Текст книги "Искатель, 2005 №3"

Автор книги: Станислав Родионов

Соавторы: Анатолий Герасимов,Михаил Старчиков,Кирилл Берендеев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 9 страниц)

– Сергей Георгиевич, а чего вы так запали на мою натурщицу?

– Еще в музее вам сказал, что меня поразил ее мученический взгляд.

– Это не ее взгляд, а мой талант.

– Вот и хотелось бы сравнить.

Я ведь пришел сюда за информацией: что за картина про Садко и подводного царя, могли быть к ней эскизы и Репин не японец ли? Глаза художника красновато блеснули.

– Если через неделю не явится, приму меры.

– Какие?

– Вы же юрист… Где найти частного детектива?

– Анатолий Захарович, моя помощь не устроит?

– Вы же не частный детектив.

– Нет, я следователь прокуратуры.

11

У майора был жизненно полезный принцип: если можно двигаться, двигайся. Поэтому меж окном и сейфом угрюмо тяжелела двухпудовая гиря, дожидаясь, пока ее двинут. То есть выжмут. Майор хватал ее, стоило кабинету опустеть, но оперативники в нем толпились постоянно.

О принципах: в юности их было много, но с годами они тускнели и выходили из употребления, как поношенные костюмы. Гирю жал множество раз, а теперь вроде бы надоело; раньше утренний душ принимал ледяной, а теперь слегка подпускал воды горячей; раньше перед работой съедал миску каши, а теперь тарелочку…

Сработала внутренняя связь. Угрюмо-приказной голос сообщил:

– Леденцов, из музея звонили…

Майор не отозвался, потому что дел по его линии в музее быть не должно. В голосе звонившего угрюмости прибыло:

– Чего молчишь?

– Товарищ полковник, неужели в музее труп?

– Картину украли.

– Я же курирую убойную группу…

– Леденцов, врубись. Общероссийский музей, картина известная всему миру, стоимостью в миллионы долларов… И я пошлю на происшествие рядового опера?

– А двенадцатый отдел ГУВД, антикварный?

– Само собой. Но территория-то наша.

– Еду, товарищ полковник.

Картины и антиквариат стали дороже валюты. Чаще воруют у частных коллекционеров, но стали покушаться и на музеи. Не так давно похитили две картины Василия Перова. Майор не помнил, нашли их или еще нет: занимался двенадцатый отдел ГУВД и прокуратура города.

В музеях Леденцова прежде всего удивляли не картины и скульптуры, а тишина. Есть же места в городе, где люди работают спокойно… В кабинете директора музея стояли цветы и пахло кофе.

– Покажите, где висела картина.

Директор, изящная женщина в прямоугольных очках, повела майора в зал, как она сказала, русского авангарда. Пока шли, она горестно поделилась:

– У нас почти двести тысяч единиц хранения.

Майор понял: мол, не уследишь. И он поддакнул:

– Две единицы хранения и то не уберегут.

– Где? – удивилась она.

– Частники. Три года назад у пенсионера увели картину «Провинция» Кустодиева, «Девочка в саду» Борисова-Мусатова и что-то Коровина. Ущерб под четырнадцать миллионов.

Зал русского авангарда показался Леденцову веселым и даже легкомысленным. Не то что суровые лица и темные краски полотен прошлых веков.

Прогал от украденной картины в глаза не бросался – кусок пустой стены. Если бы не деревянная рейка да свисавший шнурок. И майор спросил:

– Картина небольшая?

– По-моему, семьдесят на девяносто.

– Кто автор?

– «Натюрморт» Кандинского, 1918 год. Музей приобрел ее у бывшего ученика Филонова. Правда, наш атрибутор говорит, что авторство предположительное.

– Значит, картина дешевая?

– Что вы! Не один миллион долларов по ценам зарубежных аукционов. Справку я составлю.

Следователь Рябинин говорит: место преступления, что распахнутая книга – только надо уметь читать. На блестком полу ни соринки, на стене ни царапины… Что тут делать эксперту-криминалисту? Искать отпечатки пальцев на витом шнурке? Под силу ли криминалистике обнаружить их без четкой поверхности? И майор задал стандартный вопрос:

– Кто первый обнаружил пропажу?

– Как понять ваш вопрос?

