Текст книги "Искатель, 2005 №3"

Автор книги: Станислав Родионов

Соавторы: Анатолий Герасимов,Михаил Старчиков,Кирилл Берендеев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 9 страниц)

Смотрителем музейных залов Валентину Казимировну взяли не сразу. Из-за ее семидесяти лет. Но возраст определяется не количеством лет, а количеством болезней. Она рассказала кадровикам, как выносила мусор, дверь захлопнулась, и пришлось лезть по пожарной лестнице до балкона третьего этажа. И ведь справилась…

Подросток ходил по залу спотыкаясь. Валентина Казимировна догадалась – он смотрел не на картины, а на свой мобильник и дисплей. Играл в одну из мобильных игр. Все посходили с ума: телевизор показывал бесконечные игры. Угадывались слова, буквы, страны… Боролись за миллионный выигрыш… Неужели людям нечего больше делать?

Девушка в кепи… или парень в кепи – в общем, оно – стало у картины странной. Их тут полно, странных, но эта выглядела нагловато: надгробие, на котором сидит голая женщина. «Попрание смерти». Уж больно очевидное попрание – толстым розовым задом.

Валентине Казимировне показалось, что «кепи» хочет что-то узнать. Надо подойти.

– Вам помочь?

– Нет, спасибо.

– Я вижу, вы озираетесь…

– Голая на могиле, – буркнуло «кепи».

– Да, мораль падает. Неужели скоро голые станут ходить и по улицам?

– Не станут.

– Но к тому идет.

– Будут ходить в кальсонах.

По голосу Валентина Казимировна определить половую принадлежность «кепи» не смогла, но определила по упоминанию кальсон. Значит, парень.

И она подумала, что зря пошла дежурить именно в этот зал. Какой тут может быть запах времени, если экспонируется современное искусство? Для молодежи. Вон одна девушка не может оторваться от картины, на которой не то удав свернулся, не то пожарный шланг завязан бантиком. А девушка перешла к другой картине под названием «Кактус» – из глиняного горшка торчала блесткая игла шприца. Чего удивляться, если сама девушка выглядела «а ля чучело».

Которое «кепи» зал покидать не спешило. Теперь оно стояло у картины и, казалось, хотело что-то спросить. Валентина Казимировна подошла.

– У вас вопрос?

– Это кто?

– Тут надписано: «Портрет муниципала».

– Скелет?

– Почему же… Служащий мэрии.

– Ископаемый?

Валентина Казимировна вопросов побаивалась, так как никакого художественного образования не имела. Ей надо бы стоять не в этом зале, а в петровском, где восемнадцатый век. Крановые пейзажи, собрание резного камня, коллекция русских лаков, фарфоровые канделябры…

Теперь «кепи», поманив рукой, указало на полотно:

– Лапшу на уши вешают?

– Называется «Обнаженная в ромашках».

– Где обнаженная, где ромашки? Куча цветного мусора.

Валентина Казимировна хотела объяснить, как рисуются картины: грунт, красочный слой, лак. Но она не знала, как обратиться – девушка или молодой человек? Ей и самой мало что здесь нравилось. Например, полотно «Кирпич»: бурый прямоугольный брусок – кирпич он и есть кирпич. «Пастух» оказался не пастухом, а Дон Кихотом. Уж не говоря о небольшой картине, на которой, по ее представлению, изображался початок кукурузы, оказавшийся ракетой.

«Кепи» хихикало. Уж полчаса ходит по одному залу и долго стоит у каждого полотна. Валентина Казимировна опять подошла. С картины улыбался пухленький человек благообразного вида. Работа называется «Нечто».

– «Нечто» – это что? – спросило «кепи».

– Наверное, трансвестит, – необдуманно предпо-дожила Валентина Казимировна первое, что пришло на ум.

– А трансвестит – кто?

– А не рыба и не мясо.

– Как?

– Не мужик, не баба.

– В каком смысле?

– Вернее, и мужик, и баба.

Валентина Казимировна отошла к своему стулу. Конечно, она не знаток, но хорошую живопись любит. Ей нравились натюрморты, пейзажи… Левитан, от которого сердце замирало. Она любила и батальные полотна; например, картина голландского живописца Абрахама ван Хуфа, говорят, мастера редкого, в Эрмитаже единственная картина.

«Кепи» подошло само:

– Тетя, где тут можно хлебнуть кофейку?

– В музее буфета нет, но рядом коктейль-холл.

– Это на той стороне улицы?

– Да, где магазин «Рыба».

– Ха-ха, рыба.

– Не поняла…

– Если, тетя, коктейль-холл, то рыбный магазин надо обозвать «Килька-холл».

Остроумное это «кепи». Губы и нос видны, а глаза и лоб заслонены широким козырьком. Что-то вроде распахнутого утиного клюва. Оно, «кепи», уже скрылось в других далеких залах…

Валентина Казимировна ощутила тревогу, словно видела спину уходящего друга. Что?.. Чем-то пахнет? Нет, скрытый звук? Ни то ни другое… Валентина Казимировна пошла вдоль стены, вдоль картин, подгоняемая мистическим страхом, и споткнулась о ровный пол…

Одну из картин окутал туман. Наискось, от угла к углу, ее пересекал дымный след, будто проползла огненная головешка…

28

После ухода майора выпало называемое мною «белое пятно», когда в кабинет не заходят коллеги, не влетает секретарша, не являются вызванные повестками и не звонит телефон. Я этим воспользовался и налил себе третью чашку кофе.

Леденцов прав, дело о хищении картины в музее следовало закруглять. И мое раздумье переключилось на личность художника. Кто он?

Ремесленник, поскольку стоит и красит. Но тогда и писатель ремесленник – сидит и пишет. Нет, художник – это прежде всего интеллигент, создающий духовные ценности. С переходом к капитализму каждый истинный интеллигент оказался перед пустотой, а вернее, оказался с исконным русским вопросом «что делать?». Потому что власть опустила массы – или разрешила опуститься? – на самую последнюю ступень, где разгул алкоголя, секса, мата, пошлости, кровавых телесериалов, откровенной дури… Не эта ли волна утащила Анатолия Захаровича на криминальную дорожку?

«Белые пятна» крохотны: не белые пятна, а белые кляксы. Звонил телефон. Я ждал голоса майора, но не такого глухо-раздраженного:

– Сергей, приезжай, машину тебе послал.

– Что случилось?

– Нашу картину облили.

– Нашу, это?..

– Да-да, Кандинского.

– Чем облили?

– Серной кислотой, концентрированной.

– Еду…

Редко мне выпадали тихие места происшествий. Музей закрыли. Человек пять стояли растерянной гурьбой, как на кладбище, и бросали пугливые короткие взгляды на картину. Ее словно опалила разлапистая молния, просекла по диагонали, оставив вспухшую краску и черный след. Видимо, кислота бежала, растекаясь капиллярными ручейками.

– Все залы прочесали, – сообщил Леденцов.

Директор музея, охранник, еще какая-то женщина, какой-то мужчина, старушка… Последняя отвечала на вопросы майора испуганно и нервно:

– Я дежурила с утра. Никаких безобразий…

– А подозрительные лица?

– Обычные редкие посетители.

– Но злоумышленник подошел к картине, достал емкость с кислотой, плеснул, убежал. И вы не видели?

– Я разговаривала с «кепи»…

– Что за кепи?

– Ни он, ни она, но скорее она, чем он.

Я прошелся по залу, осматриваясь. С какой стати поместили сюда Кандинского? Нет реалистов и модернистов, а есть хорошее и плохое. Я смотрел на какое-то полотно: здоровенький загорелый торс. Что тут модернистского? Ага, в названии: «Скелет, обросший мясом».

Ко мне подошел мужчина, оказавшийся атрибутором. Почти виноватым голосом он сказал:

– Буквально через час Кандинского бы сняли для проведения экспертизы.

– Еще не начинали?

– Кое-что уже очевидно. Например, картина подверглась вакуумной дублировке.

– Что это такое?

– Рельефные мазки разглаживаются, и полотно выглядит глянцевым…

Атрибутор рассказал, что кражи в музее случались, но вандализм впервые. А вот за рубежом подобные случаи не редкость. Уродуют, как правило, истинные шедевры. На полотна же всевозможных сюрреалистов частенько плюют: в Лувре дежурит специальный человек с мокрой тряпкой для стирания плевков.

Я задал главный вопрос:

– Кислота не помешает экспертизе?

– Для определения ее подлинности нам достаточно отколупнуть краски.

В подмогу приехали два оперативника и эксперт-криминалист: на раме и стене могли быть отпечатки пальцев. Свидетелей найти не удалось. Лишь дежурная по залу, взволнованная старушка. Допрашивать я предпочитаю в своем кабинете, где помогают родные стены. Но сейчас требовались крохи информации для оперативной работы. Я подступился к старушке:

– Валентина Казимировна, вопрос…

– Все рассказала вашему товарищу.

– Меня интересуют глаза этой «кепи».

– Не видела их, дорогой мой человек.

– Да не может быть.

– Это почему же?

– Она подходила и на вас смотрела.

Старушка не так смутилась, как удивилась: если на нее смотрели, то ведь глазами. Открытыми. Чтобы стимулировать ее память, я сменил ракурс: новые обстоятельства для нашего сознания – что рытвина для бегущих колес.

– Валентина Казимировна, эта «кепи» часто к вам обращалась?

– Раза три.

– По поводу чего?

Пожилая женщина задумалась беспомощно. Запоминается то, что достойно памяти. И смотрительница мою мысль подтвердила:

– Спрашивала о разной ерунде.

Мы с майором переглянулись – «кепи» ее отвлекала. Значит, был второй, исполнитель. И мне пришла оперативная мысль: сегодня же организовать проверку больниц и поликлиник города, поскольку серная кислота могла сильно ошпарить руки преступника. Валентина Казимировна сама вернулась к моему первому вопросу:

– О глазах… Разве в музее цвет глаз рассмотришь?

– А мне нужен не цвет глаз, а их форма.

– Размер?

– Круглые, прямоугольные, квадратные, ромбиком?

– Какое там… Неуловимые.

– С булавочную головку, что ли?

– С бритвочку…

– Узкие, значит?

– Того и гляди слипнутся.

Мы с Леденцовым вновь переглянулись. Не знаю, какими стали мои глаза, но у майора – узкими с бритвочку. Они значили лишь одно: до каких же пор будем идти по следу гейши? Мы с ним слегка разные охотники. Уголовному розыску надо поймать, а следователю еще и доказать. Чтобы охладить майора, я отвел его в сторону и спросил о смысле этой варварской акции. Скорее всего, назовет мотивы явно несусветные типа мести, хулиганства… Но майор ответил кратко:

– Чтобы сорвать экспертизу.

– А зачем ее срывать? – спросил я уже просто так, для проверки своих мыслей.

– Нет экспертизы – нет подлинника, а нет подлинника – нет кражи.

Рыжие усики майора дергались, словно он хотел оскалиться, да сдерживал себя. Хождение вокруг да около было не в его характере, и он не терпел препятствий глупых, на которые приходилось тратить время. Я успокоил:

– Боря, экспертизу сделают.

Майор усмехнулся и обвел зал, как мне показалось, презрительным взглядом. Не уважал он все эти измы, считая их блажью бездельников. Подтверждая мои мысли, он показал на картину:

– Что за чудо?

– Кентавр.

– Значит, кто?

– Ну, туловище коня, голова человека.

– Почему коня, а не коровы?

– Боря, странный вопрос… Представь, туловище коровы и голова человека? С рогами?

– Да, и с выменем.

29

Палладьев занимался реализацией отпечатков пальцев, добытых в ресторане. Благодаря компьютерным данным они вывели на личности. Точнее, благодаря тому, что эта удалая пара была судима. Лейтенант удивлялся: почему судимый идет на новое преступление? Дурак? Наказание не испугало? Работать неохота?.. Художник к уголовной ответственности не привлекался – интеллигентный человек.

День Палладьев промотался по городу, по архивам судов, по инспекциям, по прокуратурам, по следователям, ведущим дела малолеток. Собирал информацию. Ксерокопировать не везде удалось, тем более снять копии. Делал заметки, выписки, конспекты… Лишь вечером сел за обработку собранного, потому что следователю Рябинину подавай дотошные характеристики личностей. Начал с гейши.

Нонна Ивановна Печенюк.

Специальности нет, работы нет, семьи нет… Образование восемь классов, возраст юный. Кроме школы кончила модные курсы телохранителей: дралась, стреляла, ныряла, прыгала с парашютом… Впрочем, там же получила навыки секретаря-референта, чтобы оформиться к охраняемому клиенту.

Лейтенант пожалел художника, который, видимо, не знал, что телохранитель от киллера не спасет. Или Анатолий Захарович боялся похищения? А из этой девицы, будь она человеком с другим знаком, вышла бы приличная оперативница.

Палладьев начал изучать ее раннюю деятельность. Сколько ей тогда было – лет пятнадцать-шестнадцать? Его удивило, что инспектор детской комнаты разрешил подростку писать собственноручные показания. Видимо, для контакта…

«Воровать я начала не от хорошей жизни, но и не от очень плохой…»

«Стянуть у пенсионера бутылку пива – жуткое преступление? А меня в тринадцать лет поставили на учет в милицию…»

«Вы, гражданин капитан, уже в возрасте. Не можете представить, как трезвой прийти на дискотеку. Что тогда там делать – ширяться?..»

«Спрашиваете про мать… Клуша. Была бы теткой с головой, а не с тыквой на плечах, Жорку бы выгнала, которого я привела ночевать…»

«Машину у пузатого торгаша мы не украли, а взяли прокатиться. Вернули бы…»

«Отец был, только не отец, а самец. Я его ни разу не видела. Мамаша, вдев два литра пива, призналась, что родилась я от японца по имени Самсунг, миллионера. Люди мне показали его: на рынке сухофруктами торгует…»

«Почему воровала? Жрать нечего, за квартиру не плачено, мамаша в больнице… Ларек я ломанула с голодухи. Разве это кража? Взяла пепси да чипсы…»

«А из спецшколы сбежала потому, что там козлы…»

Палладьев суммировал ее биографические листки – пусть следователь разбирается. Сам же принялся за криминальные перипетии судьбы гражданки Нонны Печенюк. Сколько их, перипетий?

…Вместе с неустановленным лицом грабила на улицах. Если грабила женщину и та кричала, то подоспевшим гражданам Нонка объясняла: «Она моего мужа увела». Если жертвой был мужчина, то плакала: «Он с другой спутался». Уголовное дело не возбуждалось.

…Вымогала десять тысяч долларов у топ-менеджера фирмы «Авеню-плюс» за моральный ущерб, который заключался в том, что топ-менеджер предложил ей сопровождать его в Австралию в качестве секретаря. Уголовное дело не возбуждалось ввиду того, что фирма никаких дел с Австралией не вела.

…Украла, увезла младенца в коляске от универсама. Задержана была в близлежащем парке. Уголовное дело прекратили, так как похитительница объяснила, что привезла ребенка в парк подышать свежим воздухом.

…Подозревалась в убийстве своей знакомой путем удушения веревкой. Гражданка Печенюк заявила, что ее знакомая повесилась сама, пойдя на самоубийство. Однако в комнате нашли кусок веревки с волосами потерпевшей, которую она спрятать после смерти, естественно, не могла. Но адвокат доказал, что могла, поскольку вешалась не первый раз. Уголовное дело прекратили за отсутствием состава преступления.

…Женщина побежала на чердак за своей кошкой. Нонна Печенюк замкнула за ней чердачную дверь и, пока женщина стучала и кричала, обчистила ее квартиру. За что и была осуждена на полтора года.

Палладьев отложил бумаги и сделал перерыв. Чтобы позлиться. Сколько газетчиков и разных борцов за права готовы разорвать уголовный кодекс и распахнуть тюрьмы? А сколько человек должен сделать зла, чтобы его посадили? Вот Нонка… Пять старых эпизодов, да плюс новые, да еще не все похождения известны. И на свободе, а Рябинин тянет.

Лейтенант взялся составлять справку на ее напарника, Степана Степановича Жеребного, по кличке Сухой (Дохлый), тут никаких данных о детстве и юности не было – у мужика пять судимостей по разным статьям уголовного кодекса. Да ведь есть поступки, не мягче преступлений…

Мать этого Сухого копила деньги на какую-то сложную операцию, на них взяла сыну защитника. Адвокат добился – мать при смерти, – Сухого выпустили на подписку о невыезде. Он вышел, оставшиеся деньги матери пропил и совершил новое преступление – грабанул таксиста… Мать через день умерла.

И наркоман. Палладьев в дури плохо разбирался, но Сухому вроде бы обычная наркота приелась, и он готовил свое зелье, смешивая таблетки разных транквилизаторов, и варил. То ли пил, то ли вкалывал.

На его личном деле в колонии была пометка «Склонен к побегу». И ведь бегал. При помощи шприца взял из вены кровь, выпил ее – и к врачу: мол, открылась язва желудка. Его поместили в больницу. Там он гитарной струной перепилил что-то в окне и вылез…

Поздний телефонный звонок оперативников пугает – вдруг происшествие. Но голос почти добродушный поинтересовался:

– Игорь, ты еще на работе?

– Пишу справку для прокуратуры, товарищ майор.

– Палладьев, ты манерами владеешь?

– Рукописного боя?

– Не приемами, а манерами. Например, человек в лифте рядом с тобой напевает. Что надо делать?

– Подпевать, товарищ майор.

– Верно. Запиши адрес. Там живет Коптелина Элеонора Ефимовна. Посети ее. Это бывшая актриса.

– У нее украли бриллианты?

– Поцелуй ручку и поговори.

– Ручку не умею.

– Игорь, это родная сестра умершей жены художника Анатолия Захаровича.

30

Утром Палладьев размышлял: зачем нырять в глубины, когда рыба на мелководье? Зачем искать, если все уже найдено? У художника была жена, которая умерла несколько лет назад, а у покойной осталась сестра… Наверняка идея следователя Рябинина – копнуть глубже. Информация может оказаться там, где ее не ждешь, но лейтенант по своему малому опыту знал, что информации больше всего там, где ее ждешь…

– Проходите, – сказала хозяйка. – Насчет вас мне звонили.

Лейтенант огляделся. Сахарная комната: белый стол, белая чайная посуда, белый фарфоровый шар висячей лампы и белые легкие занавески.

– Кофе хотите?

– Нет, спасибо.

– А я хлебну.

– Хлебните, – вырвалось у лейтенанта.

Элеонора Ефимовна выглядела моложе своих лет. Вальяжно-крупная, лицо широкое и тяжелое, губы накрашены бордовой помадой с захватом прилегающей кожи. Черная, в противовес всему белому, просторная туника облегала тело складками.

– Это Большой бриллиантовый вальс Шопена, – объяснила хозяйка звучащую из угла фортепьянную музыку.

Все-таки без бриллиантов не обошлось. У нее на груди блестит какое-то украшение. Не бриллиантовые ли бусы? Тускловаты. Палладьев задался вопросом: бывают ли поношенные бриллианты?

– Молодой человек, вы спешите?

– Да нет.

– Спрашиваю, потому что сама в молодости спешила. А куда? К свободе. Хотела стать независимой от начальника, от родителей, от мужа… Их никого нет. Думаете, я теперь независима? Я теперь метеозависима. От погоды.

Палладьев видел ее другую зависимость – от кофе. Допив чашку, тут же наполнила ее вновь.

– Молодой человек, сейчас в моде восточные гимнастики. Занимаетесь?

– Так точно.

– Какой?

– Рукопашкой.

– А я китайской гимнастикой тай-чи. Глубокое диафрагмальное дыхание.

Майор говорил о целовании ручки. У нее не ручка, а сдобная булка с пальцами. Но цветочки бы купить не помешало. Опер с цветами? Каких и сколько? Говорят, это имеет значение. Так, девять цветков значит «Я у ваших ног». А каких и сколько скажут «Я пришел вас допросить»?

– Молодой человек, думаете, я всегда была такой расплывчатой? – вдруг спросила она.

– Отнюдь.

– В молодости моя фигура стройно порхала. Но жизнь… Я трижды пострадала от культа. В тридцать седьмом репрессировали отца. В пятьдесят третьем на похоронах этого палача Сталина толпы меня так давили и топтали, что очнулась в больнице, между прочим, с выкидышем.

– Зачем же вы пошли на похороны убийцы своего отца? – глухо спросил Палладьев.

– Юной была. Своим стилем сделала обольщение.

– Обольщение кого?

– Мужчин.

Ее большие темные глаза на рыхловатом лице казались нарисованными черной масляной краской, в которую масла переложили. Видимо, вопросы оперативника показались ей горьковатыми, в которые переложили горчицы. Она налила еще кофе и горделиво его выпила мелкими глотками.

– Молодой человек, я всю жизнь пела, служила в областной эстраде.

– Какой репертуар? – спросил лейтенант послаще.

– Я пела о любви.

Он хотел уточнить, что больше ни о чем и не поют. Или песни блатные, теперь культурно именуемые «русским шансоном». Но сказал иначе, потому что предстоял разговор серьезный:

– Элеонора Ефимовна, петь о любви – это прекрасно.

– Но теперь о любви не поют.

– Разве?

– Поют о сексе. «Люблю тебя тысячу раз…» О любви в разах? Теперь не любят, а занимаются любовью. Песня «Дом, в котором ты меня любила…». Разве чувства связаны с местом – с местом связан секс. Когда-то шло кино «С любимыми не расставайтесь». Вчера прочла в журнале статью под названием «С презервативом не расставайтесь». Это про любовь?

Тема интересная, но сугубо молодежная. Палладьев находил смешным говорить о любви с пенсионеркой. Он мог бы ей порассказать о другой любви – о криминальной, где секс кровавый. Но время утекало.

– Элеонора Ефимовна, я к вам по делу…

– Знаю, хотите поворошить опавшие листья.

– Именно. Расскажите о сестре, о ее муже.

– Она была моложе меня значительно. А по характеру любила выводить людей на чистую воду.

– И мужа?

– Первое время они жили хорошо. Но месяцев за шесть до ее смерти Анатолий Захарович признался сестре, что часто заниматься сексом ему нельзя.

– Почему же?

– Якобы творческая работа забирает потенцию.

– И верно забирала?

– Натурщицы ее забирали.

– Натурщицу Елизавету Монину знали?

– Нет.

Палладьев спохватился: сидит, как в гостях за приятной беседой, и ничего не пишет. Ее рассказ следовало оформить протоколом, точнее объяснением. Но что писать? Никакой оперативной информации. Следователь допросит ее дотошнее.

– Элеонора Ефимовна, что скажете о художнике?

– Ничего не скажу. Не любила его и к ним не ходила.

– Почему не любили?

– За спесь. Придешь к нему… Сидит: широкие красные штаны, пояс с металлическими бляшками, сюртук, борода… Похож на состоятельного турка прошлого века.

Вдаваться в мотивы неприязни лейтенант не стал. Ее ведь не всегда объяснишь. Художника он видел и под словами женщины подписался бы с готовностью. Именно состоятельный турок, только не черный. Пора было переходить к главному, за чем и пришел.

– Элеонора Ефимовна, расскажите о смерти сестры…

– Загадка! Молодая здоровая женщина скончалась за месяц.

– Что показало вскрытие?

– Отравлена неустановленным ядом.

Палладьев вновь пожалел, что не пишет. Браться же за бумагу сейчас, когда пошла суть, значило притормозить желание и память свидетеля.

– Кем отравлена, Элеонора Ефимовна?

– Белое пятно до сих пор.

– Уголовное дело возбуждалось?

– Нет, но прокуратура вела проверку.

– И что?

– Подозреваемых нет.

– Элеонора Ефимовна, а у мужа, у Анатолия Захаровича, были мотивы для убийства?

– В том-то и дело!

Лицо женщины показалось еще мясистее за счет прилившей крови. Видимо, такое заявление она еще не делала, решившись на него теперь. После драки кулаками не машут… Но правда частенько запаздывала, потому что во время драки своих кулаков она стеснялась.

– Элеонора Ефимовна, какие же были мотивы?

– Анатолий хороший копиист. Он делал копии с шедевров и продавал за рубеж. Сестра была против, грозила заявить.

– А что плохого – делать копии?

– Не знаю деталей, но копии уходили контрабандным путем. Уголовщина, сестра боялась.

Палладьев задумался. Нужно разбираться. Вроде бы все понятно, но чего-то не хватает. Копии полотен, контрабанда, жена отравлена, яд не определен… Полный сюжет. Но почему…

– Элеонора Ефимовна, а разве мужа не заподозрили?

– Нет. Дело в том, что его месяц не было в городе.

Лейтенант встал: этот ребус он загадает следователю прокуратуры Рябинину.

31

У следователя в производстве несколько уголовных дел. От пяти до пятнадцати. Значит, следователь свое рабочее время должен распределять между ними. Ладно, время разделить можно, а как быть с интересом? Одно преступление закручено ложью, подлостью и коварством, как громадный клубок ржавой колючей проволоки, – хочется разобраться. Другое, например, убийство по пьянке, противно до тошнотворности, но элементарно.

Мог ли я заниматься взрывами боулинговых шаров – один предприниматель вредил другому, – когда Палладьев мне сообщил о версии отравления жены художника?

Поскольку уголовного дела не возбуждалось, материал изучался помощником прокурора нашего района. Я копнул архив. Папочка легкая, словно пересушена. Несколько объяснений: Анатолия Захаровича, сестры, соседей… Акт вскрытия, заключение врачей… И постановление об отказе в возбуждении уголовного дела. Форма последнего документа меня всегда удивляла – в отказе кому? Вроде бы возбудить никто не просит.

Я углубился в медицинское заключение. Кровавый понос, рвота, судороги… И врачебный вывод: смерть наступила от острой кишечной инфекции. Откуда же взялась мысль, что жена художника отравлена?

В Бюро судебно-медицинских экспертиз пришел молодой специалист, который интересовался наукой и следил за прогрессом. Ему и позвонил.

– Гена, это Рябинин.

– Узнал, Сергей Георгиевич.

– Проконсультируй…

Я изложил ему суть. Он задумался: мне нравятся люди, которые умеют задумываться – не пустые они.

– Сергей Георгиевич, я не токсиколог, но, по-моему, это таллий.

– Ядовит?

– В высшей степени. Соли таллия не имеют ни вкуса, ни запаха, их при вскрытии не засечешь.

– А лаборатория?

– По-моему, только специальными методами.

– Как же распознают?

– Ну, врачи токсикологического центра уже знакомы с клинической картиной отравления таллием.

Жена Анатолия Захаровича попала не в токсикологический центр, а в обычную больницу.

Если она отравлена… Я понял, что готов добровольно сигануть в очередную волокиту: еще не разобрался с одними эпизодами, как подыскал очередной. Материал помощником прокурора изучен и закрыт, и пусть лежит. Таллий яд непонятный…

Но кто сказал, что я хочу взяться за расследование этого отравления? Я просто вышел на проспект размять задеревеневшие ноги.

Жизнь, по крайней мере, визуально менялась на глазах. Нет очередей в магазинах, из общественных мест пропали алкоголики, почти нет военных, зато улицы запружены автомобилями… А мода? Обнимаются с такой страстью, что того и гляди завалятся на панель, ребята с бутылками пива, девицы с обнаженными пупками…

Если я вышел размять ноги, то зачем в руке портфель с бланками протоколов?

Жизнь изменилась. Бывало, в концертах по заявкам просили исполнить песни для солдат в армии, для моряков в океанах, для геологов в маршрутах… Просили исполнить песню для тех, с кем вместе служили в армии, были на стройке, работали в шахте… Теперь просят передать весточку такому-то, с кем вместе отдыхали в Турции, или такому-то, который сидит в Крестах…

Если я разминаю ноги, то почему оказался у дома художника?

Я позвонил в дверь. Да она и не закрыта. В мастерской деловито хозяйничала фигура, ничуть не походившая на хозяина. И на меня она внимания не обратила. Вор? Я спросил властно:

– Вы кто?

– Я-то хозяин, а вы кто?

– Хозяин тут Анатолий Захарович.

– Эту мастерскую мы снимали на двоих, но я съехал. Вот зашел за своими вещичками.

– А я знакомый Анатолия Захаровича, – поостерегся я обозначить свою должность.

Похоже, назовись я хоть Генеральным прокурором, его бы это не тронуло – укладывал в пластиковый мешок небольшие деревянные рамочки. Тонкотелый, тонкошеий, тонколицый, но с вздыбленной шевелюрой белых и пушистых волос, в которые почему-то хотелось дунуть. Ну да, потому что издали он походил на одуванчик. Это толкнуло меня на вопрос:

– Вы тоже художник?

– Я «лошадник».

– Занимаетесь коневодством?

– Пишу только лошадей. А вы что пишете?

Так и хотелось брякнуть – протоколы. Удержавшись, скромно поделился:

– Я потребитель живописи.

– Торгуете?

– Нет, смотрю.

– Разбираетесь?

– Не очень. Импрессионистов и реалистов понимаю и люблю, сюрреалистов и всяких модернистов не понимаю и не люблю.

– Значит, на выставку детского рисунка не пойдете?

– Почему?

– Все рисующие дети – сюрреалисты.

Любая работа кладет на человека свою печать. За собой я давно заметил, что не могу говорить с человеком ни о чем. Поболтать не умею. Ищу информацию или какой-то смысл. А уж с приятелем художника…

– Почему съезжаете?

– У Анатолия жена умерла, квартиру он начал сдавать и переехал сюда.

– Почему же не хотите жить вместе?

– Пошел коньячок, натурщицы…

– А вас натурщицы разве не интересуют?

– Лошади-то? – рассмеялся он.

Верно, лошадь в мастерскую не приведешь. Неужели он рисует в конюшнях? Нужно перевести разговор с лошадей на женщин, на тех же натурщиц, но не прямо, а каким-то обходным путем. Чего проще расстегнуть портфель, достать повестку и вручить. Явиться завтра в прокуратуру. Но там будет допрос, а не свободная беседа. И чтобы задать этой беседе нужный вектор, я как бы за художника обиделся:

– По-моему, кроме женщин у Анатолия Захаровича есть возвышенная цель.

– Блистать – вот его цель.

– Где блистать?

– Везде. В ресторанах, в компаниях, на собраниях, на выставках…

– Таланту это позволено.

– Какому таланту? – удивился художник.

– Который у Анатолия Захаровича.

Одуванчик не то защелкал, не то зацокал – смеялся так. Над чем? Над моими словами? И я догадался, кто передо мной и почему он не смог ужиться с другим художником – это завистник. Среди творческих личностей дело обычное, но и мнение завистника интересно.

– У вашего Анатолия Захаровича таланта не больше, чем у обученной мартышки.

– Ну уж слишком… Я видел его работы.

– Да, он неплохой копиист.

– Я видел оригинальную работу в музее, не копию.

– Какую?

– Он зовет ее «Моной Лизой».

Одуванчик бросил свою упаковку и подскочил ко мне почти разъяренно. Узкое лицо покраснело, волосы легли на плечи, словно их примял сквозняк. Задал вопрос он сипло, почти простуженно тем сквозняком, который смял прическу:

– Мужик, ты ему кто?

– Никто, захожу, выпиваем…

– Тогда слушай: «Мона Лиза» – не портрет, а автопортрет.

– Кого?

– Ее.

– Рисовал-то кто?

– Она.

– Натурщица?

– Сам ты натурщик… Елизавета отменный самобытный художник, не одну ее картину Захарыч выставлял под своим именем.

Одуванчик, видимо, ждал моей реакции. Но я молчал, грубо выражаясь, обалдело. Для ответной реакции мне нужно было прийти в себя и подумать. Лишь хватило воли на вопрос:

– Как вас звать?

– Иннокентий.

– Мы с вами еще встретимся, – заверил я.

Как не встретиться, если я даже про смерть супруги Анатолия Захаровича не расспросил!

32

В психике человека масса парадоксов. Хотя бы гипноз. Я веду многолетний дневник, потому что в конце своей следственной карьеры хочу написать книгу о мытарствах следователя. И там непременно будет глава о парадоксах, где приведу несколько загадочных случаев. Например, как я мыслью вызываю на допрос. Стоит о человеке подумать, как он является. Притягиваю, что ли?

Клял себя, что у художника-одуванчика, этого самого Иннокентия, ничего не спросил о жене Анатолия Захаровича. Теперь надо отыскивать его адрес и посылать повестку.

Еще ни адреса не нашел, ни повестки не выписал, как дверь открылась и притянутый волшебной силой – а какой еще? – вошел человек-одуванчик. Пока я соображал, какая во мне сила – не мистическая ли? – он сел перед столом и раздраженно проскрипел:

– В мастерской могли бы представиться.

– Как вы узнали?

– Анатолий Захарович сказал, кто вы. Иди, мол, все равно вызовет.

И художник выложил на стол паспорт. Или он тщательно причесался, или за ночь слегка облысел, но сегодня одуванчиком не выглядел: одуванчики-цветы от ветра облетают и тоже, так сказать, лысеют. Спросил он грубовато: