Текст книги "Искатель, 2005 №3"

Автор книги: Станислав Родионов

Соавторы: Анатолий Герасимов,Михаил Старчиков,Кирилл Берендеев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 9 страниц)

– Чего от меня надо?

– Повторите, что вчера говорили, – предложил я с некоторой опаской, потому что на официальных допросах люди непроизвольно зажимаются.

Он не зажался. Сказал, что в музее висит автопортрет Елизаветы Мониной, самобытной художницы, подписанный именем Анатолия Захаровича. Как и другие ее работы, которые называть не хочет, потому что он не стукач.

– Почему же Монина не выступает самостоятельно? – удивился я.

– Кому она известна? Таланту пробиться, что лбом расшибить ветровое стекло автомобиля. Знаете, сколько художников в нашем городе? Тысячи.

– Похоже, она и не пробовала…

– Девица с тараканом.

Я слышал выражение «тараканы в голове», но про одного таракана не понял. Поэтому уточнил:

– Вы говорите… образно?

– Да, про таракана.

– И что за таракан?

– Любовь к Анатолию.

Мне показалось диковатым, что человек искусства обзывает любовь тараканом, то есть каким-то психическим заскоком. Тем более в своей будущей книге одну из глав я отводил под любовь, правда, криминальную.

– Иннокентий, – назвал я художника по имени, как он представился в мастерской, – разве любовь… того… таракан?

– А вы заметили, что в любви женщины к мужчине есть что-то рабское?

Я заметил. В моих криминальных историях как раз рабская психология женщин и способствовала преступлениям. В историю любви следовало немного углубиться:

– Анатолий Захарович пил, ее работы выдавал за свои, бесталанный… А Монина от него без ума?

– Кто вам оказал, что Захарыч бесталанный?

– Вы, – удивился я.

– Когда?

– В мастерской говорили, что он всего лишь копиист…

– Выдающийся копиист!

– Разве слово «выдающийся» идет к копиям?

– А разве копия пустяк?

Мне всегда казалось, что копия есть нечто второсортное и ненастоящее. И дешевое, поскольку их можно изготовить сколько угодно. Но лицо Иннокентия протестующе побурело, а длинная тонкая шея стала походить на красную подпорку для светло-кудлатой головы.

– Следователь, в Москве есть официальный союз копиистов. Работают по классическим картинам, и эти копии очень дорогие. В Италии создана ассоциация, в которую вошли триста копиистов, а в городе Кремоне открыли картинную галерею фальшивых шедевров. В Сан-Себастьяне на узаконенные подделки выдаются сертификаты…

– Почему же люди гоняются за подлинниками? – перебил я.

– Вопрос психологический, – нехотя отозвался художник.

Затянул я разговор, хотя на языке трепыхались вопросы существенные, ради которых его и ждал. Задавал не спеша и по одному:

– Иннокентий, откуда вы узнали, что Анатолий Захарович продавал за рубеж копии, как подлинники?

– Информация носилась в воздухе.

– Откуда узнали, что Монина и жена выступали против этих махинаций?

– Из воздуха.

«Из воздуха» я понимал: слухи, которых не проверить и сочинителей не найти. Источник слухов он и сам не знал. Этим займется уголовный розыск. Но вот на следующий вопрос ответить он должен:

– Иннокентий, что Анатолий Захарович говорил о Мониной?

– Ничего не говорил.

– А о жене?

– Тоже ничего.

– Вы же друзья.

– Мы коллеги.

– И ни слова о них не сказал?

– Видите ли, я не пью.

И опять его ответ показался мне ясным, как та водка, которую он не пил. Не водил с Анатолием Захаровичем застолий и, значит, не имел задушевных бесед. Допрос не получался. И вот почему: все-таки допрос – это общение двух. Если один заледенел, как сосулька, то никакого контакта не выйдет. Я искал поворот в нашем разговоре. Художник сообщает лишь то, что знает наверняка. Слухи он называл слухами. Нам бы поменяться ролями…

– Иннокентий, о причинах смерти жены Анатолия Захаровича не знаете?

– Нет.

– Ко мне поступила информация, что она отравлена мужем. Но его в городе не было. Что вы думаете?

Иннокентий вдруг уставился в сейф, будто там было написано, что он думает. Я ждал. Художник ухмыльнулся как-то в мою сторону:

– Отравить можно и на расстоянии.