– Что же тут непонятного? – удивился Леденцов. – Кто первый увидел эту пустоту?

– Никто.

– А вот как понять ваш ответ? От кого вы узнали о краже?

В стеклах ее очков плясали какие-то цветные шарики, словно перескочившие с ближайшей картины. Чего она не понимает? Испугалась? Но ведь еще не допрос.

– Видите ли, картина уже неделю здесь не висела.

– А где она висела?

– Лежала в реставрации.

Майора раздражали люди, которые выдают информацию мелкими порциями, словно крошат хлеб. Потому что не понимают конечной цели разговора, но эта образованная женщина знала цель, очевидную, как день за окном. Она спохватилась:

– Дело в том, что раму картины кто-то повредил. Испачкал чем-то синим и въевшимся. Пришлось отправить в реставрационную мастерскую.

– А там кто первый обнаружил пропажу?

– Я.

– А почему вы нервничаете?

– Как же… Картина больше недели пролежала без дела. Не найти специалиста.

Нервозность свидетеля частенько ставила в тупик. Поди догадайся, чего он волнуется – человека убил или утюг не выключил? Директора, видимо, беспокоили административные упущения. Но майора дергало иное:

– Расскажите подробнее.

– Я пришла в мастерскую первая. Картины на столе не было.

Кажется, появилось место происшествия, годное для осмотра и работы криминалиста. Майор оживился:

– В каком состоянии была дверь?

– Замок без всяких повреждений.

– Полагаете, вор подобрал ключи?

По лицу директрисы майор понял, что эту версию она не разделяет. А какую? Ключи были не у одного человека?

– Днем в мастерскую свободный доступ.

– Как понимать «свободный доступ»?

– Не закрываем на замок. Реставраторы работают.

Нанятые женщины и студенты убирают помещения, вытирают пыль…

– Их много?

– Да, надо глянуть в списки.

Ночью мастерская на замке, а музей на сигнализации и под вневедомственной охраной. Нет места происшествия, нет отпечатков пальцев, потому что картину унесли днем. Небольшая, без рамы. Скорее, кто-то из посещавших реставрационную.

Приехали опера из антикварного отдела ГУВД. Директриса спросила:

– Картину найдете?

– Зря вы придумали реставрацию, – высказался майор.

– Рама же измазана…

– А без рамы.

– Не понимаю…

– Рамы слишком пышные, в золоте. Отвлекает внимание от живописи.

12

Меня числят в старомодных не из-за возраста. Я, к примеру, не люблю карьеристов. Нынче же карьеризм в почете. Теперь учат не трудиться, не работать, не быть счастливым от любимого дела, а учат делать карьеру. Я мог бы порассказать о поломанных жизнях ради очередной ступеньки на бесконечной лестнице материально-административного успеха. Да, я бы мог порассказать о кровавых преступлениях ради карьеры…

Все это секундно промелькнуло в голове, стоило услышать в трубке голос прокурора. В нем была далекая просительная нотка, несвойственная ему:

– Сергей Георгиевич, звонили из центральной прокуратуры, интересовались вами.

– С какой стати? – удивился я.

– Спрашивали про здоровье, – полухихикнул он.

– Здоровье неважно.

– Что такое?

– Душа болит.

– Что-нибудь дома?

– В стране, Юрий Александрович. Преступность растет, а мы не боремся.

Он не возразил, но его раздражение струилось по проводам. Прокурор считал, что преступность мы успешно одолеваем. Голос его изменился, став официальным:

– Сергей Георгиевич, из Музея украдено полотно Кандинского. Вы знаете, что с кадрами напряженка. А здесь нужен опытный следователь.

– Юрий Александрович, – поспешил я перебить. – У меня свои дела в сейфе не помещаются…

– Ваше имя назвал прокурор города, – поспешил и он пресечь мои возражения. – ГУВД, антикварный отдел, следственное управление помогут.

И прокурор отключился. Он мог бы черкнуть резолюцию и передать дело через секретаря. Но ведь я бы пришел разбираться: например, преступление не нашей подследственности… Опять-таки о карьеризме. Прокурор заинтересован, чтобы следователь взялся за расследование с огоньком. Тем более за дело, которое на контроле у прокурора города. Тут есть где себя показать. Но Юрий Александрович не знал, чем пре-льстить следователя, то есть меня, который не раз отказывался от перехода в центральный аппарат и от должности прокурора района. Меня интересовали не громкие дела, а психологически сложные.

