Текст книги "Искатель, 2005 №3"

Автор книги: Станислав Родионов

Соавторы: Анатолий Герасимов,Михаил Старчиков,Кирилл Берендеев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 9 страниц)

– Голова болит, отключилась…

– Значит, хочешь?

– Чего хочу?

– Стать инвалидом первой группы.

– У меня провал в памяти.

– Сейчас тебе память вернем. Бить такого дохлого фраера не интересно. Слыхал, что СПИД неизлечим?

– Не понимаю…

– Сейчас тебя СПИДом заразим, образованец долбаный.

Геннадий скосил глаза: как заразят… Уколют? Деревянные пальцы бандита не годны для такой мелочи, как шприц. Лечить СПИД скоро научатся… Лишь бы кости не ломали.

– Фраер, не пугайся, колоть не буду. Мы тебя заразим в натуре, путем секса.

Мысль, как холодная вода, плеснула студенту в лицо – это же сон. Подобного в его жизни не было и быть не может. Надо проснуться… Он рванулся и сел.

– Ничего у тебя не выйдет!

– У Нонки-то? Она покойника сделает сексуальным маньяком. Сейчас она тебя трахнет, а у нее СПИД. Нонка, входи!

Дверь распахнулась. Теперь студент уже не сомневался, что этот кошмар происходит во сне. Потому что вошла Нонна. Она, глаза стали еще уже, словно их только что прорезали… Темная челка дрожит от скрытого нетерпенья… Скорым движением рук она начала раздеваться. Туника уже на полу… Лифчик брошен под ноги… Бандит от радости хлопнул себя по лбу и взревел:

– Нонка, лезь на него, как в американском кино, а я с него брюки стащу!

Ее груди неожиданно провисли мокрыми тряпками, словно потекли на плоский серый живот; соски не розовели, а белели, как свежее сало. Нонка медленно стянула трусики, перешагнула их и коленями примкнула к его груди. Рыжеватый и какой-то щипаный лобок оказался на уровне его глаз. У Геннадия перехватило дух от страха: свиные соски, щипаный лобок… Это от СПИДа?

– Перестаньте, – громко сказал он и добавил уже шепотом: – Картина под обоями.

6

С возрастом трудностей прибывает. Разных, в том числе психологических. Например, лица молодых коллег скучнеют, когда я рассказываю о расследовании прошлых уголовных дел. Им все это кажется устаревшей чепухой, не достойной внимания. Мои молодые коллеги поклоняются современности: то, что прошло, – то устарело. Подходят к жизни, как к телевизору новой модели.

Да, киллеров и компьютеров не было. Но жизнь-то не от достижений техники, а от людских взаимоотношений. В мире мало что меняется, потому что не меняется человек.

Прокурор района, которому я частенько перечу, отправляя меня на место происшествия, улыбнулся значительно: «Вы таких дел не расследовали».

Взрыв в развлекательном центре «Бум-Бараш», в котором были накручены все современные забавы. Дискотека, бары, рок-музыка, бильярд, подиум, казино, ресторан, боулинг… В этом боулинге один шар и взорвался, разворотив зал и ранив человек десять. Цель покушения выяснилась довольно скоро – конкуренция.

Я понял значительность улыбки прокурора: мол, раньше боулингов не было и шары не взрывались. Но пятнадцать лет назад я вел дело – да не одно такое, – когда конкурент швырнул в кооперативный ларек бутылку с зажигательной смесью. В чем же отличие? Вместо модного шара для боулинга бутылка из-под водки? Психология преступлений едина до зеркальности.

Весь день я писал протокол осмотра и допрашивал людей. От менеджеров и администраторов, от директоров и со-директоров, от барменов и секьюрити у меня отяжелел затылок – вся усталость скопилась в нем. Я отказался от милицейской машины и побрел домой пешком, чтобы затылочная тяжесть распределилась по всему телу. Чашку бы кофе…

Название улицы показалось знакомым. Ну да, по визитке художника. Вот и его дом, номер которого – сто – легко запомнился. Зайти? Чашку кофе…

Мастерскую искать не пришлось – она занимала всю часть полуподвала. Я позвонил…

Художник молчаливо уставился на меня неузнающим взглядом. Оно и понятно: после случайной встречи на выставке прошел почти месяц.