Я поверил сразу, потому что знал случай, когда человек надел рубашку и скончался. В суде тогда дело шло трудно, поскольку адвокат доказывал, что ткань рубашки еще на фабрике обрабатывалась соединениями ртути, пестицидами и красителями. Но художника я заверил:

– Это невозможно. Анатолий Захарович был от нее слишком далеко.

– А что она делала в мастерской?

– Что могла делать…

– По поручению Анатолия растирала краски.

– А они… ядовиты?

– Нет.

– Тогда это не версия.

– Краски не ядовиты. А если в них намешать каких-нибудь цианидов? – не то спросил, не то хохотнул Иннокентий.

В моей голове вспыхнула и тяжело осела мысль о предстоящей работе: долгой, нудной и противной. Новые допросы, экспертизы и, главное, эксгумация трупа жены Анатолия Захаровича.

33

У майора в кабинете стояла библиотечная тишина – лишь бумаги шелестели. Он готовил информационные материалы для Рябинина: предстояли запросы, экспертизы, исследования. Например, давал ли департамент культуры Анатолию Захаровичу право на реализацию антиквариата? Что такое «оценочная стоимость», кто ее делает, кто взимает, в какой сумме?.. Он узнал, что произведения искусства и старины можно вывозить бесплатно, если им меньше ста лет. Кстати, сколько лет пропавшему полотну Кандинского?

Леденцов удивился количеству зарубежных картинных заведений: «Сотби», «Кристи», «Метрополитен» в Нью-Йорке, музей Пола Гетти в Калифорнии, Центр Помпиду и музей «Орсэ» в Париже, галерея Тейт в Лондоне… «Кристи», «Мэнсон энд Интернэшнл», акционерное общество в Женеве, Риме… «Суотби энд Компани» в Лондоне на Нью-Бонд-стрит… А сколько частных коллекционеров, знаменитых, как кинозвезды? Миссис Лаллемор Мальстром из Стокгольма, княгиня Мари де Бройль из Парижа…

У майора рука устала выводить иностранные слова русскими буквами. Рука отдохнет, потому что звонил телефон. Леденцов откашлялся, чтобы рыкнуть на Палладьева, который исчез, как вор в розыске. Рык не пригодился.

– Майор Леденцов? – услышал он женский голос.

– Так точно.

– Директор музея. Есть новость. Правда, не совсем определенная…

– Определим, – заверил майор.

– С испорченной картиной работают реставраторы и эксперты. И представьте, нашли яркий опечаток пальца.

Усы были слишком малы, чтобы в них усмехнуться, – усики, поэтому Леденцов усмехнулся в трубку:

– Госпожа директор, наш криминалист нашел не один отпечаток, но они либо смазаны, либо принадлежат реставраторам.

– Где он их нашел?

– И на раме, и на холсте.

– Господин Леденцов, – обозвала и она его господином, – отпечаток пальца не на раме, и не на холсте.

– На стене?

– Не угадали.

– Тогда сдаюсь.

– Вообще-то на холсте, но под краской.

– Туману вы добавили.

– В одном месте краска положена в два слоя. При исследовании лазером на первом слое под вторым отпечаток и проступил.

– Чей же? – не мог понять Леденцов, как он попал под слой краски.

– Разумеется, того, кто писал картину.

Майор умолк, как заглох. Это копия, которую сделал талантливый копиист Анатолий Захарович. Значит, отпечаток его. Если так, то преступление будет раскрыто изящно, при помощи лазера, при помощи вещественного доказательства. Если только его отпечаток…

– Маргарита Николаевна, – мгновенно вспомнил он ее имя, – а подобные эпизоды в истории живописи бывали?

– Неоднократно. В Италии, в галерее Барберини на картине «Форнарина» нашли отпечатки пальцев Рафаэля. Рембрандт и Ван-Гог делать на полотне лицо помогали пальцами.

– Спасибо, Маргарита Николаевна. Сейчас к вам подъедет эксперт.

Майор не сомневался, что криминалисту снять отпечаток с картины удастся – он умел обрабатывать различные поверхности вплоть до шершавых и пористых, вплоть до тканей. И дактилоскопировать художника не надо, поскольку отпечатки его пальцев были сняты с того бокала, который Палладьев добыл в ресторане. Криминалист пообещал дать заключение к концу дня.

Майор потянулся натужно, разминая тело. Не привык он сидеть. Впрочем, век бы не сел за стол, если бы не бумаги. Приходилось отписываться, как обороняться. В обществе росла социальная злоба. Леденцов столкнулся с явлением, когда преступники отстаивали право на преступление. Политики, СМИ, юристы и деятели искусства твердили, что виновато общество, а не человек. Тогда «мент, за что?»

Леденцов позвонил в уголовный розыск аэропорта, который контачил с таможней:

– Гущин, что выяснил?

– Борис Тимофеевич, этот негр из Замбии.

– Есть о нем информация?

– Во-первых, он не дипломат, а студент. Во-вторых, летает почти ежемесячно.

– Куда летает?

– Куда теперь негры летают? В Париж.

– В контрабанде замечен?

– Нами не пойман, но по негласной информации знаем о двух нарушениях. Сперва вывез гравюры Дорэ…

– Подожди, вы же там просвечиваете?

– В папке, среди книг, а бумага однородна. Второй раз вывез икону семнадцатого века.

– Тут-то как зеванули?

– Он распилил ее на кубики, якобы детская игрушка.

Майор помолчал, обдумывая, как эту информацию превратить в доказательство. Путем допроса Гущина, оперативника? Который в суде станет ссылаться на «негласную информацию»?

– Леденцов, дело в другом, – замялся таможенник.

– В чем?

– Вчера он улетел.

– Куда?

– Куда улетают чернокожие? В Париж.

Майор едва удержался от крепких русских слов, поэтому трубку положил осторожно, точно она была стеклянной. Этот Гущин не виноват – виноват Рябинин, хотевший добиться ясности и четкой сопряженности всех деталей уголовного дела. Но этого не добиться ни при одном расследовании.

Леденцов ощутил голод, который от раздражения казался острее. На обед не сходил. Да и куда идти, если рядом с отделом милиции только фитобар. Он выдвинул ящик стола: ни бутерброда, ни хлеба. Впрочем, хлеб был, жидкий, полбаночки пива. Выпить он не успел…

Звонил телефон. Майор схватил трубку: не опять ли Гущин? Но голос эксперта-криминалиста, громкий и воспрявший, отчеканил:

– Есть, товарищ майор.

– Что?

– Отпечаток пальца на картине совпадает с отпечатком пальца художника. Полнейшая идентификация!

– Молодец. С меня бутылка хлеба.

– Какого хлеба, товарищ майор?

– Жидкого.

34

Одного за другим я допрашивал завсегдатаев клуба «Бум-Бараш». Какое там допрашивал – спрашивал. Пара вопросов, пара ответов. Меня удивляло… В клубах идет ночная жизнь, с десяти вечера до шести утра. Вход, выпивка, закуска, разные бильярды стоят денег.

Где их берут молодые люди? А ведь есть такие, которые ходят в подобные заведения почти ежедневно.

Впрочем, больше удивляло другое… Как же эти ребята потом учатся или работают? После ночного рейва и пива? Как слушают хорошую музыку, смотрят интересные спектакли, посещают музеи и читают умные книги? Или они обходятся футбольными матчами, дамскими детективами и кинопорнухой?

Мое сознание, ожидавшее очередного молодого рейвера, как-то не сразу переключилось на вошедшего, поскольку он был в годах, кряжист и с прямоугольной светло-палевой бородой.

– Анатолий Захарович? – удивился я.

– Как таковой, – подтвердил художник.

– Что вас привело?

– Хочу сообщить, что каждый вечер я принимаю три грамма амитала натрия, чтобы отключиться.

– Это вредно и опасно.

– Принимаю из-за вас, из-за той напраслины, которую вы мне шьете.

В моей голове бежала череда версий. Зачем он пришел? Сообщить какой-нибудь факт? Почувствовал опасность? Угрожать? Сделать чистосердечное признание? Разведать? Похоже, пришел нападать.

– Господин Рябинин, вы вообще не имеете права расследовать это дело.

– Почему же?

– Не разбираетесь в живописи. Вы гуашь от сангины не отличите, мольберт перепутаете со стиральной доской, натурщица для вас всего лишь баба…

– Анатолий Захарович, у меня есть эксперты, которые установили то, что вы подделывали…

Он не дал мне кончить фразу, возмущенно дернувшись торсом. Борода задрожала, глаза блеснули медным отсветом, красное лицо стало мокрым, словно кровь просочилась сквозь кожу. Я слегка отпрянул, хотя нас разделял стол.