Дверь моего кабинета открылась с той силой, с которой ее распахивали оперативники, вводя задержанного. Но вошла женщина в черной куртке и с черной сумкой на плече. Волосы и глаза были, естественно, черные. Сумка удивляла – кожаный чемодан на ремне. Что в ней – пишущая машинка? Мое неприветливое лицо даму не остановило:

– Сергей Георгиевич, пришла за советами.

– Их много?

Она достала блокнот, чтобы посчитать:

– Можно выразиться, что вина преступника была доказана только на девяносто процентов?

– Нельзя.

– Почему?

– Значит, вообще не доказана.

– А можно сказать, что расследование уголовного дела похоже на охоту за зверем?

– Можно.

– Да, это образно.

– Можно, но не нужно.

Обозреватель криминального еженедельника Антонина Борисовна была для меня символом чего-то среднестатистического. Среднего возраста, среднего роста и, по-моему, средних способностей. Она усмехнулась обидчиво:

– Сергей Георгиевич, вы не любите журналистов.

– Не люблю журналистов сюсюкающих.

– Имеете в виду мою последнюю статью?

– Именно. Преступник отбыл наказание… И вы захлебываетесь от жалости к нему в заботах. Мол, обиженный. А ведь он перед людьми виноват.

– Но интервью же с ним удалось?

– Антонина Борисовна, извините, я за это интервью из еженедельника вас бы уволил.

Она, привыкшая к почтению – как же, четвертая власть, – обидчиво умолкла. Кроме законодательной, исполнительной, судебной и СМИ, есть и пятая – мафиозная.

– Сергей Георгиевич, что же вам не понравилось в интервью?

– Дословная запись слов рецидивиста. Видите ли, следователь его бил, суд дал срок ни за что, преступления он не совершал, отсидел напрасно… А вы его слова проверили?

– Интервью, без комментариев.

– О читателе подумали? Он же печатному слову рецидивиста поверит. Вот, мол, опять тридцать седьмой год. А вы знаете, что во время ареста этот тип пытался швырнуть гранату, да не простую.

– А какую же?

– Начиненную цианистым калием, все живое погибло бы.

Не знаю, как насчет цианистого калия, но в кабинете атмосфера меркла. Воздух как бы голубел. Я огляделся – из сумки газетчицы валил дымок. Спохватившись, она выдернула оттуда руку с раскуренной сигаретой. Наверное, прожгла очередное интервью с убийцей или статью о маньяке, который душил женщин, потому что они его не любили.

Боевая журналистка слегка обмякла. И я упрекнул себя в нелогичности: пишут потому, что люди читают. Пробуя как-то сгладить свою резкость, я попытался отойти от родной горячей тематики:

– Антонина Борисовна, вот потеет где-нибудь в США шахтер или вкалывает фермер… И никто про них не знает. А о бандитах Бонни и Клайде снято шесть фильмов и написаны десятки книг. Почему, а?

Журналистка курила молча. Обиделась. Да и не было у нее ответа, как его не было и у меня: почему люди смотрят кровавые сериалы и читают пошлые книги.

– Антонина Борисовна, пришли ко мне по делу?

– Да, вы будете расследовать кражу полотна Кандинского…

– Откуда знаете?

– В музее сказали.

– Но почему расследовать буду именно я?

– Узнала в милиции, что дело передали в прокуратуру.

– Да, в центральную.

– Там сказали, что оно направлено сюда, в район. А кому здесь расследовать кроме вас, Сергей Георгиевич?

И эти слова, и выжатая улыбка значили только одно: информацию по делу давать ей первой. Я не карьерист, но слова газетчицы щекотали. Но она раскочегарила вторую сигарету: значит, пришла надолго. Время журналистки и мое не совпадало: что для нее одно интервью, то для меня пять допросов. Спасла пожилая женщина, заглянувшая в кабинет. Я торопливо ее пригласил. Антонина Борисовна откланялась.

– Была у помощника прокурора. Он послал к следователю, – объяснила женщина.

Через десять минут пойдут люди по повесткам, а мне придется выслушивать что-нибудь про квартирные дрязги или про пьющего зятя.

– Слушаю, – вздохнул я.

– Мою дочку Людмилу изнасиловали…

Ее история показалась непонятно-невероятной. Вникать я не стал.

– Гражданка, пусть придет сама дочка.

– Она не хочет.

– А уголовное дело по изнасилованию возбуждается только по заявлению потерпевшей.

Ответ я дал грамотный. Позже, когда женщина ушла, подумал запоздало: а если дочку запугали, стесняется, не хочет огласки?.. Но без ее информации не помочь.

Граждане со вкусом костерят ментов и следователей, а дать показания их не дозовешься.

13

Замуж надо выходить до тридцати. Инну не так тревожил собственный возраст – двадцать восемь, – как пример ее подружек. Особенно двух, современных и продвинутых. Девчонки прибегли к Интернету. Результат: одна вышла замуж за пивного бизнесмена из Германии, вторая – за сына песков, богатого бедуина.

Страстной Инна себя не считала. Но жизнь в стране стала какой-то сексуальной. Песни, реклама, книги, фильмы – все о сексе. У шестнадцатилетних девчонок завелись бойфренды. Говорят, есть срочная сексуальная помощь. А телевидение к полуночи вообще гонит порнуху, как якобы художественные фильмы.

Но вечера, ночи… Квартира в старинном доме со звуконепроницаемыми стенами. Какая-то пенсионная тишина. Телевизор – единственное живое существо.

Есть Интернет. Искать друга при помощи электронных средств информации? Как-то не по-людски. Инна понимала, что это не хуже, чем познакомиться на дискотеке. Но муж по Интернету? Отдавало пробирками, что-то вроде знаменитой овечки Долли.

Инна начала просматривать газеты с брачными объявлениями. Не электроника. Все-таки стыдуха объявлять всему городу свой вес и размер бюста.

И тогда она наткнулась в рубрике знакомств на строчки «Молодой энергичный человек, переполненный спермой, желает познакомиться…». Инна поняла, что вступает в область, где такие понятия, как «девичий стыд», кажутся смешными.

Этот переполненный дурак ей не нужен. Она сочинила объявление краткое и строгое, сообщив о себе лишь возраст и образование. «Хочет познакомиться с истинным мужчиной для серьезных, долговременных отношений…» И номер телефона. Оставалось ждать.

Теперь у Инны возникло ощущение, что на улицу она выходит не совсем одетая. Если встречный парень бросал на нее любопытствующий взгляд, то она ускоряла шаг. Ей казалось, что в городе все знают о ее объявлении…

Через два дня она купила газету. Вот: «Хочет познакомиться с истинным мужчиной…» Оставалось ждать. При каждом телефонном звонке Инна вскидывалась, как вспугнутая птица. И, как назло, телефон забарахлил: звонил, смолкал, не отзывался… В трубке что-то хрипело и гудело. То ли аппарат, то ли на станции.

Лишь поздним вечером прорвался деловитый женский голос:

– Алло-алло, вы Инна?

– Да.

– На связи Мурманск. С вами будет говорить Сорокин, капитан сейнера…

И длинная пауза, заполненная шумами. Инна вежливо ждала: некому было сказать, что в Мурманске у нее знакомых нет. Тем более капитанов сейнера. Наконец хрипловатый мужской голос словно прочистил линию:

– Здравствуй, дорогая!

– Кто это?

– Капитан Вадим Сорокин.

– Разве мы знакомы?

– Нет, но будем.

– Не понимаю…

– Дорогая, прочел твое объявление в газете.

– Но я не давала в Мурманск.

– Дорогая, есть авиация. Приятель мне газету доставил.

Инна молчала. Ей не понравились разухабистый тон и эта «дорогая». Ну да, она же вроде просительницы, вернее, предлагает себя. Что-то вроде проститутки. Капитан паузу не додержал:

– Дорогая, надо встретиться.

– Сразу?

– А что тянуть!

– Мы же ничего друг о друге не знаем. Хотя бы обменяться письмами, фотографиями…

– Я о тебе знаю главное.

– Откуда?

– Из твоего объявления. Молодая, двадцать восемь лет. С образованием. Тебе нужен не просто мужчина, а истинный мужчина. Значит, ты не дура. И нужен не только для секса, а для серьезных отношений. И не на месяц или на год, а для долговременных. Верно?

– Да, так. Ну а про вас?

– Дорогая, я буду звонить ежедневно. В это же время. Твоих домашних не разбужу?

– Живу одна.

– Тогда до завтра, дорогая.

Теперь «дорогая» прозвучало мягче, без голосового напора. Инна села на диван, словно ослабела. Ослабеешь… Капитан из Мурманска. Внешностью не интересуется. Надо пошутить, что горбатая или кривоватая. Завтра, когда позвонит, если только позвонит. Его внешность Инну мало интересовала: для мужчины не внешность главное, а здоровье. Дохлых в капитаны не берут…

И этот вечер, и следующий день Инна провела в непонятном состоянии – словно выпила бокал шампанского. Она заметила, что шевелит губами, сочиняя те вопросы, которые надо задать. Их множество, но главных три: сколько ему лет, почему не женат и не пьет ли. Все-таки моряк.

Инне показалось, что она и на работу не ходила. В оговоренное время сидела у телефона, удерживая зуд в ногах. Почему в ногах, разве ей куда-то бежать?..

Напористый и веселый голос сообщил из трубки:

– Здравствуй, дорогая! Говорит Мурманск.

– Здравствуйте, Вадим, – удивилась Инна собственному радостному тону.

– Согласен дать интервью о себе.

– Возраст?

– Сорок.

– Вадим, извините за вопрос, но общероссийская проблема…

– Смелее!

– Не пьешь? – перешла она на «ты».

– На сейнере «сухой закон». А на берегу лишь по праздникам и по радостным дням.

Инна помялась. Зря спросила про пьянство: из-за хриплого голоса, но ведь моряк, ветра и воды. Да и хрипотца у него звонкая. Следующий вопрос, может быть, главный:

– Женат был?

– Развелись пять лет назад.

Она и не сомневалась, что мужчина сорока лет женатым побывал. Главным оказался следующий вопрос:

– Вадим, трудно представить, чтобы здоровый мужчина в цветущем возрасте не мог найти подругу…

– Уже нашел.

– Я серьезно…

– Дорогая, хочешь сказать, что только мужик с изъяном станет искать жену по объявлению?

– Столько одиноких женщин…

– Дорогая, а ты бы меня спросила, почему разошелся с женой.

– И почему?

– Я матрос, ухожу в море не на день и не на неделю. Какая жена выдержит? Моя не выдержала.

– Вадим, прости…

– Ладно, до завтра.

Неужели обиделся? Инна моряков считала людьми крепкими и даже грубыми. Ранимый матрос? Она виновата, заподозрив его в каком-то физическом недостатке. А вдруг больше не позвонит? Ведь других звонков не было…

Но на следующий день, минута в минуту, видимо, по какому-то морскому хронометру Инна услышала из трубки: «Здравствуй, дорогая!» Ни тени обиды. Она вздохнула радостно. Не дождавшись ее слов, Вадим озадачил:

– Дорогая, тебе не кажется, что ты занимаешься сексом по телефону?

– Разве?

– Не пора ли сблизиться?

– Как?

– Путем через железную дорогу.

– Не понимаю…

– Мой сейнер встал на ремонт, а я в отпуске. Ну, прикинь!

– В смысле…

– Да, в этом. В понедельник встречай мурманский поезд.

– Как я тебя узнаю? – вырвалось у нее.

– А сердце на что? Подскажет. Стой в зале ожидания под часами и никуда не отходи.

И разговор оборвался. Или сердце оборвалось? До понедельника время есть, но и дел возникло множество. Сперва Инна прилипла к телефону и выяснила, когда прибывает мурманский поезд. А потом пошли нервным косяком вопросы…

Встречают ли мужчин, да еще незнакомых, с букетом цветов? Целуют ли их, незнакомых? Везут ли их с вокзала сразу домой? Угощают кофе или готовят обед? Прилично ли купить бутылку водки? А что надеть? А сходить к парикмахеру?..

14

Удивляюсь своей памяти – плохая. Пока не касается уголовных дел. Ведь помню все крупные преступления, многих обвиняемых, ярких свидетелей и выезды на места происшествий. Сейчас допрашиваю десяток человек по разным делам, по двум сложным: взрыв в клубе и хищение картины. Ни секретаря у меня, ни компьютера – все держу в голове. Да и не стал бы во время допроса тыркаться в компьютер и нарушать контакт с человеком.

Кража полотна Кандинского вызвала шумный интерес – убийства так не будоражили. Информацию дало телевидение и все газеты. Звонили мне постоянно из Центральной прокуратуры, из Союза художников, коллекционеры, из музеев страны, даже из-за границы. Отвечать пока было нечего. Дело не в тайне следствия, а не было ни зацепок, ни намеков. Я уже допросил всех причастных лиц: реставраторов, смотрителей залов, охранников, уборщиков… Администрацию музея, искусствоведов, художников-копиистов…

И никак не распутать с уборщиками, поскольку временных оформляли кое-как. Например, по ведомостям проходит один человек, а работает десять студентов – деньги потом делят на всех.

Я набрал книг и справочников по искусству. Найду ли что-нибудь полезное и когда их прочту? На расследование мне отпущено всего два месяца. И тогда вспомнился художник, специалист, отменный советчик…

Он встретил меня… Точнее, полу-встретил, полуоткрыв дверь и как бы полу-впустив.

– Анатолий Захарович, заняты?

– Нет.

– Не рады моему визиту?

– Визит кого, следователя прокуратуры?

В прошлый же раз я обозначил свою должность. Ну и что? Обывательская неприязнь к органам правопорядка?

– Анатолий Захарович, не любите следователей?

– Когда приходят не по служебным делам.

– А я, думаете, по служебным?

– Картину-то в музее украли…

– Анатолий Захарович, вы несправедливы: я познакомился с вами в музее и заходил еще до хищения картины.

Он что-то промычал, давая мне проход. Я же поймал себя на маленькой лжи, вернее, на недоговоренности. Пришел ведь советоваться именно насчет картины, о чем надо сказать прямо. Но художник, проведя меня в гостиничную комнатенку, не то удивился, не то возмутился:

– СМИ раскудахтались… Картину украли… Да в двадцатом веке похищено и не найдено более ста тысяч художественных раритетов. В США даже издан «Каталог украденных произведений искусства».

– Кандинский все-таки.

– Кандинский? В 1911 году украли самую знаменитую и самую дорогую картину в мире: «Мона Лиза» Леонардо да Винчи. И она два года пролежала у похитителя под кроватью среди обуви.

– Как же его поймали? – сработал во мне следователь.

– Вора схватили, когда он надумал продать картину директору галереи «Уффици». Сергей Георгиевич, что там музеи… Воруют у живых людей: к талантливому белорусскому Александру Исачеву ворвались домой в масках и забрали несколько картин стоимостью более 20 тысяч долларов каждая. Одну, «Благословение хлеба и вина», я видел.

Он разволновался сильнее меня, того, который вел следствие. Художник, натура творческая. Или же корпоративная обида, поскольку задета честь всего цеха. Он не пил и меня не угощал, но воздух был насыщен коньячными парами. Может, запах лака и дерева?

– Анатолий Захарович, каковы у похитителя шансы на продажу картины? Ваше мнение как специалиста.

– Специалиста по кражам? – глухо спросил он откуда-то из-под бороды.

– Художника, знавшего цену полотен…

– Чем дешевле картина, тем меньше шансов на ее возвращение. Легче сбыть. Ценную картину ведь не выставишь.

– А Кандинский?

– Могут найти коллекционера, могут отправить за рубеж, могут держать у себя и взять под нее большой кредит…

Его прямоугольно-розоватая борода невероятно взлохматилась, закрыв рот и, похоже, доставая до комковатого носа. Не то он злился, не то нервничал. Я допустил ошибку, сообщив, где работаю: узнав мою должность, люди частенько замыкались. Не преступники, честные, даже знакомые.

Я огляделся. Запах дерева и лака. Мне чего-то не хватало. Заноза… Подсознательная мысль. Может ли мысль быть подсознательной? Может. Я вдруг понял, что пришел к художнику не за советом об украденной картине.

– Анатолий Захарович, Мона Лиза пришла?

Он скривился, по крайней мере, борода съехала набок. Голос опал, словно художник ушел в другую комнату:

– Нет, не вернулась.

– А вы ее искали?

– Знакомых обзвонил, больницы… Исчезла бесследно.

– Бесследно не исчезают.

– Как не исчезают, если Лиза исчезла?

– Но не бесследно.

– Что имеете в виду?

– Следов через милицию вы же не поискали.

Но я имел в виду другое: женщина ушла из дому безо всякой одежды. Без сумочки. И я не удержался от вопроса прямого:

– Сбежала босиком?

– В сапогах.

– Значит, уходила при вас?

– Без меня, но нет резиновых сапог и дождевика.

– Куда же одна, в сапогах?

Он словно прильнул ко мне – борода щекотнула мою щеку. Комковатый нос раздувался, отчего стал еще комковатее – художник задышал тяжко. Уж не вознамерился ли он меня поднять?

– Сергей Георгиевич, Лизетта погибла.

– В переносном смысле: погибла для вас?

– Ее нет в живых!

– Яснее, пожалуйста.

– Она обожает природу. Если взяла сапоги, то пошла в лес.

– И там погибла? – усмешку я сдержал, зная наши леса, походившие на парки.

– Сергей Георгиевич, дело в том, что Лиза месяц назад сделала аборт.

– И что?

– Но ведь это убийство: плод улыбается, все слышит, издает звуки… Живая душа.

Еще раз спросить «и что?» не хотелось. Наверное, выгляжу туповато. Но я не понимал. Допустим, он беспокоился о здоровье Мониной, но тогда при чем улыбки плода и живая душа? Или художник сегодня хватил коньяка больше нормы? Нет, не хватил, потому что недоумение на моем лице засек:

– Сергей Георгиевич, не понимаете?

– Не врубаюсь.

– По народным поверьям, женщине, сделавшей аборт, в лес ходить запрещено – нечистая задушит.

– Ерунда.

– А почему же за рубежом плод хоронят и даже отпевают в церкви?

Наша беседа ушла не только от хищения картин, но и от исчезновения Мониной. Я посоветовал ему сделать официальное заявление в милицию, он пообещал составить мне список всех коллекционеров города. Уже у двери Анатолий Захарович спросил:

– Кражу Кандинского расследует прокуратура какого района?

– Нашего.

– Если не секрет, кто следователь?

– Я.

15

В понедельник Инна не пошла на работу и за полчаса до прибытия мурманского поезда стояла под табло, игравшим зелеными огоньками цифр и букв. Часы, расписание поездов, их уход и приход… Она давно не была на вокзале и удивилась многолюдности.

Входные двери в зал ожидания постоянно распахнуты. Неиссякаемый поток пассажиров, вроде бы не связанный с прибытием поездов. Неужели приходят каждые полчаса?

До мурманского осталось пятнадцать минут.

В руке Инна держала газету, тот еженедельник, в котором было ее объявление. Опознавательный знак. Ни к чему он, ее легко узнать: Инна физически чувствовала, что ожидание легло на лицо, словно его стянула фальшивая резиновая маска. Женщина, ожидающая незнакомого мужчину.

Мурманский поезд пришел – по времени он должен прийти…

Инна подалась вперед, навстречу. Поток людей, вереница чемоданов и сумок. Лица веселые, сумки набитые. Прошла группа моряков, но военных. Инна шевелила губами, мысленно повторяя те придуманные слова, которые она скажет. Прошло минут десять… Конечно, Вадим пропустит бурливую спешащую толпу. Которая текла и текла. Инна глянула на часы – прошло уже двадцать минут.

Не крыша рухнула и не пол провалился. Перед ней мгновенно вырос штабель… нет, не чемоданов, а каких-то емкостей на колесиках. Что-то вроде прямоугольных сундуков. На вид неподъемных, но женщины их поднимали и перетаскивали. Инна догадалась – «челноки». Но их товар загородил ее, как замуровал. Пришлось отойти.

Легкое беспокойство, похожее на знобливый сквознячок, задело ее. Прошло сорок минут, как мурманский здесь. Она же слышала по вокзальному вещанию о его прибытии… Неужели «челноки» так ее закрыли, что Вадим проглядел? Вряд ли, он мужчина энергичный, моряк. Ей даже казалось, что он где-то здесь и следит за ней…

Инна огляделась, словно только что пришла. Не следят, а посматривают, и не мужчина, а женщина, какая-то восточная красавица. В яркой одежде, напоминающей халат. Узбечка или китаянка. И нетерпеливо посматривала на всех, видимо, тоже уставшая от ожидания. Смотря чего ждать. Если своего счастья, разве устанешь?

Людской поток давно обмельчал, став равномерным движением с перронов и обратно. Но этот поток вновь забурлил, уже с другого пришедшего поезда.

Инна вскинула голову и глянула на электронные часы. Неужели минул час?

Рука, сжимавшая газету, мгновенно вспотела: рассекая жиденькую толпу, как ледокол мешавшие льдины, к ней двигался мужчина. Шаткой ломаной походкой. Высокий и пожилой. Люди перед ним расступались, поэтому он оказался перед ней как-то мгновенно. Инна глубоко вздохнула – костыль. У мужчины не было ноги.

Хрипло и нетерпеливо он спросил:

– Ты?

– Я.

– Ждешь?

– Жду.

– Рудольфа Николаевича?

– Вадима.

– Ты Нелли Мамедовна?

– Нет.

Ругнувшись, он пошел искать Нелли Мамедовну. Видимо, ждущую узбечку. Но та, глянув на Инну и усмехнувшись, вдруг ушла. Не Мамедовна или не дождалась?

Инна дернулась: а что же она стоит? Больше часа в ожидании. Не приехал, передумал. Она знала, что всегда бросается в крайности, как большинство слабохарактерных. Да мало ли почему они не сошлись? Не нашел, заблудился на вокзале, опоздал на поезд, заболел, сейнер отремонтировали… Может быть, он телефон ей оборвал…

Инна выскочила на площадь и взяла частника. Через двадцать пять минут она влетела в парадное, и лифт, понукаемый ее волей, взметнулся на четвертый этаж. Пальцы, будто замерзшие, с трудом выловили в кармане ключи. Но они не потребовались…

Дверь была лишь прихлопнута – книга бы пролезла меж створками. Ничего не понимая, Инна шагнула в квартиру…

Что тут произошло? На полу газеты, посуда, одежда… Белье, подушки… Диван вспорот. Шкафы опустели – все на полу. С антресолей сброшен накопленный хлам: даже синтетическая елочка, хранимая с января до января. Ковер скатан, телевизор сдвинут…

Инна ходила по квартире, высоко поднимая ноги, точно по лужам. Что, кто, зачем? Сейчас в моде полтергейст, который в квартирах безобразничает дико. Или проникли хулиганы. Походив и немного успокоившись, Инна позвонила в милицию…

Оперативники приехали скоро. Их начальник, рыжевато-белесый крепыш, показался Инне злым. Еще бы, времени майору Леденцову не хватало, а тут не нашлось свободных сотрудников, и ему самому надо разбираться с банальной квартирной кражей.

– Что пропало? – взялся майор за главное.

– Не знаю.

– Проверьте.

И это «не знаю» раздражало: пришел он, эксперт-криминалист, понятые… Следователь приедет. Полная бригада. А тут «не знаю».

– Ничего не пропало, – призналась Инна.

– Деньги, ценности…

– Две тысячи и безделушки. Все цело.

– А документы?

– Паспорт был со мной.

– Куда вы ходили?

Инна замялась. Помолчав и побормотав, она рассказала, что делала на вокзале, добавив обидчиво:

– Но к разгрому в квартире это не имеет никакого отношения.

– Еще какое, – усмехнулся майор.

– Нет связи.

– Ваш адрес так называемый Вадим уже знал. По телефону вы ему сказали, что живете одна.

– А зачем свидание на вокзале, мурманский поезд?..

– Чтобы на часик-другой выманить вас из квартиры.

– Да зачем?

– Я не знаю, но вы должны знать.

– И я не знаю.

– Надо поработать.

– Вновь мне копаться в белье?

– Нет, думать, что ценного могло быть в вашей семье.

– Сидеть и думать?

– Зачем сидеть… Можете варить кофе и думать. А, по чашечке?

Инна этого начальника не узнавала. Злость с его лица как смыло, потому что майор почувствовал незаурядность происшествия. Инна собрала все чашки в доме: неудобно угостить милиционеров и не предложить понятым, дворникам своего же дома. Майор попросил еще раз описать вокзальное томление. Инна заподозрила мужчину без ноги, но оперативника заинтересовала женщина в цветастой одежде.