– Анатолий Захарович…

– A-а, юрист. Сейчас вспомню: Сергей Георгиевич. Прошу.

Мастерская оказалась просторной до бесконечности и сумбурной, как сюрреалистическое нагромождение. Проще говоря, художественно оформленная свалка. Мольберты, кисти, холсты… Начатые рисунки, неоконченные картины, какие-то намалевки… Рамы, гипсовые маски, бутыль с уайт-спиритом… Художник водил меня, как экскурсовод по музею.

– Сергей Георгиевич, знаете, почему есть художники?

– Ну, искусство…

– Человек видит красоту. Например, рябину с красными гроздьями, облитую солнцем. Хочет запечатлеть. Но ведь дерево с собой не унесешь.

– Фотографию.

– Плоско и бесчувственно. Только живопись!

Мы прошли, вероятно, жилой отсек. Две узкие тахты, покрытые махровыми попонками. Над одной, видимо над мужской, картина раскоряченной дамы почти без лица; лицо и верно ни к чему, поскольку главным были ослепительные колени, бедра, и таинственный мрак меж ними. Над женской тахтой висела небольшая акварелька – ромашки на длинных стеблях, похожие на голенастых девочек-подростков. Из-под тахты выглядывали, как два котенка, тапочки с меховой опушкой, а в изголовье лежала дамская сумочка.

Мы оказались в небольшой комнатке-отсеке, посреди которой стоял полированный широченный пень. Не иначе как от баобаба. Кофейник, чашки, бокалы, бутылка коньяка.

– Сергей Георгиевич, не откажетесь преломить хлеб? В смысле, по рюмочке?

Я не отказался, потому что одолевала усталость. Отпив половину, похвалил:

– Отменный коньяк.

– Французский.

– Наверное, дорогой? – бестактно спросил я.

– Могу себе позволить. Я художник модный.

– Анатолий Захарович, модный и талантливый – синонимы?

– Отнюдь. Сейчас полно мальчишей, продающих свои творения иностранцам по триста долларов. Десятками картин, поштучно.

– Наверное, стать современным Ван-Гогом трудно?

– А я бы и не хотел. За свою жизнь продать единственную картину за четыреста франков… Да и то, когда находился в сумасшедшем доме.

– Но в 1987 году на аукционе «Сотбис» его картину «Ирисы» продали за пятьдесят миллионов долларов.

– А какой смысл быть знаменитым после смерти?

– Анатолий Захарович, вашу мысль легко довести до абсурда.

– Я и доведу: поскольку человек смертен, то ничего на земле не имеет смысла.

Художник был одет иначе, чем в музее. Ничего красного. Какая-то серая поддевка, подпоясанная шнурком, и штаны неохватно-свободного размера. Борода лежит причесанно на груди, как волосяная лопата. А красное-то есть: шнурок на поддевке и коньячный оттенок глаз.

Он налил по второй порции:

– Сергей Георгиевич, хочу выпить за вас.

– Ну почему за меня?..

– За человека, который чувствует искусство.

– Как это определили?

– Вас поразил портрет Моны Лизы, моей, разумеется.

– Да, работа бесподобная.

– Знаете, одной даме от этого портрета стало плохо.

– Допускаю, страдания женщины переданы почти сверхъестественно.

Мы выпили. Я хотел согнать усталость, но она, усталость, похоже, объединилась с коньяком и двинулась к затылку с новой силой, поторапливая меня. Я же хотел глянуть на женщину…

– Анатолий Захарович, а где оригинал?

– Какой оригинал?

– Сама Мона Лиза.

– Елизавета Монина? – поскучнел он. – Нет ее.

– Скоро придет?

– Не придет.

– Почему же?

– Ушла.

– Все-таки вернется?

Я понимал, что неприлично дотошен, но хотелось сравнить лицо с портретом. Многие полагают, что следователь главным образом подбирает преступнику статью из уголовного кодекса. Нет, следователь – это психолог. Ну, и по статье привлекает.

– Сергей Георгиевич, Лизетта ушла две недели назад.

– Ушла… домой?

– Здесь ее дом.

– По месту работы справлялись?

– Здесь ее место работы – моя натурщица.

Он раздраженно затеребил на животе красный шнурок. С расспросами я перегнул, но привычка расспрашивать шла от привычки допрашивать.

– Вернется, – утешил я.

– Нет, забрала свой чемодан.

Художник по-детски шмыгнул комковатым носом. По глазам я не смог определить, обижен ли он на свою Лизу или злость его распирает. Хотелось расспросить или просто затеять разговор с человеком интересной специальности; хотелось пошататься по мастерской, разглядывая картины и наброски… Но усталость тяжелила сознание. Я поблагодарил за прием. Он радушно сказал:

– Надеюсь на второй, более продолжительный визит.

Я не удержался от зудежа, именуемого любопытством:

– Анатолий Захарович, вы ее любите?

– Сергей Георгиевич, а что такое – любить?

Я не ответил, поскольку задал вопрос первым. Тогда ответил художник:

– Любовь – это нарядно оформленный секс.

7

О годах человека судят по лицу, но у старости много признаков. Один из них особенно раздражал Марию Гавриловну: ее перестали слушаться вещи. Выскальзывали из рук, путались под ногами, не стояли и не лежали. Что вещи – люди не слушались и не слушали. Вчера она звонила в «Скорую помощь» и, как положено, сообщила свой возраст: семьдесят пять лет. Там рассмеялись и положили трубку.

Мария Гавриловна перестала понимать нравственное состояние общества. Без конца говорили и писали о правах человека… И в то же время газеты в объявлениях, зовущих на работу, предупреждали о возрасте: только до тридцати или до сорока. Разве это не ущемление прав человека? Молодым уступают, помогают, обещают… Потому что у молодых есть право на жизнь. А у стариков только право на смерть, да и того, в сущности, нет. Если вдуматься: многие старухи копят деньги на свои похороны… Не надеются, что молодое поколение их похоронит?

Мария Гавриловна пошла вдоль стены с картинами небольших размеров. Портреты, эскизы, наброски, пейзажи… Натюрморты… Покойный муж собирал всю жизнь, а она уже начала потихоньку распродавать. Жалко.

Кроме этой. Какая-то жутковато-кровавая сцена мексиканской художницы Фриды Кало. Откуда картина у мужа? Или копия? Разве можно это держать в квартире? Не купят. Муж рассказывал, что эта Фрида Кало была любовницей Троцкого. Ее полотна с черепами и скелетами висят в Лувре – значит, и эта картина найдет покупателя. Дело не в Лувре, а в дикой моде на все безобразное. В книгах матерщина, в кино драки и кровь, юмор только о сексе… Среди артисток нет миленьких девушек, а больше нахально-разбитные; среди артистов нет красивых благородных лиц, а какие-то мордатые, свирепые, бритоголовые…

Звонил телефон. Она сняла трубку и услышала деловитый мужской голос:

– Здравствуйте, Мария Гавриловна. Вас беспокоит атташе по культурным связям японского консульства.

– Да, слушаю, – не так удивилась, как чего-то испугалась пожилая женщина.

– Нам известно, что у вас есть картина Репина «Русалка». Так?

– Нет, не картина, а эскиз к его известной картине «Садко у подводного царя». Если только не ошибаюсь в названии…

– Мария Гавриловна, – перебил атташе, – у нас к вам оригинальная просьба. Приезжает один из родственников императора и хочет взглянуть на эскиз.

– Я не против, покажу…

– Мария Гавриловна, родственнику микадо не пристало ездить по квартирам.

– А как же?

– Эскиз вы отправите на два-три дня в японское консульство.

– Господь с вами, по телефонному звонку, ценную вещь…

Ей показалось, что он удивился ее ответу. Видимо, начальник – атташе. Помолчав, он заговорил с долей раздражения:

– Госпожа Лариохина, вы так себя ведете, словно я требую вернуть один из наших японских островов.

– Дать картину без всяких документов…

– Почему без документов? Будет бумага с официальной просьбой, оставим расписку и заплатим по сто долларов за каждый день.

– Картину мне самой везти?

– Зачем же? Через два часа приедет женщина из нашего консульства.

– Как я узнаю, что от вас?

– Узнаете, она японка.

Атташе положил трубку. Доллары не помешают. Может быть, глянут на эскиз да и приобретут. Во сколько его оценят? Наверняка, в несколько тысяч долларов. Надо бы сходить в закупочную комиссию музея.

Мария Гавриловна всполошилась. Как принимают японцев? Чем угощать? Сварить рис? Они это делают по-особому, да и палочек нет. В серванте давно стояли еще приобретенные мужем деревянные лакированные чашечки. Для риса, для чая? Да, чай. Они же любители, чайные домики…

Мария Гавриловна извлекла с полки пыльный справочник. Организовать чаепитие оказалось непосильно: сухой чай растирается до порошка, заваренный взбивают до пены, разливают бамбуковым ковшом. А если предложить кофе? Впрочем, есть коробка зеленого чая…

В дверь позвонили как-то не по-русски: растянуто, дребезжаще, с мелкими паузами. Мария Гавриловна открыла и отпрянула перед непонятным раскрашенно-волосяным созданием, утыканным булавками. По гребенкам и цветкам жасмина стало ясно, что это высоченная прическа. Как бы вслед за ней вплыла и женщина, тут же представившись:

– Привет, я госпожа Кабаяси.

– Проходите, – выдавила хозяйка.

Ее ослепило жгуче-красное кимоно, подпоясанное широким поясом с бантом на спине. В одной руке гостьи белело что-то, похожее на веер, в другой – сосновая ветка и один тюльпан. Она поклонилась и протянула растения хозяйке:

– Поставьте эту икебану в вазу.

Мария Гавриловна слышала о культе цветов и о карликовых деревьях в Японии. Цокая подошвами, видимо, деревянными, гостья прошла к дивану и села.

– Госпожа Колбаси…

– Кабаяси, – поправила японка.

– Извините. Право не знаю, чем вас угощать.

– Мы, японцы, люди простые. Фонари у нас бумажные, ширмы бамбуковые, чайники чугунные.

Мария Гавриловна не могла оторвать взгляда от красок ее лица. Черные брови, малиновые губы и почти слепящая белизна кожи. Глаза настолько узкие, что казались двумя темными нитями. Не лицо, а маска. Где-то Мария Гавриловна ее видела. Да, в театре на сцене – мадам Баттерфляй.

– Госпожа Кабаяси, может быть, чаю?

– Чашечку бы саке.

– Извините, нет.

– А что есть прохладительного?

– Домашнее вино, из черноплодки.

– Плесните.

Мария Гавриловна налила фужер, в который вмещалась пара стаканов. Вино вышло кисловатым, поэтому пришлось слегка укрепить водочкой. Станет ли его пить иностранка? Иностранка пригубила, вежливо поморщилась и выпила бокал одним духом.

– Мария Гавриловна, теперь о делах. Ознакомьтесь.

Она протянула бумагу. Золотое солнце, на фоне которого силуэт не то цапли, не то дракона. Под лучами машинописный текст с уже известным предложением от самого атташе.

– Госпожа Кабаяси, а почему именно Репин?

– Секрет императорского двора. Но я, как представитель японского консульства по культурным связям, тайну приоткрою. Есть версия, что когда художник изображал русалку, ему позировала японка.

– Даже так…

– Скажу больше. Вы знаете, что Репин наполовину японец?

– Неужели?

Удивленная Мария Гавриловна расписалась на красивой бумаге, которая исчезла в широком рукаве кимоно. Оттуда же, из рукава, появились доллары.

– Мария Гавриловна, рисунок берем на три дня. Вот триста долларов, по сотне за день.

Все шло скоро и четко. Мария Гавриловна, подчиняясь ритму, достала из шкафа упакованную картину и вручила японке. Хозяйке хотелось похвалить гостью за свободный русский язык, но передумала, потому что японка неприятно сюсюкала. Сюсюкнув, она сообщила значительно:

– У вас душно.

– Воды?

– Фужерчик этой чернопопки…

8

Что съедает наше время? Не работа, не учеба, не любовь и даже не телевизор. Время съедает пустяшность. Поэтому я избегаю ненужных разговоров и необязательных дел. Как в классическом примере со скульптором, который, ваяя, от куска мрамора отсекал все лишнее. Дело за небольшим: определить нужность разговоров и обязательность дел.

Ну, с делами просто – их дает прокурор для расследования. Людей же приходится выбирать. Я с годами заметил, что предпочитаю человека простого, с жизненным опытом, не проштампованного «высшим, образованием и модой. Если приходил такой свидетель, то я мог перескочить на постороннюю тему и проболтать минут сорок.

У телефона есть деловое качество – выводить из праздных дум. Он и вывел звонком. Назидательным голосом прокурор Сообщил:

– Сергей Георгиевич, вы ведь интересуетесь замысловатыми делами?

– Да, – опасливо подтвердил я, зная, что за этим последует.

– Тут материал интересный из милиции поступил. В квартиру студента ворвались мужчина с девицей, избили его и забрали картину.

– Юрий Александрович, что же тут интересного? Заурядное разбойное нападение.

– Картина-то знаете кого? Художника Филонова.

– Откуда она у студента? – удивился я.

– Наследство.

– Мне казалось, что все картины Филонова известны…

– Студент предъявил документ. Беретесь?

– Юрий Александрович, по делу о боулинге мне надо допросить пятьдесят человек.

– Ладно, верну в милицию, их подследственность.

– Тем более в ГУВД есть антикварный отдел…

Прокурор отключился. Он не любил, когда с ним не соглашались даже в пустяках. Но уголовное преступление интересно для следователя не ценностью украденного, а оригинальной личностью преступника, головоломным замыслом и закрученной психологией. Такие дела выпадали редко: косяками шли кражи, убийства по пьянке и бандитские разборы с участием киллеров.

Я стал прикидывать график – допросить пятьдесят человек. Выписать пятьдесят повесток, по десять свидетелей в день. Да какие это свидетели, гулявшая молодежь…

В дверь стукнули, будто не рукой, а одними костяшками. Я встал и открыл: в дверь стукнули не костяшками, а палкой. Старушка.

– Вы ко мне?

– А можно?

– Входите и садитесь.

Это я зря, потому что она наверняка пришла с какой-нибудь коммунально-семейной драмой. Ей к помощнику прокурора. Но не гонять же старушку с палочкой по кабинетам. Разглядев меня, она сообщила:

– Дома хожу без палочки, а вот на улице…

– Что у вас случилось?

Она решила соблюсти формальность и выложила на стол паспорт. Мария Гавриловна Лариохина, семьдесят пять лет. Как-то задумчиво начала она историю про картину – везет сегодня мне на живопись. Слушал я рассеянно, скорее делая вид. И был рассеянным и делал вид ровно до того момента, пока она не упомянула про японское консульство.

– Мария Гавриловна, а кто художник?

– Илья Репин.

– Разве не все его картины изучены и, так сказать, пронумерованы?

– Не картина, а эскиз. Он их много писал. А дед моего мужа жил в Куоккале, где была дача Репина. Видимо, эскиз получил в подарок.

– Мария Гавриловна, а как эти японцы узнали про эскиз?

– Ну, о нем известно в закупочной комиссии музея, да и коллекционеры знают.

Из-под белой шляпки, похожей на каску, меня изучали голубые тревожные глаза. Прочесть ей лекцию о ротозействе? Если бы знала бабулька, сколько в городе мошенников и какие комбинации они сочиняют… Все-таки я упрекнул:

– Мария Гавриловна, неужели вы ничего не заподозрили?

– Документ предъявила, деньги дала, натуральная японка…

– Неужели сотрудница консульства станет разъезжать по городу в кимоно?

– Теперь все возможно. На пляжах голые ходят.

Я кивнул понимающе. Моя соседка с верхнего этажа выходила к мусоропроводу в одних босоножках. На теле ни тряпочки. Груди болтались, как заячьи уши. Она не смущается – смущаюсь я. До сих пор не могу взять в толк, почему визитной карточкой нашей демократии стала безнравственность, и прежде всего проституция, гомики, бомжи и пьянство с хамством. Уж о преступности не говорю.

– Я две ночи не спала, – призналась женщина.

– Почему же?

– Все-таки тревога шевельнулась. Когда она черноплодку назвала чернопопкой.

– Выгнали бы эту японку, и картина осталась бы у вас.

Пожилая женщина моим словам вроде бы удивилась. Видимо, не поняла или не расслышала, но она смотрела на меня так, словно я не понял или не расслышал. Поскольку я молчал, то она сочла нужным объяснить:

– Картина у меня.

– Японка ее вернула?

– Как и обещала на третий день.

Какого черта… Чтобы не спросить «какого черта», я улыбнулся, как бы затыкая грубость:

– Мария Гавриловна, какого… в смысле, тогда на что же вы жалуетесь? Она требует вернуть деньги?

– Эскиз блестит.

– Почему блестит?

– Краска свежая.

В живописи я не разбираюсь, но отчего блестит краска, сообразил.

– Хотите сказать, что картину подменили?

– Именно.

– Но ведь надо было сделать копию.

– Мало ли в городе художников.

Я смолк под напором своих профессиональных вопросов, уж чисто оперативных. О лице японки, о цвете ее глаз, о росте, о манере говорить… Подождав, женщина спросила с неуверенностью:

– Поможете?

– Попробую, но есть трудность.

– Какая?

– Мария Гавриловна, в нашем городе нет японского консульства.

9

Кафе «Ежик» считалось почти детским. Оправдывая название, под потолком висел громадный ежик с красными глазами и метровыми подсвеченными иглами. Здесь не держали крепких напитков: сухое вино, кофе, мороженое. В отличие от других подобных заведений, оно заполнялось днем и пустело к вечеру. Лишь несколько парочек, ищущих уединения и тишины.

Людмила сидела неподалеку от входа, за первым столиком. Одной в ресторан не пойти. Да и глупо бежать в ресторан или в злачное кафе после оздоровительной работы над своим телом. Здесь есть то, чего хотелось после физической нагрузки: тишина, чашка кофе и мороженое.

Людмила обернулась. В кафе вошла девица почему-то шумно. Чем же она шумит? Спортивный костюм, кроссовки, короткая стрижка… Не дверью же, легкой и податливой?

Девица прошла к буфету и взяла стандарт: кофе и мороженое. Оглядевшись, она села к Людмиле.

– Не помешаю?

– Пожалуйста.

Пустые столики были, но не все любят одиночество. Людмила вспомнила про какой-то закон не то парных чисел, не то парных тел. Она разглядывала подсевшую. Ладная, крепкая, плечистая – хоть штангу клади. Наверное, спортсменка. Или приехавшая на заработки из ближнего зарубежья. Скорее всего, с юга: узкоглазая, обветренно-загорелая, порывистая. Малярша. Нет, скорее всего, торговля, ларьки и всякие секонд-хэнды.

– От тоски сдохнешь, – усмехнулась девица.

– Где? – не поняла Людмила.

– Да тут. Хотя бы музыку пустили.

– В этом кафе рок неуместен.

– Зачем рок? Например, лаунж.

– Что это такое?

– Легкая инструментальная музыка.

– Ну, она для концертных залов.

– Лаунж для коктейлей и секса.

Нет, не торговка. И на девиц из офиса не тянет. Теперь столько затейливых специальностей, что ни запомнить, ни выговорить. Кем бы эта девушка ни работала, в ней проступала какая-то необычность. Кофе, который от жара бродил в чашке, она выпила залпом и тут же вскочила:

– Возьму еще. Тебе принести?

Спросила просто, словно у подруги. Людмила не удержалась от вежливого кивка. Принесенный кофе новая знакомая уже пила не торопясь.

– Я Динара. А ты?

– Людмила.

– За день намнешься так, что и жрать неохота.

– Динара, а ты где работаешь?

– В рекламном бизнесе.

– О, интересно…

– Сочинять рекламу? Например, о восстановлении мужской потенции. Или в костюме ниндзя рекламировать лекарство из водорослей. А так: «Вот Сиси: ей очень идут колготки от кутюр. А вот Сиси без колготок – тоже неплохо».

Людмиле нравилось, как Динара говорит. Со страстью, словно речь с трибуны. Видимо, работу свою ненавидела. С тем же напором спросила:

– Людмила, а ты где корячишься?

– Библиотека.

– Ну, блин, кто теперь книги читает?

– А почему не читать?

– Лучше купить кассету с порнухой или бутылку пива.

– Есть же культурный слой общества.

После этих слов Динара прищурила и без того узкие глаза, принявшись изучать лицо Людмилы с какой-то тщательностью, по квадратному сантиметру. Кончив это занятие, она усмехнулась:

– В библиотеке сидишь, а загар у тебя крутой.

– Посещаю солярий.

– Лежишь под лампой?

– Вертикальный солярий, просторный, музыка, танцевать можно.

– Пушисто живешь.

– Динара, ты, наверное, занимаешься спортом?

– Фитнес с элементами йоги и восточных единоборств. – Последнее слово ее словно подбросило для боевой стойки, и Динара вскочила. – Людка, а давай вденем по бокалу сухонького за наше знакомство и за мой счет, а?

– Вденем, – бесшабашно согласилась Людмила и протянула сотню, пытаясь внести свою долю.

Динара деньги не взяла. Хихикнув, она спортивным шагом унеслась к буфету. Людмила удивлялась на себя: обычно замкнутая и малоразговорчивая, легко сошлась с незнакомым человеком. Ей всегда казалось, что быть просто собой – это быть смешной. Но работница рекламного агентства мгновенно освободила ее от этого комплекса.

Два вместительных бокала с рубиново-прозрачным вином и две конфетки, цветастые и крохотные, как мотыльки. Людмила знала, что вино смакуют глоточками. Но Динара, махом отпив половину бокала, поделилась:

– Загара йога… Для нашего здоровья нужно только одно.

– Что?

– Мужик.

– Какой мужик?

– Который бойфренд.

Людмила не была уверена, что способна поддержать эту деликатную тему. Расспросить хотелось, но так, чтобы не казаться дурой. Своим появлением помог как раз мужик, вошедший в кафе: неопределенного возраста и одетый неряшливо. Он взял бутылку вина, рубиново-прозрачного, и сладкую булочку, одну.

– Динара, бойфренд у тебя есть?

– Трется.

– Он… хороший?

– Какой?

– Что «какой»?

– Бойфренд у меня не один. Так про какого спрашиваешь?

– А их… много? – растерялась Людмила.

– Секс у меня на первом месте, выпивка на втором, еда на третьем.

Пришедший мужчина оказался с жиденькой бородкой. Свою бутылку он уже ополовинил и расселся посвободнее. Здесь, в молодежном кафе, он казался темным пнем в клумбе.

– Дина, а любовь?

– Любовь для слабых, секс для крепких.

– Неужели ни к одному не возникло чувства?

– Почему же… Был у меня Колька Овцелупов. Иногда сердце пощипывало. Когда я выходила из ванны, он языком слизывал капли с моей груди.

Людмила вдруг заметила, что мужчина с бородкой раскачивается. Опьянел. Ведь сейчас упадет… Людмила глянула на новую подружку, но та тоже легонько качнулась в такт с бородатым и предложила:

– Допьем?

Они допили. Людмила догадалась: она слишком давно не пила вина. И не ужинала. Плюс новое впечатление. Но хотелось разговор о сексе продолжить – на работе не поговоришь. Она вспомнила где-то читаное:

– Динара, самыми сексуальными мужчинами считаются испанцы.

– У быков насмотрелись.

И качнулась. Ее тревожный взгляд навел на догадку, что качается она, Людмила. Надо локтями упереться в стол. Но и он вроде поехал…

– Что с тобой? – спросила Динара.

– Мне плохо…

– Надо на воздух, мужчина, помогите.

Бородатый вскочил с готовностью. Они подхватили Людмилу, ноги ее волочились по асфальту. За утлом была захудалая гостиница. Эта тройка, смахивающая на загулявших друзей, подошла к входу, где стояли два чернявых парня. Одни спросил:

– Гейша, ты?

– Ну. Телка нужна?

– Продаешь?

– Да, за двести долларов.

– Загнула.

– Так на всю ночь.

– Ладно.

Парень достал деньги и отдал Динаре. На какой-то момент Людмила проснулась-очнулась, дернула руки и, осознавая реальность, забормотала:

– Ребята, пустите… Я не проститутка…

– Заткнись, деньги за тебя уплачены…

10

Когда слышу о жертвах в Чечне или о количествах трупов при ликвидации мафиозных структур, то чувствую ощутимый укор. От кого, за что? Там где много жертв, там и борьба с преступностью. А у меня? Бандформирования и озверевшие маньяки редки – пожары чаще. Конечно, случаются шумные разборки… Поэтому и занимаюсь старушками, у которых подменяют картины.

Если вдуматься, то о преступности помалкивают и пресса, и литература, и кинематограф с телевидением. Как? Все пестрит от крови и выстрелов. Бандиты, мафия, киллеры… Но по серьезному счету это выдумки, потому что восемьдесят процентов убийств совершаются на бытовой почве. Восемьдесят! О них пишут, их изучают? Нет, потому что обывателю это неинтересно.

Ну, о дамских романах сказать нечего: авторы ни криминала не знают, ни жизни. Выдумывают глупо и бесталанно, Мне представляется весь процесс: писательница на кухне пьет кофе и сочиняет, читательница на диване вяжет и читает.

А вот никак не избавиться от печального образа старушки, у которой подменили картину. Она принесет ее. Но что я понимаю? Позвонить в антикварный отдел ГУВД, где есть специалисты? Впрочем, я же знаком с художником…

В конце дня, когда от сидения за столом и допросов во мне все отупело, я запер кабинет и вышел не проспект. Врачи говорят, что в день надо сделать десять тысяч шагов. А сколько шагов до художника?..

Похоже, он мне обрадовался. С чего бы? Как радуется любой выпивоха новому гостю. Не знаю, был ли он пьян, но его обволакивал ощутимый коньячно-дезодорантный запах.

– Творите, Анатолий Захарович?

– Что делать, если случай не подворачивается?

– Как понять «случай»?

– В Амстердаме чудак за один доллар купил у букиниста книгу. А в ней три листочка с набросками. Показал спецам. Рука Рембрандта. Оценили в пятьдесят тысяч долларов.

– Анатолий Захарович, я думал, что художники мечтают не найти рисунок Рембрандта, а творить как Рембрандт.

– Это невозможно.

Разумеется, мы оказались в комнатке-отсеке у полированного пня, блестевшего не столько своей поверхностью, сколько стеклом бутылок и рюмок. Одна из них оказалась в моей руке, само собой, с коньяком.

– Анатолий Захарович, за ваше творчество.

Мы выпили и закусили грушей. Художник не то чтобы возразил, но легонько посетовал:

– Истинное творчество теперь не в почете.

– Помню, признавались, что художник вы успешный…

– Да, но не продвинутый.

– Не понимаю.

– Я работаю в реалистической манере. А в моде арт-драйв. Надо не восхищение вызывать, а зрителя ошарашивать. В Латвии есть Художественная академия для животных. На разлитую гуашь выпускают кошек, собак, кур… А потом их на чистую бумагу. Затем в рамку. Картина готова. Этого сюра уже была выставка.

В лице художника краски прибыло, но, похоже, красный цвет он любил. Бордовый жилет и розовеющая от него борода… На полу бутыль со светло-коричневой жидкостью: когда я менял ракурс, она тоже розовела. Какой-то лак или коньячок?

– Анатолий Захарович, но ваша Мона висит в музее…

– Всего одна картина.

– Кстати, где же ваша модель?

– Что вы имеете в виду?

– Натурщицу.

– Ах, Лизетту…

Художник порывисто налил себе коньяку и также порывисто выпил. Затем долго оглаживал бороду, словно хотел придать ей правильное, более вертикальное направление. Этой заминки я не понимал.

– Сергей Георгиевич, Лиз отлучилась.

– Надолго?

– Мне неизвестно.

– Как?..

– Смылась она.

Брошено как можно беззаботнее. То ли сказалась моя профессия, то ли въедливый я от природы, то ли его борода дрогнула, но мой вопрос прозвучал излишне строго:

– Смылась – куда?

– Куда смываются женщины?

– Ну, к родственникам, домой…

– Здесь ее дом.

– Анатолий Захарович, вы намекаете на любовника?

– Вернется.

Я огляделся. Краски, рамы, холсты… Какие-то рулоны… Один стол завален каталогами музеев и галереей Европы… А где признаки дома? Чайник, кастрюли, банки с крупой…

– Анатолий Захарович, дамский плащ висит… Ее?

– Да.

– Тапки под тахтой…

– Ее.

– У нее были две дамские сумочки?

– Почему… Одна.

– Вон та, которая на стеллажике…

– Да, ее.

– Сбежала без сумочки?

– Лиза сумасбродна.

Следователь не то чтобы всех подозревает, но он видит мелочи, другими не замечаемые; для многих событий следователь допускает иное развитие, поскольку привык мыслить версиями. Тут версий могло быть с десяток, поскольку я не знал характера Лизетты, да и жизни художника не знал. Мне просто захотелось ему помочь.