– Рябинин, лезешь туда, где ни ухом, ни рылом? Великие художники делали копии своих картин, которые не отличить от подлинников. Подделки имеют право на жизнь. Во время второй мировой войны на рынках Осло появились поддельные картины Гейнсборо, Курбе и Тернера – писали местные безработные художники. Вы знаете, что есть сомнения в подлинности Моны Лизы: не моей, а той, настоящей? Музеи мира набиты подделками…

Его дыхание прервалось – от злобы. Но злость вонзилась и в меня. Наглость преступника особенно цинична. Захотелось его остановить резко и грубо. Не криком же? Ведь не допрос, хотя ему пора предъявлять обвинение и допрашивать в качестве обвиняемого.

– Анатолий Захарович, за что вы убили жену? – все-таки не выдержал я.

– Ха-ха!

– Нечего ответить?

– Она скончалась от желудочной инфекции.

– Ее отравили.

– Ваша очередная безумная версия?

– Анатолий Захарович, вы, наверное, не знаете, что многие яды сохраняются в теле очень долго?

– Где, где возьмете ее тело?

– Проведу эксгумацию.

– А я не дам согласия, ясно?

Выкапывать тело умершего человека нельзя без разрешения родственников. Умершего. А погибшего в результате уголовного преступления? Не за этим ли и пришел: пугнуть меня и расследование притормозить? Он вообще вел себя для убийцы нетипично. Например, почему…

– Анатолий Захарович, Елизавета Монина была вашей натурщицей. Почему же нет ни одной картины, где бы она позировала? Ни у вас в мастерской, ни в галерее музея?

– Писать ню я вообще не люблю. Обнаженное дамское тело возбуждает.

– Анатолий Захарович, а не потому ли, что Монина не была натурщицей?

– Иннокентий трепанулся? – почти беззлобно заключил художник.

Если Иннокентий трепанулся, то я сегодня разболтался. Точнее, пробалтывался. Выходило, что не я получал от него информацию, а он от меня. В допросе это допустимо, когда одни сведения как бы меняешь на другие. Тут на что выменял?

– Анатолий Захарович, так кто же Елизавета Монина?

– Какое это имеет значение, когда ее нет.

– Почему же вы о ней не беспокоитесь, не ищете?

– Искать ваша обязанность.

Наша. Но я повидал мужей, убивших своих жен. Они были нервны, суетливы и суперэмоциональны. Переживали свое горе уж слишком нарочито, и бывало, что им верили. Один супруг, задушивший жену, две недели с горя не ел – тошнило от вида пищи. Правда, имитация горя получалась тогда, когда убивали своими руками. По моей версии, бойфренда Мониной и ее саму художник загубил при помощи Нонки со товарищем. Поэтому он оставался спокоен. Ну, коли пошло в открытую, я рубанул:

– Парня в желтых подтяжках грохнули из ревности. А Монину-то за что?

Художник не взорвался, чего я ожидал, а выжал улыбку почти снисходительную:

– Рябинин, не боитесь попасть впросак, как тот следователь, который вел дело Ореста Кипренского?

– Художника позапрошлого века?

– Именно. Его тоже обвинили в убийстве натурщицы. Кипренский вынужден был покинуть Италию и вернуться на родину. Но клевета его преследовала и в России.

– А Кипренский не убивал?

– Убил его слуга Анжело.

К разговору я охладел – не из-за Кипренского. Из-за бессмысленности этой непроцессуальной встречи. Я не уличал, не приводил доказательств и, главное, не вел протокола. Поэтому спросил вроде бы о другом и как бы отстраняясь от его визита:

– Анатолий Захарович, не понимаю… Художник не без таланта, известный, все есть – и замешан в криминале. Вам денег не хватало?

– Денег всегда не хватает, – обронил он.

– Мне всегда казалось, что для человека искусства деньги не главное.

– Деньги – это право.

– Право блистать в ресторанах, на презентациях, в компаниях?

– В том числе.

Он встал и отошел к двери. Мне показалось, что там, у порога, его борода взметнулась дыбом. Голосом, тоже взметнувшимся, он изрек:

– Сергей Георгиевич, такого непрофессионализма я от вас не ожидал.

Если бы он меня обругал, даже бы обматерил, я бы лишь отмахнулся. Но упрек в профессиональном упущении всегда задевает. Поэтому спросил я с раздражением:

– Что еще выдумали?

– Сергей Георгиевич, Елизавета Монина вернулась.

– Где… она?

– Дома, в моей мастерской.

35

Часто удивляюсь: как мне удалось столько лет проработать следователем? При моем-то характере – при моей обидчивости, мнительности и ранимости? Следователь должен уметь сбрасывать неприятности одним движением бровей, потому что проколов на дню больше, чем горошин в стручке.

Я сидел понуро. Где и в чем я дал маху? Работал, как и положено, по выбранной версии. Но ведь любая версия – это упущенные другие версии.

Я считал, что художник организовал два убийства – Мониной и ее бывшего сожителя, человека в желтых подтяжках. Сделал это руками Нонки и Дохлого. Если Монина жива, то версия пошатнулась. Да и подозрение насчет отравления жены ослабло. Мотивы у художника были веские – боялся разоблачения, – но достаточные ли для столь тяжкого преступления, как убийство?

Вот работенка у меня: человек нашелся, жив, а я как в воду опущенный… Видите ли, моя версия не сработала.

Леденцов и Палладьев вошли в кабинет шумно, будто на улице маршировали и никак не могли остановиться. Я их остановил, предложив сесть. Майор улыбнулся самодовольно и разложил передо мной дактилоскопические таблицы. Я принялся изучать заключение эксперта. Оперативники выжидали, разумеется, с самодовольными выражениями лиц.

– О! – вырвалось у меня, если и не самодовольно, то довольно. – На картине, на первом слое краски, отпечаток пальца Анатолия Захаровича.

Если с убийствами еще надо думать, то от хищения картины ему не отвертеться. Впрочем, какое убийство, если Монина вернулась. Мою беспокойную мысль Леденцов засек:

– Теперь отыскать бы труп Мониной…

– Зачем же труп, когда можно живую.

– Живую… что? – не понял майор.

– Отыскать.

– Где?

– Я покажу.

Оперативники переглянулись. Видимо, хотели спросить, но я поднялся, потому что машина отдела уголовного розыска стояла под окном.

…Звонок я надавил почему-то с опаской. Дверь открыла девушка, которая сообщила сразу и коротко:

– Анатолия Захаровича нет.

– А где он?

– Ушел по делам.

– Пригласила бы, – посоветовал майор, оттесняя ее и как бы впуская нас.

– А вы кто? – вполголоса спросила она.

– Мы из милиции, – в полный голос рыкнул Леденцов.

В передней возникла молчаливая заминка. Три пары мужских глаз въедливо изучали девицу. Она не выдержала:

– В чем дело?

– А вы кто? – спросил я.

– Натурщица.

– Имя?

– Елизавета Монина.

– Ваши документы.

Она сходила в соседнюю комнату и принесла паспорт. Елизавета Монина… Ни подделки, ни подчисток. И Леденцов проверил. Впрочем, откуда взяться подделкам и подчисткам, если в лес она его не брала? Здесь лежал, в мастерской.

Я смотрел на девушку и в моем сознании шел сложный химический – или фотографический? – процесс. Портрет Мониной, который видел в музее, я примерял на лицо этой, живой, Мониной. Она? Конечно она. Те же брови – только нет над ними двух угловатых бороздок; те же серые глаза – только в их уголках пропали «гусиные лапки»; те же очертания губ – только разгладились морщинки в уголках рта; те же нависающие веки – только не придавали усталости… Она?

Я глянул на Палладьева. Казалось, оперативник проглотил что-то такое, когда нельзя шевельнуться. Леденцов его шевельнул:

– Ну?

– Это студентка из театрального института. Я докладывал: художник ее долго искал, а в буфете института вручил пачку денег.

– Так, подставная фигура, – сурово заключил Леденцов.

– Что же вы молчите? – упрекнул я девицу.

– Собирайся, милая. Поедешь с нами, – не дождался ее слов майор.

– Куда… поедем?

– Ясно, куда – в милицию.

Девушка сделала шаг назад, потом второй… Палладьев же сделал шаг вперед, заподозрив умысел к побегу. Но ее ноги наткнулись на стул, подкосились – она села и заплакала.

Мы, трое мужиков, запереминались – рыдала девчонка лет восемнадцати. Я положил руку на ее плечо:

– Пока еще ничего страшного не произошло.

– Я дура…

– Успокойся. Анатолий Захарович решил выдать тебя за Монину?

– Нет.

– А что же?

– Сыграть роль натурщицы Мониной. Пару дней.

– Где сыграть?

– Здесь, в мастерской, и везде…

– За деньги?

– Нет, обещал устроить на съемки фильма.

Видимо, она не знала, что играет роль убитой. Какая будущая актриса не будет согласна перевоплотиться? Да еще у художника, да еще за обещание кинороли?

– Кончай плакать, – велел я. – Сейчас поедем в прокуратуру. Там все расскажешь, я запишу.

– А потом?

– Пойдешь домой.

– Тут у меня одежда, сумка…

– Забери.

Она принялась сновать по мастерской. Мы ждали. Майор удивился вслух:

– Наивность. Неужели художник надеялся на очевидную туфту?

– Если бы Монина погибла, то на какое-то время подстава удалась, – мудро решил Палладьев.

– Братцы, гейшу и Дохлого-Сухого пора брать, – заключил я.

36

Пора брать… Звучит как взять конфетку из вазы. Следователь прокуратуры делает это просто: вызывает повесткой и в кабинете арестовывает. Но не таких, как Нонка с Дохлым. Их сперва надо отыскать.

Майор размышлял…

По месту прописки они, разумеется, не жили. Нонка числилась в общежитии какого-то строительного лицея, где ее никто не видел и ничего о ней не знал. Дохлый ночевал, главным образом, у любовниц, которых у него было немерено, и Нонку водил с собой.

Их пути оперативники прослеживали. Но теперь ситуация изменилась: нужна была конкретика. Где брать, когда, как, какими силами?.. Про силы майор думал не зря. Вроде бы, пустяк – девчонка да наркоман. Но девчонка умела завалить мужика, а у Дохлого имелось оружие. Пистолет, и нож-выкидуха, и, может быть, что-то еще. Главное, эта парочка была готова на все, почувствовав, что уголовный розыск взялся за дело.

Уже два дня опера метались по городу. Трудность была в том, что не хватало сотрудников. Следовало нагрянуть одновременно во все адреса и ни в коем случае не посещать их в порядке очередности. Поэтому информация бежала впереди оперативников: любовницы Дохлого предупреждали его по телефону, что, мол, были менты, ищут тебя.

На третий день отменный негласный агент – Леденцов не любил слова «стукач» – по кличке Даун, сообщил точный адрес очередной ночевки Дохлого. Майор решил, что при кадровом голоде жирновато бросать много сотрудников на задержание этой парочки. Но, учитывая содеянное ими, а также хитрость их руководителя, художника, поехал сам. Разумеется, прихватив Палладьева…

Многоэтажный кирпичный дом. Однокомнатная квартира на предпоследнем этаже. Сперва оперативники отыскали дворничиху, поскольку приятельница Дохлого дверь милиции могла не открыть. Дворничиха удивилась брезгливо:

– Шурку-то? Знаю. По-моему, она дома, гуляет с утра.

– С кем? – спросил майор.

– С каким-то гопником. Она их меняет, как пивные бутылки.

– Опишите его внешность.

– Неужели я разглядывала?

– Ну, что-нибудь характерное…

– С девкой он пришел.

– С какой?

– Не то китаянка, не то кореянка.

– Так, попрошу вас пойти с нами, позвонить в дверь, придумайте причину…

– Нет! – не дала она кончить фразу. – Вы уйдете, а Шурка на меня какого-нибудь бомжа натравит. Ментов привела…

– Ладно. Кто ее соседи?

– На площадке еще две квартиры. Из одной уехали в отпуск, из второй сейчас на работе, молодежь.

– А кто над Шуркой живет?

– Пенсионер.

Оперативники поднялись на предпоследний этаж и осмотрели лестничную площадку. Шуркина дверь обескуражила – металлическая. Ногой не вышибешь. Обычно у пропойц двери висят на ниточках.

– Позвонить? – спросил лейтенант.

– Только насторожишь, тут надо наверняка.

Наверняка – это спецназ, резка металла, или взрыв, или пожарная лестница и через окно, или с крыши, или из окна вышерасположенной квартиры… Шум и толпа на улице.

– Поднимемся к пенсионеру, – предложил Леденцов.

Задержания бывают разные, и одно на другое не похоже. Майор вспомнил последнее, когда по лесу бродил сбежавший рецидивист с автоматом. Группа захвата могла бы его взять, но ведь и он мог одного-двух полоснуть очередью. Леденцов два дня не брился, резиновые сапоги, ватник, кепка, корзина. Оперативница тоже в задрипанном прикиде и с корзиной – супружеская пара собирает грибы. Подстава настолько удалась, что когда они вышли на бандита, он у майора попросил закурить. Леденцов дал, заодно надев наручники.

Но бывают захваты и с жертвами…

Пенсионер, изучив удостоверение, не только впустил их в квартиру, но и проникся готовностью к помощи. И объяснил:

– Взорвет меня эта стерва.

– Почему? – удивился майор.

– Пьют на кухне, газ не закрывают. Дважды была утечка.

– Юрий Семенович, она в квартиру вас пустит?

– Да я даже с ней не разговариваю.

Оперативники прошли на кухню, где поведение майора Палладьеву показалось загадочным. Леденцов ногой потрогал плинтус, который болтался, словно был на одном гвоздике.

– Юрий Семенович, скоро отскочит…

– Это точно.

Майор носком пнул линолеум на полу.

– Истерт, даже порвался…

– Да, надо менять.

Майор попробовал ладонью разгладить бумажный горб на обоях.

– Того… коробятся.

– Надо поклеить новые.

Леденцов заглянул под раковину:

– О, тут пол прогнил.

– Ремонт нужен всему, – уже раздражаясь, буркнул пенсионер.

Лейтенанту пришла сумасшедшая мысль: майор хочет разобрать пол и спрыгнуть вниз, в Шуркину кухню. Эту мысль, как сумасшедшую, следовало отогнать, но майор ее укрепил, предложив хозяину квартиры:

– Юрий Семенович, ремонт нужен всему… Почему не делаете?

– Пенсия знаете какая?

– Мы вам поможем с ремонтом.

– Как?

– Завтра же придет бригада из жилконторы и все сделает.

Пенсионер смотрел на гостей, видимо, усомнившись, что они из милиции. Палладьев тоже хотел усомниться, но не знал, в чем. Он, привыкший схватывать мысль начальника с полувзгляда, сейчас не понимал цели разговора.

– Юрий Семенович, но есть условие, – добавил майор. – Вы сейчас пустите на пол воду.

– То есть… В каком смысле?

– В прямом.

– Какую воду? – зашел пенсионер с другой стороны.

– Обычную, из-под крана.

– Как же… кран не достает, – пенсионер тянул время, стараясь уловить смысл предложения.

– А шланг есть? – спросил майор.

Хозяин принес его из ванной. Леденцов тут же приладил шланг к крану, второй конец опустил за раковину и воду открыл. Брызнув, она хлынула ровной струей и побежала по полу.

– Да что вы делаете! – охнул старик.

Майор протянул ему бумажку:

– Вот мой телефон. Готовлю вашу кухню к ремонту. Воду без моей команды не отключайте.

Пенсионер начал панически собирать то, что лежало на полу: сумку, пакеты, какие-то бумажные рулончики… Вода журчала радостно, подкатываясь под паровую батарею.

– Пойдем, – велел майор Палладьеву, а за дверью спросил: – Ну, ты-то врубился?

– Не совсем, – признался лейтенант, хотя не врубился совсем.

– По шуму уловил, что гуляют на кухне. Телефона у них нет. Если с потолка начнется ливень, хозяйка побежит к верхнему соседу. Тут мы и войдем.

Лейтенант промолчал, найдя план оригинальным, но уж слишком. Залить нижнюю соседку, как суслика в норе… Материальный ущерб сразу двум квартирам… Но другая мысль, противостоящая, его укорила: материальный ущерб или жизнь двух сотрудников? Вооруженный рецидивист-убийца способен на все.

Оперативники спустились на нижнюю площадку и замерли. Им оставалось только вслушиваться. Шурка с гостями гуляла аккуратно. Ни криков, ни песен – лишь монотонный гул крепкого разговора.

Палладьев смотрел на майора, боясь упустить командный знак. Леденцову же пришла уже ненужная мысль: надо было бы привлечь спецназ. С другой стороны, Дохлый и девчонка, пусть даже вооружены, – неужели двум оперативникам их не взять?

За стеной глухо скрежетнуло. Видимо, двинули стулья. Затем отчетливый топот с кухни в переднюю. Беззвучная заминка и поворот замка. Леденцов извлек пистолет. Лейтенант потянулся за своим, но майор шепнул:

– Не надо, держи Шурку.

Дверь распахнулась. На лестничную площадку выскочила женщина, как крупная растрепанная птица: руки вразброс, волосы в разные стороны, халат полу-распахнут. Она крикнула куда-то вверх:

– Эй ты, пенсионная сволочь!

Лейтенант схватил ее в охапку, но в передней, куда вбежал майор, увидел Дохлого и Нонку. Палладьев выпустил Шурку и ринулся в переднюю на помощь.

Майор был уверен, что извлечь оружие он Дохлому не даст. Но тот, схватив Нонку за плечо, рывком бросил ее в глубину комнаты, куда прыгнул и сам. Они встали у окна, которое высветлило их отменно.

Леденцов на какой-то миг скосил глаза, чтобы убедиться, кто оказался рядом с ним – лейтенант или хозяйка квартиры; да и не скосил, а сдвинул криминальную пару куда-то на край обзора. Когда взгляд вернулся, то увиденное заставило руку дрогнуть и еще крепче сжать пистолет… Дохлый держал в руке гранату.

– Мент, дай уйти, а то сам зажмурюсь и тебя разнесу в клочья!

– А я не хочу в клочья, – испуганно бормотнула Нонка.

– Тебя, сявка, не спрашивают.

– А я уйду…

Она лишь успела сделать полушаг, как Дохлый хлестко обвил ее рукой и прижал к себе, как прибил. И в этой руке блеснул металл, нож, острие которого он прижал к горлу Нонки. От ужаса она задохнулась:

– Дохлый, выпусти…

Майор хотел сказать, но увиденное отшибло все слова… Чека из лимонки была выдернута и прижата: стоило Дохлому отпустить руку, как граната взорвется.

– Мент, уйди с дороги, а то лимонкой угощу.

– Дохлый, а я при чем? – крикнула Нонка.

У майора заломило виски. Что делать? На уговоры нет времени, да и бесполезно. Стрелять в руку с гранатой? Даже если попадешь, лимонку он выронит и взрыв неминуем. Стрелять в грудь – не промахнешься, но Дохлый рухнет и опять-таки взрыв. Майор понял, что пошел краткий отрезок особого времени – не физического, не астрономического и, может быть, даже не человеческого…

Майор вскинул руку и спустил курок…

Одновременно с выстрелом – не раньше ли? – Палладьев метнулся смерчем, поймал выпавшую из руки Дохлого гранату, добежал до ванной, швырнул ее туда, прикрыл дверь и распластался на полу. Все-таки сорванной дверью его по спине припечатало…

Нонка стояла там же, у окна, в позе, словно ее оглушило взрывом. У ног бездыханно лежал Дохлый с аккуратной дырочкой посреди лба…

Понаехало народу много и разного, поскольку была пущена информация о террористическом акте. Рябинин, кончив писать протокол осмотра, спросил майора:

– Как же это вышло?

– Сам удивляюсь, что сумел попасть аккуратно.

– Лейтенант, как все-таки?

– Решил майору помочь.

– Ребята, я не о том. Как вы бессловесно и в секунду достигли синхронности действий? Без нее погибли бы.

37

Я не знал, что взгляд зависит от размера глаз: похоже, узкие этот взгляд уплотняют до лазерных лучиков. Она меня изучала, но это не ее, а моя работа – изучать человека на допросе.

– Будете записывать? – спросила Нонка.

– Буду.

– Давайте сама напишу.

– Что напишешь?

– Добровольную исповедь девушки, сбившейся с пути.

– Спасибо, но мне нужен протокол допроса.

Гейша, Нонка, Нонка-экстремалка… В камере изолятора временного содержания она просидела всего одну ночь, а на лицо и одежду легла незримая тюремная печать. Как бы пропал экстремализм вместе с гейшизмом. Лишь узкие глаза.