Текст книги "Искатель, 2005 №3"

Автор книги: Станислав Родионов

Соавторы: Анатолий Герасимов,Михаил Старчиков,Кирилл Берендеев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 9 страниц)

– Почему вы думаете, что она узбечка?

– Или китаянка.

– Что в ней китайского?

– Глаза узкие.

– Казашка, монголка, японка…

– Не знаю, но что-то восточное.

Инна пила кофе и думала. И чем дольше длился этот процесс, тем сильнее крепла мысль, что оперативник ошибся. С какой целью Вадиму отвлекать ее от квартиры, что он тут потерял?

– Инна, раньше вы жили с родителями… не было ли у них какой тайны?

– Старые, тихие люди.

– Может быть, они что-то хранили?

Слова майора как оцарапали. Ей показалось, что память набухла от чего-то далекого, чуть ли не из детства. Хранили…

Инна взяла стул, пронесла на кухню и словно вспрыгнула на него – Леденцов ей помог. Она заглянула на антресоль, пошарила там рукой и сказала, как уронила с высоты:

– Нету…

– Чего?

– Папки.

– С чем?

– С картинами.

– Каких художников?

– Не знаю. Вроде бы натюрморты. Небольшие полотна… Мама увлекалась.

– Вспомните хотя бы одну.

– Да, Рерих, рисунки гималайского периода…

Майор еще налил себе раскаленного кофе, выпил почти залпом, выдохнул жар, достал мобильник, набрал номер следователя прокуратуры Рябинина и спросил:

– Сергей Георгиевич, кто, думаешь, бродит по городу?

– Маньяк?

– Нет.

– Привидение?

– Не угадал, по городу бродит гейша.

16

В восемь утра он вылез из машины и поежился от ветерка. Сиденья мягкие, ночью не дуло, дезодорантом все пропахло… А спать непривычно. Он запер дверцу.

– Это какая марка? – спросила девица, похоже, одна из тех, которые ночью вообще не спят.

– «Феррари».

– О!

– Не «О», а не моя.

– Тогда что вы в ней делали?

– Спал, охранник я.

Он не стал объяснять, что был нанят на одну ночь, за которую вечером получит с хозяина деньги.

– А как вас звать? – не поверила девица.

– Пузырек.

– Пузырь, что ли? – хихикнула она.

– Пузырь будет Витька-крупный, а я Пузырек.

– Такое имя?

– Кликуха, я люблю пузырьки с боярышником, лекарство такое.

– Как можно любить лекарство?

– А оно на спирту.

Девица поверила, что он не хозяин автомобиля, когда его разглядела: небритый, одет в армейский ватник, в какие-то разношенные ботинки… Вздохнув, она ушла.

Фифа, не слыхала про боярышник на спирту, который есть в любой аптеке. В понедельник Пузырек отведал водки, настоянной на брюкве. Бывшая жена чем только его не поила, чтобы отвадить от спиртного. Он лекарства принимал, терпел, пока супруга не применила какое-то снадобье, полученное из полости молодых поросят.

Пузырек тоже вздохнул. Денег не было даже на бутылку пива. Гвоздики, которые он вчера собрал с могил на кладбище, вчера продал – на бутылку хватило. Греха в этом он не видел, поскольку мертвым цветы ни к чему, а живому в радость.

Пузырек направился к логову. И, пока шел, улыбался от приятного, прямо-таки ласкового воспоминания от того, что случилось в прошлом месяце и что случается раз в году.

В тот день терся он в магазине. Его внимание привлек один зигзаг: мужик в одежке потерто-ношеной, видать, из секонд-хэнда, брал икру красную и колбасу копченую. Плюс маслины. Мужик-то черненький, сын гор. К нему вдруг подкатывается девица с предложением: «Милый, тебя к телефону». Который в «Мерседесе», стоявшем у магазина. Пузырек смекнул, что баба этого сына гор по утрам пьет кофе в постели.

Теперешняя жизнь так повернулась, что мохнорылые толстосумы вынуждены маскироваться под бомжей. А бомж Пузырек мечтал хотя бы недельку прожить мохнатым толстосумом. Он встал возле «мерса» так, что тому не проехать. Короче, путь закрыл. Водила, он же сын гор, вышел, отчего затеялся интимный разговор. Один на басах, второй со слезинкой. А конец для Пузырька сложился, как в кино. Его увезли за город и дали работу – озеленить культурными растениями участок перед коттеджем.

Недели две пришлось колотиться. Пузырек лазал по старым дачам и обочинам дорог, накопал кустов двести. Жасмин, шиповник, какие-то ягодники… Пальм не нашел. Олигарх заплатил круто, но, главное, угостил на прощание так, что Пузырек едва уцелел. Еще бы, коли скушал литровую металлическую емкость водки.

Но все в прошлом. Логово, а точнее лежбище, представляло лестничную площадку лестницы на чердак. Здесь соединился ряд полезных обстоятельств. Тишина, жильцы дома на чердак поднимались редко, и тут по-кошачьи урчала батарея. А что может быть лучше тепла и покоя. Только водка, но здесь Пузырек не пил и компаний не водил – дорожил местом. Потому что классная нычка.

Он растянулся у горячей батареи. Лето, а. топят, трубы продувают. Шаркающе-постукивающий звук приближался – это швабра уборщицы. Пузырек продолжал лежать, потому что отношений с уборщицей не портил. Она спросила ворчливо:

– Все лежишь?

– Не курю здесь, семечки не щелкаю.

– В церковь бы сходил.

– Зачем?

– Может быть, Господь наставил бы тебя на путь истинный.

– А я не ворую.

– Работать надо. Распустила вас демократия.

– Не в чем мне в церковь идти. Шмотье обветшало.

– Церковь всяких принимает, не театр.

Она зашаркала шваброй по ступенькам, мыла лестницу. Однообразное постукивание и позвякивание удалились. Пузырек впал в дрему…

Крик снизу его поднял:

– Пузырек, иди сюда!

Он подчинился и резво побежал вниз. Уборщица стояла у входной двери и протягивала ему небольшой плоский сверток:

– Зачем ты это засунул?

– Куда засунул?

– За паровую батарею. Возьми.

Пузырек спорить не стал, потому что уборщица есть хозяйка лестницы. Приняв сверток, он поднялся на два этажа и встал у окна. Надо развернуть – не труп же. Он оборвал бечевку и снял полиэтилен. Рогожка? Какая-то плотная ткань, выкрашенная с одной стороны. Мазня. Да нет, цвета и оттенки. Даже красиво… Картина…

Мысль, почти радостная, вытеснила сонливость, словно выжгла, ведь за эту картину могут дать бутылку.

17

Даже самое неприятное и трудное дело бросать жалко, потому что вложен труд. Любая работа – это кусок прожитой жизни, а жизнью не разбрасываются.

У меня папка раздулась от протоколов допросов, Анатолий Захарович готовил мне список коллекционеров живописи… Я наметил встречу с закупочной комиссией музея и с толковым атрибутором… Я изучал справочники музеев, галерей и аукционов; всех этих «Кристи», «Метрополитен», «Сотби», «Тейт»…

И картина нашлась. Уголовное дело я прекращу за отсутствием состава преступления. Если строго, то какой-то состав был. Ну, кража с последующим отказом от преступления… Но чего обременять милицию поисками этого человека, если картина возвращена? Звонил директор музея и рассыпался в благодарностях. Я принимал, хотя ни моей заслуги, ни заслуги уголовного розыска в этом деле не было.

Оставалось допросить бомжа по кличке Пузырек и написать бумагу о прекращении уголовного дела. Но сразу отключиться я не мог: любое расследование оставляло в моем податливом сознании след, как протектор на мягком грунте.

Уголовный розыск поработал. Бомж Пузырек в кражах не замечался, кроме мелких на кладбище. Жилой дом, где обнаружили полотно, никакого отношения к музею и криминалу не имел. Тогда что? Вор не нашел покупателя? Картину потерял? Подкинул? Бессмыслица.

Но ведь есть специалист, профессионал, который в консультации не откажет…

Художник ухмылку спрятал в бороду:

– Пришли меня допрашивать?

– Допрашивать я вызываю, – ухмылку мне спрятать было некуда.

– Тогда чем обязан?

Не нравилась художнику моя профессия. Исчез былой контакт, и, чтобы его зачистить, я обронил безмятежно:

– Коньяк у вас терпкий, Анатолий Захарович.

Он кивнул согласно и провел меня к заветному столу-пню. По запаху я понял, что терпкий коньяк художник уже принял, и, похоже, принимал его каждодневно, и добавил со мной как с гостем. Видимо, новая порция толкнула на откровенное удивление:

– Сергей Георгиевич, я думал, что украденное ищут милиционеры, а не следователи прокуратуры.

– Правильно думали.

– В Лондоне, в Скотланд-Ярде есть отдел по антиквариату. Даже в Египте создана антикварная полиция.

– Считаете, я ищу у вас картину?

– Значит, пришли за списком коллекционеров полотен.

– Анатолий Захарович, картина нашлась.

Удивился он вяло. Чего ему беспокоиться о музейных экспонатах? Я рассказал, кто и где отыскал полотно. Зачем говорил теперь? Меня занимала психология этого преступления, точнее, мотив заключительного поступка вора. Идти на заведомый риск и отказаться от кучи долларов? Художник объяснил:

– Украсть легче, чем продать.

– Вы же сами говорили, что в городе полно собирателей живописи…

– В нашей стране Кандинского дома на стену не повесишь и людям не покажешь. Да и денег хороших не получить. Значит, только за рубеж. А пути туда надо знать.

Ответ на вопрос, ради которого пришел, мне дан. Парадокс: лицемерного человека определю, а вот собственное лицемерие не замечаю. Ради чего пришел… Мы выпили торопясь, словно художник подозревал о другом вопросе и не хотел его слышать.

– Анатолий Захарович, Монина не проявлялась?

– Нет, – рубанул он громко, с примесью затаенного крика.

– Ее подруг знали?

– Некоторых видел мельком.

– Говорите, Елизавета, иногда работала в музее, вытирала пыль в запасниках. Была ли там кореянка, или казашка, или японка?.. В общем, узкоглазая.

– Откуда мне знать?

Художник оперся локтями о стол и глянул на меня порозовевшими глазами. От красной ли рубахи, от залетевшего ли солнечного лучика – хотя окон в мастерской не было – его борода желтовато светилась, будто в ней горела лампочка карманного фонарика. Завис над столом массивными плечами, тяжелой головой, широкой спиной… Как валун светло-коричневого гранита. Ему бы, валуну, землю пахать.

– Анатолий Захарович, в милицию заявили?

– Да, по вашему совету.

– Про беременность и про вашу мистическую версию сказали?

– Будут прочесывать лес. Но это ложь!

– Ложь про беременность?

– Про нечистую, Сергей Георгиевич, я обманул вас!

Отпихнув рюмку, он схватил пустой стакан, замазанный краской, разумеется, красно-бурой, и налил коньяку больше половины. Дорогой напиток булькал из бутылки, как заурядное пепси. Выпил так скоро, что этот момент я прозевал, поскольку за компанию хлопнул свою рюмку. Наша беседа оживилась:

– Анатолий Захарович, в чем обманули?

– Нечистая ни при чем.

– Значит, Монина жива?

– Нет, задушена.

– Кем?

– Сама собой.

– Самоубийство, что ли?

– Оно.

– А где?

– Не знаю, но скорее всего в том лесу.

Я не то оторопел, не то опьянел. Перепадик, как на голову камнепадик. Как говорится, две большие разницы: натурщица ушла от бойфренда или женщина покончила самоубийством? Но ведь трупа нет.

– Анатолий Захарович, а откуда вы знаете, что она с собой покончила?

– Много раз говорила, что жизнь не мила.

– Почему?

– Безмотивно, психозы. Были суицидальные попытки, не одна. Последний раз… Нашли мы в лесу ржавую гранату времен войны. Говорю Лизе, не бери. Подняла да как шарахнет о камень. Хорошо, что не взорвалась.

Исчезновение женщины без одежды и без личных вещей подтверждали слова художника. И я видел в музее на картине ее взгляд – он не был ни бессмысленным, ни безмотивным. Он был мучительным.

– Анатолий Захарович, но без повода с жизнью не расстаются.

– Женщина.

– И что?

– У них все зависит от настроения.

Дел по самоубийству я не вел давно. Месяца четыре назад у одинокой старушки украли породистую собаку и потребовали выкуп. У нее лишь пенсия. А бандюга, стимулируя старушку, отрубил собаке хвост и прислал хозяйке. Та с горя повесилась. Из-за этого дела вышел конфликт с прокурором района: Леденцов вора поймал, и я предъявил обвинение: кражу собаки и доведение до самоубийства. С доведением до самоубийства прокурор не согласился.

– Анатолий Захарович, адрес Мониной знаете?

– Никогда у нее не был, – пробурчал он.

Художник уже не казался гранитным валуном: лег грудью на стол и как-то растекся по нему тестообразно. Дальше беседовать не имело смысла.

На колченогом столике лежал полусвернутый лист ватмана. Из-под него торчала книжечка. Я вытянул и глянул название. «Маленький учебник для желающих повеситься». Издана в Эстонии.

Кто ее читал: Елизавета Монина или Анатолий Захарович?

18

Неоновые завитушки над входом в ресторан «Мираж» обманывали: заведение средней руки. Ни оркестра, ни варьете, ни поваров-иностранцев. Уж не говоря про стриптиз. Ресторан относился к тем предприятиям, которые пребывают в постоянной реорганизации.

Лейтенант Палладьев сидел в проходной комнатенке, что-то вроде подсобки, расположенной меж кухней и залом. Здесь официанты формировали свои подносы. Вальяжная Инга на незваного гостя косилась:

– Надолго?

– Мешаю?

– Да сиди, клиентов почти нет.

Днем в ресторане скучно. Приходили в основном гости города, приезжие, обедать. Весело станет к вечеру, когда начнут пить и гулять. Скуки добавлял скрипач, тянувший безмотивную ноту.

Палладьев озирал зал через сетчатую портьеру. Столики крапчатого мрамора, хвойное деревце в углу, горка влажных камней под ним…

– Директор хочет поменять название ресторана, – сообщила Инга.

– На какой?

– «Мираж» на «Зомби».

– Зря, пить станут больше.

– Почему?

– До состояния зомби.

Инга возразила в том смысле, что это директору и надо, но лейтенант уже не слушал, прицепившись взглядом к нужному ему столику. Лица мужчины, сидевшего спиной к раздаточной, не было видно. Оперативника сейчас он и не интересовал, а вот девушка… Ее трудно не заметить: не то халат особого покроя, не то какая-то восточная накидка, ярко-свекольная.

– Инга, парочка у вазы с корягой… Одежда на ней какого цвета?

– Насыщенного бургундского вина.

– Ты француженка?

– Почему?

– Нет бы сказать «цвета крепленого портвейна». Инга, она тут часто бывает?

– Заходит.

– Глаза какие?

– Нету.

– Чего нету?

– Глаз, одни прорези, азиатка.

Лейтенант не понимал, зачем ходить дорогами кривыми, когда есть пути короткие? Зачем наружка, если можно эту пару задержать и проверить документы? Установить личности. Может быть, провести обыск по месту их жительства. Но майор Леденцов был для Палладьева загадкой: лейтенанту казалось, что начальник эту парочку знает, как и знает все криминальные личности в районе.

Оперативник поймал идущую мимо Ингу:

– А ее напарник?

– Что напарник?

– Азиат?

– Вот из-за таких, как он, ресторан и переименовывают.

– То есть?

– Да с этой азиаткой сидит натуральный зомби.

Оперативнику пришло оперативное желание. Зал полупуст, но если пройти в дальний угол за столик, полуприкрытый громадным папоротником, росшим в приземистой керамической вазе, то парочка будет как на экране. Правда, и он станет заметным. Палладьев вновь придержал официантку:

– А что они едят-пьют?

– Чайники. Стоило идти в ресторан.

– Почему, Инга?

– Взяли котлеты и водку. Правда, закуску фирменную, корейскую, маринованную говядину.

– Инга, это парочка влюбленных?

– Нет.

– Почему так думаешь?

– Разве влюбленные станут в ресторане угощаться водкой с котлетами?

Оперативник кивнул: влюбленные заказали бы шампанское. Пришли бы на весь вечер, а эти сидят всего полчаса. Лейтенант осудил себя за недовольство этой слежкой: забыл, как сутки пролежал за кучей мелкого угля в котельной, выслеживая, когда привезут сжигать труп. А здесь? На стуле, тепло, светло, аппетитные запахи… Инга мимо ходит, не ходит, а таскает подносы и свою тряскую грудь. Тряская грудь полу-прижалась к его виску:

– Лейтенант, закусить принести?

– Спасибо, не надо.

– Ветчинки, а?

– Нет-нет, а чашечку кофейку…

Выпил он две чашечки. То ли Инга сварила для него особенный, то ли кофеин придал зоркости, но на столике наблюдаемых он только сейчас приметил какую-то нелогичность. Столик на четверых, два стула заняты, третий и четвертый свободны, но перед ним, перед четвертым, на столе виднелся вроде бы фужер, чем-то прикрытый. Далеко, не разобрать.

– Инга, а что на столике, на краешке их стола против третьего стула?

– Фужер.

– Пустой?

– С водкой, сто граммов налили.

– А сверху что лежит?

– Бутерброд с колбасой.

– И как это понимать?

– Наверное, кого-то ждут.

Нудность пребывания в подсобке и усталость как смыло. Не бывает работы трудной, а бывает работа бесполезная. Не зря он сидел. Кто третий? Надо лишь дождаться.

Минут через двадцать он и она встали и вышли из зала скорым шагом. Видимо, в туалет. Оба? Палладьев вскочил, заглянул на кухню и поманил официантку:

– Инга, они расплатились?

– Полностью.

– Значит, ушли?

– Конечно.

– А…

Начал было лейтенант и умолк, потому что продолжение вопроса получилось бы бессмысленным до идиотизма. Ушли, не дождавшись третьего?

– Инга, а водка в фужере…

– Оставили. Хочешь ее выпить?

Лейтенант вылетел из ресторана скоро и бессмысленно, как пуля из пистолета. Догнать, задержать, опросить? Почему, зачем и о чем? Оперативник должен быть скорее пули, летящей в него, но это возможно, если только мысль способна пулю обогнать. Его мысль гнала ноги до самого кабинета начальника…

Леденцов выслушал доклад с какой-то брезгливостью:

– Палладьев, где ты вырос?

– Вам назвать географическое место?

– Мне назвать национальность твоих предков.

– Русские, товарищ майор.

– И ничего не знаешь о поминках?

– Поминки справляются сразу после похорон.

– Не только.

– По-вашему, товарищ майор, они ждали покойника, чтобы угостить?

– Юморишь? Неужели не знаешь про девятый день и сороковой?

– А, что-то слыхал…

Леденцов полосовал каким-то перекрестным взглядом. Палладьев неуютно поежился. Майор приказал:

– Игорь, надо пораскинуть мозгами.

– В смысле?..

– Кого эта парочка могла поминать?

– Есть пораскинуть мозгами, товарищ майор.

19

С возрастом седеют волосы, меняется походка, выпадают зубы… У меня другое – начала раздражать цивилизация. До прокуратуры обычно хожу пешком, а если спешу, то четыре остановки мчусь в метро. Насчет цивилизации, компьютеров, интернетов… Вошел я в вагон. Парень лет девятнадцати в красной вязаной шапочке и с раздутыми щечками, которые краснее шапочки, читает журнал. Под названием «Компьютер» и что-то там еще. Не журнал, а франт: широкий, многоцветный, глянцевый… А рядом стоит бабушка с ищущим свободного места взглядом. Ей никто ничего не уступает. Так что я думаю насчет развития цивилизации и всеобщей компьютеризации! Взять бы в руки компьютер и огреть бы этого краснорожего…

Что же будет с моими нервами в шестьдесят? Начну материть заключенных, выпивать и пропитаюсь запахом следственного изолятора?

Раздеться я успел, но даже сейф не отпер, как вызвал прокурор. Встречи с ним мою нервную систему не укрепляли.

– Сергей Георгиевич, знаю, что выезжать на происшествия не любите…

– Кто любит? – бросил я, как огрызнулся.

– А если необычное?

– Убийство?

– Не совсем.

Что значит «убийство не совсем»? На телесные повреждения следователь прокуратуры, как правило, не выезжает. Я попытался определить:

– Взрыв?

– Нет.

– Пожар?

– Нет.

– Дом обвалился?

– Нет.

– Утопленник, массовое отравление, транспортная катастрофа?

– Сергей Георгиевич, не угадаете.

Интригуя, прокурор был не прав; следователь должен знать, на какое преступление едет. Подготовиться морально и технически. Но подготовиться я не успел, потому что за мной приехал Леденцов. Мы не любим обсуждать предстоящую работу. Тем более что у майора была свежая информация из ресторана «Мираж». Всю дорогу мы пробовали угадать, кого поминала эта парочка, так называемая гейша с напарником. Я не мог взять в толк, чего майор не задерживает их и не доставляет ко мне: хищение двух картин доказать просто – лишь провести опознание. Ждет моей команды?

Машина свернула во дворы. Нас встречали участковый и несколько любопытствующих. Я по привычке направился к парадному, в квартиру, но участковый показал в сторону помойки. У мусорных бачков стояли два дворника, две дворничихи. Прибыла еще одна машина с судмедэкспертом. Значит, все-таки труп.

Мы подошли, но трупа видно не было. Не в бачке же. Разговор с прокурором… Вот что он имел в виду: труп в бачке. Мною забыты убийства новорожденных, которые случаются все чаще.

Я приблизился к бачку вплотную и спросил дворников:

– Где?

Они дружно показали на бачок. Даже не потрудились его открыть, видимо, боялись. Я взялся за крышку, но одна из дворничих мою руку перехватила и отвела ее в сторону, к краю. Там что-то лежало, какая-то пустяковина. Мешочек из полиэтилена.

Я хотел взять, но вовремя спохватился, надел резиновые перчатки и тронул, словно горячий утюг. Не завязан. Полиэтилен мутный, сквозь него видны лишь очертания. Очертания чего? Не бомба. Что-то мелкое, корявое. Я решился, ухватил за край и вытряс мешочек на крышку бачка…

Дворники ахнули и отшатнулись. Я смотрел непонимающе, вернее, понял, но не верил собственным глазам, поэтому спросил:

– Что это?

– Палец, – ответил судмедэксперт.

– Человеческий? – глупо уточнил я.

– Бесспорно.

В кабинете думать проще – стены помогают; на тебя не смотрят любопытствующие глаза и не ждут веских умозаключений; и, главное, есть время. Я должен составить протокол. При осмотре трупа описываешь позу, одежду, повреждения… Что описывать тут? Скрюченность, желтую какую-то чешуйчатую кожу, ноготь, залитый спекшейся кровью…

– Откуда он здесь?

– Кто-то выбросил, – ответил участковый.

– Скорее всего, из этих жилых домов, – предположил Леденцов.

Больниц и поликлиник рядом не было. Кто-то выбросил… Человек отрубил себе палец и выбросил? Или человеку отрубили палец и выбросили в бачок?

– Заявлений о членовредительстве или драках не поступало? – спросил я участкового.

– Никак нет.

За палец взялся судмедэксперт. Не сейчас, позже, он скажет о нем много: пол, возраст, группу крови, способ его отъема… Про ДНК скажет и, возможно, сумеет определить профессию… Пока же он сообщил:

– Отрублен грубым орудием, непрофессионально. Значит, не врачом и не мясником.

Тут же на бачке я начал составлять протокол. Мне нужно было привязаться к адресу. Я спросил участкового:

– Двор какой улицы?

– Симферопольской.

Минут пять я заполнял графы протокола, но рука работала все медленнее, мешала какая-то мысль, которая словно заползла в мое сознание.

Я оглядел двор, который на три дома. Угловой выходил на Симферопольскую улицу и на другую…

– А та, которая пересекает, как зовется?

– Стекольная.

– Номер углового дома – сто?

– Да, – подтвердила дворничиха.

Бывал я в том доме, только заходил с улицы Стекольной. Я усмехнулся, видимо, плотоядно:

– Борис, я знаю, чей это палец.

– Чей? – спросил майор равнодушно, полагая, что последуют общие рассуждения.

– Моны Лизы.

– Которая в Лувре, в Париже?

– Елизаветы Мониной, которая жила вон в том доме у художника Анатолия Захаровича Уманского.

Судмедэксперт не то чтобы усмехнулся, а как-то иронично поиграл губами.

– Не ее.

– То есть? – поиграл губами и я, потому что судмедэксперт как бы пересек границу своей компетенции.

– Рябинин, палец мужской.

20

Люди в поселке Кивалово жили разным. Кто держал козочек, кто размахал огуречные парники, кто в городе работал… Старушки, основное население, тихо обходились пенсиями. В сущности, поселок, как сиамский близнец, прилепился к недалекому областному центру.

Корытообразная тачка дребезжала, потому что заброшенную дорогу летние дожди размыли, обнажив узловатые корни и лобастые камни. Кативший тачку парень пнул ее ногой. Его спутница усмехнулась:

– Это лопата тарахтит.

Проселочная дорога шла в карликовом соснячке – взрослые деревья давно вырубили. Парень остановил тачку и простер руку вперед:

– Оля, глянь на чудо.

Среди жиденьких, каких-то полупрозрачных елочек высилась зеленая трехметровая пирамида, расцвеченная собственными оттенками: темной зеленью старых веток и светло-зелеными лапками этого лета. Вырубщики дерево пощадили.

– Кипарис?

– Туя.

– Володя, я даже на самолете не летала.

Нелогичности ее фразы он не удивился. Ольга продолжала давно начатый разговор, который, похоже, не имеет конца и смысла. Чтобы отвлечь, он показал на полянку:

– На одном краю сидели девчата, на другом – парни.

– Как узнал?

– Там конфетные фантики, а вон там банки от пива.

– В поселковом ларьке и конфет приличных нет.

– Зато пиво всегда есть.

Он не понимал ее жалоб. Отстроили дом, из бруса и под шифером, мебель сменили, тридцать соток земли, яблоневый сад, парник… Где может быть лучше? И все еще впереди, потому что молодые.

– Володя, неужели тебя не тянет?

– Куда?

– Хотя бы в Турцию по туру.

– Знаешь, что мне сегодня приснилось? Береза.

– Чего ей сниться, коли в огороде растет?

– Приснилась береза весенняя, листочки только что появились, еще липкие.

Она смекнула, что Турцией мужа не прельстишь. В рекламе этих туров было, что сорняков в огороде. Виллы, пальмы, волны, яхты…

– Володь, есть острова не чета твоей березе.

– Например?

– Растут диковинные цветы. Крупные и красные, формы женских ягодиц.

От придушенного смешка он дернулся так, что лопата в тачке отозвалась звоном, правда, тоже придушенным. Володя понимал тоску молодой женщины по иной и красивой жизни – он не мог понять, как можно сравнивать березу с какими-то красными задоподобными цветами.

– Оля, осенью куплю машину, «Фиат-ритмо», модель старая, но на ходу.

– Хотя бы в город станем ездить, – примирилась она, чувствуя свой промах с цветами.

Мелколесье перешло в пустошь, заросшую вереском. Раньше здесь полно было маслят, а теперь почвенный слой, тонкий, как тетрадка, иссекли колеса частных автомобилей. Туристы, те, которые не поехали в Турцию, жгли здесь костры и пили водку. Пустошь с каждым годом чернела и потихоньку становилась местом, по которому отгулял пожар.

– Володя, в тебе есть хозяйственная жилка. В городе ты бы стал бизнесменом.

– Ты их видела, молодых бизнесменов?

– А что?

– Все как на подбор. Шеи толстые, щеки пухлые, крутозадые, не кулаки, а кулачищи…

– Потому что добро должно быть с кулаками.

Пустошь оборвалась. Ее рассек неглубокий карьер, похожий на овраг с плоским дном, по которому шла дорога. Здесь когда-то брали песок, но он кончился, перекрытый пластами супеси. В ней попадались крупные линды глины, за которой они и пришли с тачкой. Прежде чем копать, молодые супруги присели на обрыв.

– Володь, Таньку Животягину помнишь, телятницей работала?

– Которая в город переехала?

– Всего два года там живет, а уже процветает.

– Она же писала, что в морге скальпы снимает…

– Не в морге, а на киностудии, и не скальпы, а клипы снимает… Однокомнатную квартиру приобрела.

Заброшенный карьер походил на кусок пустыни. Что-то вроде барханов. Когда налетел ветерок, то пыльным столбам ничто не мешало свободно перемещаться от обрыва к обрыву. Самый высокий конус даже слегка курился мелкой песчаной фракцией. Но Ольга думала о своем.

– Володь, до нас даже городские приколы не доходят.

– Что за приколы?

– Та же мода…

– Я расскажу, как сейчас модно ходить в городе: он с бутылкой пива, она с обнаженным пупком. Эх, Оленька, ты только прислушайся…

– Ничего не слышу.

– Правильно, в городе звон да гром. А тут тишина хрустальная…

Они переглянулись: в хрустальной тишине что-то прозвучало. Но взгляды тут же отвели, решив, что в полях и лесах тайных звуков множество. Да и показаться могло.

Звук повторился. Теперь они вертели головами, пробуя определить, откуда он исходит. Ниоткуда. Вокруг ни одной живой души. Лес далековато, да и до вересковых зарослей сотня метров. Звук повторился.

– Володя, птица?

– Нет.

– Какой-нибудь грызун…

– Непохоже.

– Тогда что?

Опять. Глухой и тяжелый, словно кто-то невидимый хотел крикнуть и не мог. Оля схватила мужа за руку:

– Володя, земля дышит.

– А не стонет?

– Да, звуки из-под земли…

Он схватил лопату и начал спускаться в карьер. Жена шла за ним. Они двигались, медленно и высоко поднимая ноги, словно боялись провалиться. Желтая супесь была в мелкой ряби, как в игрушечных волнах, – здесь давно не ходили…

Звук другой, стукоподобный и далекий, их остановил. Володе показалось, что этот звук прилетел сверху, откуда они ушли. Но Ольга показала на высокий конус, от ветра курившийся пылью. Они подступили к нему осторожно, как к заминированному…

Внутри отчетливо звякнуло. Володя вонзил лопату в песок и начал его разгребать. Жена вскрикнула непроизвольно:

– Ой, не надо!

– Почему?

– Там сидит.

– Да кто?

– Покойник.

– И постукивает?

Минут через десять спорой работы лопата во что-то уперлась. Володя начал грести осторожнее, пока не расчистил крошечную твердую площадь. Под лопатой она росла: плоская, крепкая, блестящая.

– Да это автомобиль! – вскрикнула Оля.

Володя скинул с себя всю верхнюю одежду и принялся машину откапывать скоро, молча и терпеливо. Пока не высвободил одну дверцу. Он дернул за нее, отшатнулся от стона и крови, залившей переднее сиденье…

– Олька, будь здесь, а я побегу звонить.

– Не останусь!

– Почему?

– Боюсь.

– Тогда беги ты к соседу, у него машина. Нужно везти в больницу…

21

Лейтенант Палладьев в ресторане «Мираж» прописался. Он вновь дежурил в промежуточной комнатенке, стоял у кисейного полога и озирал столики. Вернее, следил за одним, не отрывая глаз. Там сидело, как обозначил лейтенант, живописное трио.

Мужчина с прямоугольной розовой бородой и в красном пиджаке, художник – его оперативник знал. Второй была женщина в длинном красном струящемся платье; ее лейтенант вроде бы не знал, но предполагал, кто это, – узкие глаза он все-таки высмотрел. Третьего человека не знал и никогда не видел: на темном лице ничего лишнего, даже необходимого – череп, обтянутый тонкой кожей, а на плечах цветастая шаль. Короче, негр.

Сегодня дежурить было неуютно, потому что вместо Инги работал официант, глядевший на оперативника с косым неодобрением. В конце концов официант не выдержал:

– Вообще-то стоять тут не имеете права.

– А кто дает это право?

– Директор ресторана.

– Я принесу санкцию районного прокурора.

– Мы не подчиняемся районному прокурору.

– А генеральному? – внушительно спросил Палладьев.

В ногах правды нет… Глупейшая пословица: как будто правда в том месте, на котором сидят. Лейтенант стеснялся воспользоваться стулом: что за наружка сидя? Майор Леденцов, похоже, в оперативниках ценил, главным образом, ноги. А вот следователь прокуратуры Рябинин, говорят, вывел математическую формулу, которая звучит примерно так: вероятность задержания злоумышленника прямо пропорциональна затраченному на обдумывание времени.

Ресторан пустовал, заняты лишь два столика, поэтому официант толокся рядом. Видимо, Палладьеву дежурить тут придется еще не раз. И он ради контакта примирительно спросил:

– Неужели работать тут интересно?

– Не всегда я был официантом, – буркнул парень и, помолчав, мысль развил: – Служил арт-менеджером в ночном клубе-ресторане.

– Чего же ушел?

– Караоке замучила: стоит очередь, поют, орут всю ночь…

– А здесь тихо, как на лекции.

– Вечером зашумят.

Лейтенант понимал, что работа официанта нелегкая, почти физическая. Но в голове не укладывалось, как это молодой плечистый парень разносит котлеты и забирает грязную посуду? Ему бы в милиции дежурить да по адресам бегать. Чтобы законтачить, Палладьев спросил почти дружески: