избавиться от приторности разных «Капри», «Изумрудных Будд» и «Клеопатр», долго именовался прикольно – «Бяка». Но от названия пришлось отказаться, поскольку выпивохи приколов не понимали, полагая, что здесь дешевая водка и халявная закуска. А как иностранцам перевести слово «Бяка»?
Поэтому теперь ресторан звался «Мираж». Над входом неоновые красные завитки скрутились в фигуру, похожую на японку в кимоно. Эти завитки и буквы названия были настолько яркими, что выкрасили входившего в ресторан мужчину – пиджак красный, борода розовая. Он сел за дальний столик: пиджак оказался розовым, борода – цвета сосны. У подошедшей официантки мужчина спросил:
– Инга, ресторан стал японским?
– Нет, интернациональный, но с небольшим японо-китайским уклоном, Анатолий Захарович.
– Что мне взять из японского?
– Салат из цветков камелии, мясо щитомордника…
– Щитомордник же змея.
– А мясо нежное, – официантка улыбнулась брезгливо. – Или возьмите хвостики рыбы-лягушки.
– Ты еще посоветуй ядовитую рыбу-фугу. – Анатолий Захарович взял карту блюд и нужное высмотрел мгновенно. – Инга, а вот мясо по-гусарски?
– Есть.
– Давай и японское блюдо – пиво «Асахи».
– Анатолий Захарович, только баночное.
Он кивнул и оперся на столешницу из итальянского мрамора. Рядом, в емкости из такого же мрамора, рос папоротник. У окна щетинилось хвоей невысокое деревце, походившее на карликовую тую. Под нею горка мокро блестевших камней, на которые откуда-то подавалась вода. В углу зала на деревянном выступе играл скрипач, негромко и монотонно. День. Посетителей мало.
– Инга, а почему ресторан назвали «Мираж»?
Официантка поставила тарелки и усмехнулась:
– Анатолий Захарович, спрашиваете, потому что еще не выпили.
– Значит, миражи начинаются после выпивки? Тогда неси.
– Чего желаете?
– А что есть?
– Водка и три сорта коньяка.
Эти сорта он знал: три звездочки, четыре и пять.
– Инга, а марочный коньяк?
Она пригнулась и сообщила как бы по секрету:
– Анатолий Захарович, только в нашем ресторане появилось норвежское виски «Аппер тэн». Вроде бы градусов пятьдесят.
– Как раз для миража, неси.
– Знаете, в ресторане «Братан» водку крепят змеиным ядом, как в Японии.
Мясо по-гусарски было порезано так, что походило на толстолистый блокнот. Анатолий Захарович усмехнулся: мясо по-гусарски, салат японский, виски норвежское, мрамор итальянский, скрипач грузин… Художественная мешанина.
Он погладил трапециевидную бороду и выпил, делая глотки протяженными и не закусывая. Чтобы не портить букета. Но букет штука тонкая, исчезающая, поэтому пришлось взять еще бокал. И только потом развалить ряд нарезанного мяса. Теперь закуска уже ничего испортить не могла, поскольку виски ее опередило: дошло до головы скорее, чем мясо в желудок.
Не мираж, а привычная и приятная истома обволакивала ресторан. Сохранить это состояние, не усилить его новой порцией. Прислушаться к скрипке, запевшей проникновенно.
– Инга, кофейку.
– Сделать вам кофейный пунш?
– Нет, чашку натурального, без сахара и огненно горячего.
Со стороны бара валко шел человек. Анатолий Захарович мысленно прочертил его путь, который должен оборваться здесь, в этом углу, где больше никто не сидел. Человек был в шортах, гетрах и кроссовках. Как его пустили в ресторан? Эта работа норвежского виски – мираж.
– Разрешите сесть за ваш столик? – спросил подошедший с напором, не сомневаясь, что разрешат.
– Полно свободных столов.
– Вы меня унижаете пренебрежением.
– Пожалуйста, садитесь за мой.
Вкус и запах виски остался на губах, но его заглушил грубый дух водки, идущий от незнакомца. Анатолий Захарович поморщился: выпить кофе и уйти. Незнакомец перекосил лицо выжатой улыбкой:
– Виски пить непатриотично.
– Почему же?
– В России гонят водку, а не виски.
– А вы патриот? – неосторожно спросил Анатолий Захарович, зная, что нарывается на разговор с пьяным человеком.
– Меня воротит от таких стихов, как «твои глаза цвета виски, от меня они очень близко». Почему цвета виски, а не цвета водки?
– Водка бесцветна.
– А виски желтое. Лучше иметь глаза бесцветные, чем желтые.
– Виски взято для рифмы. Виски – близко.
– А водка – селедка?
Его взгляд казался трезвым, поэтому требовал ответа. Не дождавшись, он приблизил лицо, словно захотел нюхнуть бороду своего собеседника. Анатолий Захарович разглядел цвет его глаз: не водки и не виски, а провально-темные. Как бы наполненные мукой, которая, разумеется, черная. Он спросил вполголоса:
– Бабу хочешь?
– Какую бабу?
– Ню.
– Ты сутенер?
– Нет, но баба есть. Голая, по-вашему «ню».
Эта «ню» Анатолия Захаровича насторожила: термин, как правило, употребляемый художниками. Для случайного алкаша взгляд слишком осмысленный, для сутенера и одет слишком непотребно. Футболка, придавленная желтыми подтяжками.
Подошедшая с кофе официантка удивилась:
– Гражданин, попрошу вас ресторан покинуть. В таком виде!
– Только закончу разговор. Борода, хочу получить с тебя должок.
– Какой должок? – изумился Анатолий Захарович.
– В долларовом исчислении.
– Мы не знакомы и никаких денег я у тебя не брал.
– Верно, не брал. А моральный ущерб?
– Парень, шел бы ты и проспался.
Анатолий Захарович порозовел, как и его пиджак. Он хотел расплатиться, выпить кофе залпом и уйти, но чашка оказалась слишком горячей. Ему, плечисто-кряжистому, ничего не стоило отшвырнуть худосочного приставалу. Удерживала стоявшая рядом официантка.
Парень щелкнул подтяжками и развязно хохотнул:
– Борода, брюнетка «ню» рассказала много криминального.
– Не знаю никаких брюнеток.
– Да ну? Елизавета, Лиза, Лизетта, просто Лиз. А?
Анатолий Захарович хлебнул кофе и поперхнулся – очень горячий. Он привстал и гаркнул на весь ресторан:
– Пошел вон!
В зале стало тихо. Парень дернулся, словно хотел вцепиться в бороду своего противника – его рука взметнулась. Слишком высоко, поэтому удар пришелся куда-то за голову, за плечо. Анатолий Захарович вскочил и опрокинул на руку кофе, который обжег десятком пчел. Боль отвлекла парня в желтых подтяжках, и этого вполне хватило, чтобы вылететь из ресторана пулей.
– Шпана, – заключил Анатолий Захарович. – Инга, знаешь его?
– Впервые увидела.
– По спине ударил-то сильно. Инга, глянь-ка там.
Он встал и повернулся к ней. Официантка вскрикнула – в спине торчала рукоятка ножа…
Зал точно спугнули. Редкие посетители сбежались на крик официантки. Одни хотели нож выдернуть, другие советовали не трогать. Инга звонила по мобильнику. Анатолия Захаровича осторожно увели в кабинет директора.
«Скорая помощь» приехала минут через десять. Нож вынули и спину забинтовали. Врач утешил:
– Вам повезло: или удар не сильный, или нож запутался в пиджаке.
– Почти не болит, – согласился Анатолий Захарович.
– Лезвие вонзилось всего на полсантиметра. Непроникающее ранение. Ну, госпитализацию не предлагаю.
– Дома отлежусь.
«Скорая» уехала. Остался работник милиции, который все это время мурыжил вопросами официантку. Теперь он взялся за раненого. Анатолий Захарович рассказал про инцидент короткими вязкими фразами. Оперативник удивился:
– И вы не знакомы?
– Ни разу не встречал.
– Тогда за что же ударил?
– Сам бы хотел узнать.
– Ну что же… Возбудим уголовное дело.
– Зачем?
– Анатолий Захарович, покушение на убийство.
Оперативник не понимал, чего не понимает потерпевший. Точнее, почему этот потерпевший благодушен. Где же естественная человеческая злость на преступника?
– Анатолий Захарович, официантка говорила, что потерпевший упоминал какую-то Лизу…
– Лейтенант, – перебил его потерпевший, – а если я не хочу никакого уголовного дела… Вы все равно будете расследовать?
– Почему же вы не хотите?
– Пойдут разговоры, сплетни… Неприятно. Я напишу заявление, что претензий не имею.
Оперативник усмехнулся: понимает ли этот интеллигентный бородач, что хочет спасти преступника? Во всем винят милицию… А трусоватые граждане?
2
Свидетельница, которая явилась только после третьей повестки, отвечала на мои вопросы, как из берлоги. Односложно, глухо, отрицательно. На бровях платок, ползущий к глазам. Дышит тяжело. Короче, в берлоге.
Парадокс: проработав следователем прокуратуры более двадцати лет, я акценты, что ли, сместил? Хочу сказать, что меня перестали злить преступники и начали раздражать свидетели. Поведение злоумышленников ясно – им надо выкрутиться. А свидетели и потерпевшие, с которыми мы в одном окопе против преступности? Вот чего эта тетка переползла из окопа в глухую берлогу?
Если о парадоксах: почти всю жизнь проработал на следствии, а уязвим, как школьник. Злило не то, что тетка утаила какую-то информацию, – злила мещанская тупость. Ее никто не знал, ей никто не угрожал, ее ни в чем не подозревали… Боишься огласки, скажи не для протокола.
Я знал множество способов, как улучшить собственное настроение. Один из них – поговорить с единомышленником. Тем более что он вошел в мой кабинет. Майора Леденцова я понизил в статусе, обозвав его единомышленником, – друг больше, чем единомышленник.
– Всё сидим? – спросил он, имея в виду следственную работу.
– Всё бегаем? – спросил я, имея в виду работу оперативную.
С возрастом брюнеты светлеют, шатены белеют, а рыжие? Ежик майора стал цвета бледной луковой шелухи. Я знал, что Леденцов зашел бездельно, по пути. Слово «бездельно» к должности майора из уголовного розыска не шло, как, скажем, «деловитый» к слову «покойник». Тем более что Леденцов в своем кабинете почти не сидел, а бегал вместе с оперативниками.
– Что кислый? – разглядел он мое лицо.
– Правительство врет, что преступность снижается.
– Сергей, что правительство… Барометр врать научился: показывает сухо, а льет второй день.
Все-таки я не утерпел и кислинку в лице объяснил, посетовав на тетку и вообще на свидетелей, как на проблему уголовного процесса.
– Сергей, что твоя тетка…
– Так ведь и барометр врет, – вставил я.
– В ресторане «Мираж» было покушение на убийство. Лейтенант Палладьев выезжал, и что? Потерпевший отказался жаловаться.
– Для возбуждения дела его жалоба не обязательна.
– Но показания-то обязательны.
Леденцов описал событие довольно-таки бесстрастно. Не может работник милиции переживать сильнее, чем жертва. Да и ни к чему майору портить статистику и вешать на район еще одно преступление. Поскольку в моем сейфе лежало несколько глухих дел, я спросил на всякий случай:
– Рецидивистов примеривал?
– Какие рецидивисты… Они бить ножом умеют, а этот лишь пиджак испортил.
– Маньяк?
– Псих, в натуре. На нем были желтые подтяжки.
– Опер что-то записал?
– Да, на одной страничке.
– Пришли мне ее.
Леденцов хитренько улыбнулся. Пожалуй, только он знал, что я собираю материал впрок. Для давно задуманной книги. И несколько названий готовы. Нет, не дневник следователя и не записки – в наше время сюжетами и мыслями не привлечешь. Нужны приколы. Что-нибудь «Жизнь среди трупов». Или «Ужин в морге» – распивать чаи в прозекторской случалось. А еще неплохо «Секс с покойниками» – и такое дело расследовал.
В рассказанном майором эпизоде меня заинтересовало упоминание преступником какой-то Лизетты. Видимо, в покушении была замешана женщина. В предполагаемой книге мне виделась солидная глава о любви и криминале, в которой я попробую доказать, что из-за любви не убивают.
– Боря, адрес потерпевшего из «Миража» есть?
– Да, записан, но мужик в прокуратуру не явится.
В памяти всплыла картина: ночь, улица, труп на проезжей части… Снег, мороз… Нужно составить протокол осмотра, а нет двух понятых – никто не соглашается. На этом месте происшествия я впервые ощутил одиночество следователя в противостоянии с накипью человечества. Вот только дружба… Леденцов ее подтвердил, достав из сумки пакет, блесткий от масляных пятен.
– Пирожки, доставай кипятильник.
– Напек?
– Одна потерпевшая напекла.
– С чем?
– С черникой.
– Лучше бы с мясом, – проворчал я.
– Сергей, ты очки носишь, а у орла невероятная зоркость. И знаешь почему?
– Почему же?
– Он чернику клюет.
3
Геннадий не понимал, почему после смерти бабушки, вроде бы не имевшей ни плоти, ни голоса и не занимавшей никакого пространства, квартира словно онемела.
Считается, что студенты народ веселый и компанейский. Геннадий держался на отшибе, проводя время в картинных галереях и библиотеках. Он полагал, что студенту Академии художеств, будущему искусствоведу не пристало ходить по улице с пивной бутылкой, фанатить на стадионах и дуреть от видеофильмов.
Но одиночество… Может быть, лучше дуреть-фанатить, чем филином торчать в квартире? Позвонить Севке? Эротические беседы пополам с эротическими анекдотами. Позвонить сокурснице? Разговоры о курортах и зарубежных турах. Зайти к соседу? Ноль пять на двоих. Включить телевизор? Сериалы без конца и без начала. Все-таки надо было поехать с группой за город.
Геннадий надел легкую куртку и вышел из дома. Побродить среди людей и выпить чашку кофе в тихом заведении под названием «Уют».
Автомобилей в городе больше, чем прохожих. Не доходя до перекрестка, Геннадий на той стороне улицы опять увидел сумасшедшего парня, которого примечал уже пару дней. В ярко-красном спортивном костюме, в бейсболке… Он стоял, выжидая зеленого света. И как только на перекрестке его дали и поток машин ринулся по улице, парень прыгнул в этот поток, как в воду. Нарушая все правила и светофоры, он пересек проезжую часть по диагонали. Если до сих пор поток был мощным, но ровным, то теперь вскипел бурунами. Автомобили резко тормозили, словно ударялись о валуны; задевали друг друга, издавая визгливый скрежет; сигналили каким-то предсмертным звуком; почти касались бегущего, который даже перелетел через капот; одна машина выскочила на панель… С перекрестка побежал милиционер. Но дикий нарушитель уже пересек улицу и ввинтился в табунчики прохожих. Милиционер порыскал туда-сюда и вернулся на перекресток.
Поведение этого парня было вне логики. Дождавшись движения, бросался под колеса. И уже не впервые. Подросток или психически больной?
Геннадий вошел в кафе. После автомобильной кутерьмы здесь показалось особенно уютно. Он решил выпить чашку кофе за стойкой и пошел меж столами.
Не заметить эту девушку мог только сильно близорукий: ярко-красный спортивный костюм, пунцовое лицо и черные волосы, лежавшие на плечах свернуто, как пушной зверек. Она за столом пила кофе. На коленях лежала бейсболка. Удивленный Геннадий споткнулся на ровном месте и встал рядом:
– Это вы… сейчас на улице?..
– Это я сейчас.
Знакомиться Геннадий не умел, но любопытство пересилило стеснительность. Он стоял приклеенно.
– Хоть кофе возьми, – усмехнулась девушка.
Геннадий сходил за чашкой и сел за ее стол. Она вновь усмехнулась:
– Ну?
– В каком смысле?
– У чайника есть вопросы?
– Какого чайника?
Она не ответила. Геннадий вспомнил, что чайниками зовут крайних простаков. Неужели он похож на чайник? Он бы спросил, но девица уточнила:
– Который лох.
Геннадий знал, что лох еще похуже чайника. Неужели он похож на лоха? Любопытство не позволило обидеться.
– Зачем бегаешь поперек движения?
– Ты мент?
– Я учусь в Академии художеств.
– И кем же станешь?
– Искусство ведом. Так почему же рискуешь жизнью?
Цвет ее глаз было не разглядеть: узкие, словно только что прорезаны острым ножичком. Но в лице ничего восточного, кроме загара. Вероятно, она размышляла, отвечать ли на вопрос. Но из-за узких глаз Геннадию казалось, что девица в него прицеливается.
– Не поймешь, – решила она.
– Я во всех художественных измах разбираюсь, а твои гонки не пойму.
– Хорошо. У тебя адреналин есть?
– Где? Дома?
– В крови.
– Как у всех…
– А мне мало, как у всех. Жить-то скучно.
Видимо, его лицо отразило непонимание связи бега по улице, скуки и адреналина. И жить не скучно, а грустно, особенно после смерти бабушки. Геннадий хотел объяснить ей разницу между скукой и грустью, но она попросила:
– Еще чашку кофе не принесешь?
Пока он ходил, прорезалась догадка:
– Тебе не хватает острых ощущений?
– Да, я – экстремалка.
– Но ведь есть экстремальные виды спорта…
– А чем хуже увернуться от колес? Убежать от гаишника? Скрыться от разъяренных водителей?
Геннадий еще не уловил, нравится ли ему эта девушка, но было очевидно, что она личность необыкновенная. Он таких не встречал. На курсе больше спесивых жеманниц и каких-то подобных, как те самые классические треугольники. Вопрос вырвался сам собой:
– Как тебя звать?
– Нонна. А ты?
– Геннадий. Работаешь, учишься?
– Преподаю в школе физкультуру.
Ну конечно. Крепко сбитая фигурка, зоркий взгляд, четкий голос, въевшийся загар, спортивные брюки… Уворачиваться от машин могла только преподавательница физкультуры.
– Какой тут гадкий кофе, – сказала Нонна.
– А ты кофеманка?
– Само собой. Кофе способствует выделению адреналина.
– А ты пила кофе по-берберски?
– Что за кофе?
– С чесноком и медом.
– Экстрем!
– А кофе по-бедуински? С красным и черным перцем?
– Круто.
У Геннадия в голове сформировалась мысль. Не сформировалась, а промелькнула торопливым Экстремом, правда, успев зацепиться. Часто ли встречаются оригинальные люди? Можно жизнь прожить среди одного и того же, среди одних и тех же. А что его ждет вечером? Сериальные боевики, которые можно переключать с одного на другой и не замечать разницы. И он спросил:
– Нонна, хочешь этого кофе?
– Здесь натурального-то нет, тем более экзотики.
– У меня дома, живу рядом…
– Приглашаешь в гости?
– Именно.
– Сегодня не могу, тренировка.
– Тогда завтра.
Геннадий на салфетке черкнул номер телефона. Нонна взяла ее удивленно и неуверенно: видимо, такой экстрем ей был в новинку.
4
Удивляюсь я на тех следователей, которые влекут своих детей идти по родительской дорожке. Обрекают их на людскую грязь, нервотрепку, усталость ежедневную… Выезды на происшествия, допросы, очные ставки… Бывают такие места убийств, что после них ходишь в дурмане и мир кажется диким и подлым.
Я возвращался из морга. Вообще-то следователь прокуратуры на вскрытии присутствовать должен, но мы этой процедуры избегаем. Сегодня меня вытащил молодой судмедэксперт на не понятый им случай: пулевое отверстие в верхней части груди и такое же отверстие в нижней части спины никак не соединялись траекторией полета пули. Судмедэксперт даже заподозрил второй выстрел в спину. Он еще плохо знал отличие входного пулевого отверстия от выходного. Вскрытие все объяснило.
Вскрытие… Жизнь человека кончается не болезнью и не пулей; мне кажется, что даже и не смертью – вскрытием она кончается. Я шел и, наверное, от меня плохо пахло прозекторской: медицинскими препаратами, чем-то сладковатым и человеческой плотью. Запах выветрится, а чем снять запечатленную в мозгу картинку?
Хотя бы вот этим… Картинная галерея. Пять часов вечера: домой рано, в прокуратуру поздно. Я купил билет и вошел в просторный и светлый зал.
Покой и прохлада. Батальные сцены, портреты, ню, абстракции, натюрморты… В живописи я не разбираюсь. Мне без разницы, реалист ли художник, импрессионист ли – душу бы грело. Мне ввек не понять «Черного квадрата» Малевича, но я не могу оторваться от «Вазы с сиренью» Эдуарда Мане…
Посреди зала как-то странно замерла пожилая женщина, в позе человека, потерявшего деньги. Я подошел:
– Вам плохо?
– Но ведь не может быть…
– Что?
– Музей реставрировал все картины. Или это сплошные копии?
– Нет, разумеется.
– Раньше на портретах дамы были разновозрастные, а теперь все молоденькие.
– Давно музей не посещали?
– Лет двадцать.
Я усмехнулся горьковато – время. И не стал огорчать старушку объяснением, что в молодости женщины на портретах казались ей в возрасте, а теперь, когда сама постарела, эти же дамы выглядят молодыми. Портреты не старятся.
Зал ню меня не заинтересовал. Вот портреты… Человеческие лица влекли профессионально. На допросах я спрашивал, думал, слушал… Но, главным образом, изучал лицо, которое говорило не меньше слов. Я даже завел пухлый блокнот под названием «Лицо – зеркало души». Нет, не глаза, которые, по-моему, ничего не выражают. Бандиты смело глядят в прорези своих масок, не боясь опознания по глазам. Да, глаза говорят, но в сочетании с бровями-щеками-губами. Впрочем, где-то я прочел, что Лев Толстой описал восемьдесят пять оттенков выражения глаз.
Ноги остановились сами. У портрета женщины… Их много, портретов женщин, но что в этом? Подпись. «Мона Лиза». Нет, дело не в названии картины…
Над бровями две угловатые морщины. В уголках глаз «гусиные лапки», а в уголках рта морщины, направленные вниз. Горькая складка у рта… Нависшие веки делали глаза усталыми. Или женщина плакала?
– Да она в маске, – вырвалось у меня.
– С чего вы взяли? – буркнул стоявший рядом мужчина с бородой.
– Психомоторика измеряется долями секунды. Значит, женщина находилась в таком состоянии часами. Это же невозможно.
– Профессиональная натурщица.
– У нее ведь дрожат губы…
– А вы присмотритесь к глазам.
– Что «глаза»? – присмотрелся я.
– Серые. Люди с таким цветом глаз решительны, но беспомощны.
Мои знания о глазах пополнились. Только как этот бородач разглядел беспомощность в сером цвете? Бородач решил просветить меня дальше:
– Сеченов утверждал, что любая психическая деятельность выражается в мышечном движении.
– Я не согласен.
– С Сеченовым?
– Мысль – это психическая деятельность? А интуиция? Разве они мышцами фиксируются?
– А что вы скажете о художнике?
– Оригинальный талант.
Бородач протянул руку с силой, точно хотел воткнуть ее в меня:
– Анатолий Захарович.
– Сергей Георгиевич, – представился и я на каком-то автомате.
– Моя картина.
– Ах, вы художник…
Мой взгляд с картины перескочил на творца. Среднего возраста и среднего роста. Впрочем, ничего среднего в нем не было. Художник сам походил на человека, только что сошедшего с картины, на которой горело закатное солнце. Красная рубашка-поло, летние брюки цвета «бордовый металлик»… Борода пышная, прямоугольная. Прическа, видимо, копировала бороду: тоже прямоугольная, только как бы поставлена на попа. Не знаю почему, но светлые волосы бороды и прически чуть заметно розовели. От рубашки?
– Сергей Георгиевич, хочу угостить вас кофе.
– А где он?
– Через зал есть маленький буфетик.
Я согласился из-за профессиональной и врожденной любознательности. Уж слишком приелись люди, отштампованные модой. Коли встретился интересный человек… Но похоже, что Анатолий Захарович тоже был в моде, только мне непонятной.
Буфет представлял угол зала со стойкой и тремя столиками. Приняв от моего нового знакомого чашку с кофе, я не удержался от неделикатного вопроса:
– Анатолий Захарович, а что вас, так сказать, побудило пригласить меня?
– Увидел неподдельный интерес к искусству.
Я не стал поправлять, что меня больше интересует умение при помощи краски дать лицо и, главное, психологию человека. Вот как ему удалось выразить муки женщины – при помощи краски?
– Анатолий Захарович, а почему Мона Лиза?
– Потому что Елизавета Монина.
– Реальная женщина?
– Моя постоянная натурщица.
– Интересно бы на нее глянуть…
– Вы, случаем, не журналист? – похоже, насторожился он.
– Юрист.
– Э-э, уголовный или гражданский?
– Разнообразный.
– Значит, адвокат.
Уточнять было ни к чему. Да и кофе мы допили. Он достал из нагрудного карманчика и протянул мне визитку, краткую, как справка. «Уманский Анатолий Захарович, художник». И адрес.
– Это моя мастерская. Надеюсь на визит.
– Спасибо, непременно загляну.
Я понимал его интерес ко мне: поэты любят читать свои стихи, артисты рассказывать истории, художники показывать картины. Тем более я поразился его женским портретом.
– Сергей Георгиевич, я познакомлю вас с Лизеттой.
– Какой Лизеттой?
– Моной Лизой.
Он улыбнулся широко: его крупные зубы показались мне розоватыми. От рубашки. Но и в светло-карих глазах что-то розовело. Светло-карие с розовым – цвет коньяка. Человек с коньячным цветом глаз? Впрочем, коньячком от него слегка попахивало – от глаз.
– Анатолий Захарович, говорят, что ярко-красный цвет вызывает дискомфорт и агрессию. В природе красного цвета почти нет.
– Да, только кровь.
5
На следующий день Нонна позвонила ранним утречком и очень удивилась, что Геннадий отказался идти на пляж. А он не мог, готовился к ее приходу: протер стеллажи с книгами, вымыл накопленную посуду, смахнул пыль со своего письменного стола… Около трех начал продумывать ритуал приема гостьи: на газетке, по-студенчески, не хотелось.
Бабушка была кофеманкой, поэтому Геннадий в этом напитке знал толк. Смешав зерна арабики и робусты, он обжарил их и смолол. И квартиру заполонил крепко-дразнящий запах – настой Востока; Геннадию даже почудились раскаленные пески барханов. Это еще не сварил…
После пляжа и купанья Нонна наверняка захочет есть. Он не знал, что идет к кофе. Не супом же угощать? Коробочка с шестью пирожными стояла в холодильнике – все разные, на выбор. Геннадий открыл баночку крабов еще из бабушкиных запасов и нарезал сыр…
Десять минут пятого в дверь позвонили. Щелкнув замком, он попятился, потому что в переднюю шагнуло виденье. Никакой широкоплечей экстремалки… Туника, брошенная на девичью фигуру, не достигала колен и едва прикрывала нежно-могучие бедра; не достигала, потому что вздымалась полуоткрытой нежно-могучей грудью. Ее челка дрожала от крепкой улыбки.
– Ух, какая хоромина, – удивилась она квартире.
– Бабушкина, вернее, дедушкина.
– А кто был дедушка?
– Искусствовед мирового класса.
– Что он делал?
– Определял подлинность картин.
Нонна ходила по квартире, разглядывая на стенах акварели. Достав из серванта чашки старинного фарфора, Геннадий пошел на кухню варить кофе. Он спешил, спотыкаясь и обжигая пальцы…
За стол Нонна села грациозно, как птица на ветку:
– Гена, значит ты по происхождению буржуй?
– Искусствовед… разве буржуй?
– А кто же?
– Интеллигент.
Он смотрел на нее со скрытым вопросом: неужели перед ним та бесшабашная девица, которая ради ощущений увертывалась от колес? Она не походила и на ту спортсменку, с которой познакомился в кафе. Женщина-хамелеон? Геннадий разгадал, точнее, рассмотрел, в чем ее сегодняшняя необычность… На тунике рисунок в стиле акварельной живописи японских мастеров, плюс отточенно-узкие глаза – экстремалка страны Восходящего солнца.
– Нонна, а кто твои родители?
– Не олигархи и не из среднего класса.
– Я спросил только потому, что ты завела разговор о моем дедушке. Вообще-то, предки не имеют значения. Мы с тобой молоды и можем добиться, чего хотим.
– Да? Ты где родился?
– Здесь, в городе.
– А я в деревне Нижние Мошонки.
– Нижние… мышонки? – не понял он.
– Нет, не мышонки, а мошонки. Способен ли человек из деревни с таким названием заиметь свой банк или хотя бы торговый ларек?
Геннадий хотел ответить, но ухо поймало слабый лязг входной двери. Видимо, показалось. Второй звук, уже внутриквартирный, его поднял. Геннадий вышел в коридор…
Мгновенная резкая боль от головы до ног… Обо что-то ударился лбом… Стены падают… Он ползет или его волочет какая-то неведомая сила…
Сознания он не терял – лишь стены зашатались. И по ним тоже ползали акварели… Человек…
Над Геннадием склонился узкотелый мужчина с узенькой бородкой. Он не то улыбался, не то оскалился.
– Кто вы? – почти беззвучно спросил Геннадий.
– А тебе не все равно?
– Что вам надо?
– Этот вопрос по существу.
Геннадий не испугался – для испуга нужно время. Ему казалось, что он не дома; он слишком глубоко нырнул, кончается воздух и тело слабеет. Надо сделать рывок и вдохнуть в полную силу легких. Он рванулся.
– Не будь фанычем, – посоветовал бородатый.
– Кем?
– Чайником, говорю, не будь.
– Немедленно меня отпустите.
– Куда?
– Домой.
– Так ты дома.
Геннадий попробовал сесть. Затекшие ноги стянуты ремнем. Он иногда принимал на ночь снотворное. Может быть, съел пару таблеток, забыл и никак не может проснуться? Но худощавый человек с тощей бородкой… Иссякающим голосом студент промямлил:
– Что вы хотите?
– Вот деловой разговор.
– Ну, так что?
– Выкупа.
– Деньги на столе в коробке.
Бородатый прошел к столу, глянул в коробку и скривился, показывая крупные желтые зубы:
– Шутишь, фраер?
– У меня больше нет, я студент.
– А мне деньги твои до лампады.
– Что же вам нужно?
– Картина.
– Берите со стены любую.
Бандит вздохнул, обдав Геннадия алкогольным смрадом, когда пьется и курится не сегодня и не вчера, а постоянно. Не перепутал ли алкаш квартиры? И где Нонна? Видимо, закрылась в ванной.
– Фраер, а любая картина мне не годится.
– Какая же годится?
– Та, которая стоит двести пятьдесят тысяч долларов.
– Я вас не понимаю.
Геннадий закрыл глаза, чтобы не видеть этого изможденного алкоголем лица. Бородку грязную, висящую серой мочалкой. Позвать Нонну? Экстремалка и преподает физкультуру… Но ведь девушка. Навлечь на нее опасность?
Бандит ребром ладони ударил его по шее. В глазах потемнело, затем позеленело и поголубело. Геннадий задышал часто, словно в квартире кончился воздух.
– Фраер, это не удар, а так, вроде пощечины. Глянь на мою руку. Видишь на запястье пять точек наколки? Это значит «в кругу друзей». А кисть? Костяной нарост. Не рука, а клешня. Я твою башку расколю одним ударом. Так где картина?
– Нет никакой картины.
– Как же нет… Художника Филонова.
– Откуда?..
– Родственница Филонова подарила твоему деду.
Геннадий пошевелил руками. Свободны… Вцепиться в жилистую шею бандита… Или ударить наотмашь… Отключить на минуту и позвать Нонну. Распутать ноги… Вскочить… Сознание Геннадия крепло, придавая крепость и телу.
– Фраер, так где же картина?
– Не знаю.
– Ты горбатого не лепи.
– Я ничего не помню.
Черепаха втягивает голову под панцирь, ежик сворачивается в клубок… Геннадий закатил глаза: его ведь шарахнули по голове и он мог все перезабыть. Он застонал:
