355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Спайдер Робинсон » Звездный танец » Текст книги (страница 5)
Звездный танец
  • Текст добавлен: 10 сентября 2016, 15:18

Текст книги "Звездный танец"


Автор книги: Спайдер Робинсон


Соавторы: Джинн Робинсон
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)

У меня голова шла кругом.

– Значит, мы небеззащитны?

– Вы оба говорите, как солдаты, – взорвалась Шера. -Я говорю вам, они танцуют. Танцоры – это не бойцы.

– Продолжай, Шера, – рявкнул я. – Даже если эти штуки хотя бы отдаленно напоминают нас, это неверно. Та-ши, карате, кун-фу – все это танцы. – Я кивнул на экран. – Мы знаем об этих одушевленных красных угольках только то, что они путешествуют в межзвездном пространстве.

Этого достаточно, чтобы напугать меня.

– Чарли, ну посмотри же на них, – воскликнула она.

Я посмотрел.

Клянусь Богом, они не выглядели угрожающе. И действительно, чем больше я смотрел, тем больше мне казалось, что они движутся в танце, кружась в сумасшедших адажио, слишком быстрых для того, чтобы можно было уследить глазами. Совсем не похоже на обычный танец – это было ближе к тому, что начала делать Шера в «Масса есть действие». Я обнаружил, что мне хочется переключиться на другую камеру для выявления перспективы, и от этого мой мозг начал наконец просыпаться. На поверхность выплыли две идеи. Вторая была необходима для того, чтобы продать Коксу первую.

– Как далеко мы, по-твоему, находимся от Скайфэка? – спросил я Тома.

Он пожевал губу.

– Недалеко. Корабль только сманеврировал, чтобы отойти от станции. Эти чертовы штуки, вероятно, прежде всего и были привлечены Скайфэком – что и указывает на их разумность. – Он наморщил лоб. – Может быть, они не пользуются планетами.

Я потянулся вперед и включил аудиосеть.

– Майор Кокс. – Убирайтесь из сети!

– Вы бы не хотели увидеть эти существа поближе?

– Мы и так достаточно близко. Прекратите толкать меня под локоть и убирайтесь из сети, или я…

– Может, выслушаете меня? У меня четыре передвижные камеры с источниками питания и прожекторами внутри для съемки в космосе, с луч– шей разрешающей способностью, чем у ваших видео. Они были установлены для записи следующего танца Шеры.

Он сразу переменил тон.

– Вы их можете приладить на моем корабле?

– Думаю, да. Но мне нужно вернуться на главный пульт на Кольце-1.

– Тогда без толку. Я не могу связывать себе руки – что, если мне придется драться или бежать?

– Майор, как далеко это отсюда, если отправиться без корабля?

Его это несколько ошеломило.

– Километра два по прямой. Но вы же – из наземных ползунов.

– Я провел в невесомости большую часть этих двух месяцев. Дайте мне переносной радар, и я доползу до Фобоса.

– Ммм… Вы штатский – но, черт возьми, мне пригодилось бы видео получше. Даю вам разрешение. А теперь первую идею.

– Подождите, еще одно. Шера и Том должны пойти со мной.

– Дудки. Это не увеселительная прогулка.

– Майор Кокс, Шера должна вернуться в гравитационное поле как можно скорее. Кольцо-1 подойдет. Фактически оно будет идеальным, если мы вой– дем через «спицу» в центре. Шера сможет спускаться очень медленно и акклиматизируется постепенно, как ныряльщик проходит декомпрессию, только наоборот. Тому придется пойти и остаться с ней – если она потеряет сознание и упадет вниз вдоль трубы, то может сломать ногу даже при 1/6 g.

Кроме того, из нас он лучше всех умеет действовать в открытом космосе.

Майор обдумал.

– Идите.

Мы пошли.

Обратная дорога на Кольцо-1 была дольше, чем любая из проделанных в открытом космосе Шерой и мной, но под руководством Тома мы прошли ее с минимальным маневрированием. Кольцо, «Чемпион» и чужаки образовали равносторонний треугольник со стороной пять или шесть километров.

Видимые нами в перспективе чужаки занимали объем в два раза больший, чем сфера размером с Кольцо-1 – чертовски большой воздушный шар.

Светляки не останавливались и не замедляли сумасшедшего кружения, но все же, казалось, следили за нами, добирающимися на Скайфэк через пустоту.

Они мне представлялись похожими на биологов, изучающих странные ужимки нового вида. Мы держали передатчики скафандров выключенными, чтобы не создавать помех, и это сделало меня чуть более впечатлительным.

Я даже не заметил отсутствия локальной вертикали. Я был слишком занят.

Оставив Шеру с Томом, я спустился вниз по трубе, преодолевая по шесть ступенек разом. Кэр-рингтон ждал меня в приемной с двумя шестерками.

Было очевидно, что он напуган до идиотизма и пытается скрыть это злостью.

– Черт возьми, Армстед, эти проклятые камеры принадлежат мне.

– Заткнитесь, Кэррингтон. Если вы дадите эти камеры в руки наилучшего имеющегося специалиста – мне – и если я передам полученные с их по– мощью данные лучшему стратегическому уму космоса – Коксу, – то есть шанс, что мы спасем вашу вонючую фабрику для вас. И человечество – для всех нас, остальных.

Я пошел вперед, и он убрался с дороги. Сработало. Видимо, понял, что не помочь человечеству в опасности – очень плохая реклама.

После двухмесячной практики мне было нетрудно на глазок направить через космос одновременно четыре передвижные камеры. Чужаки проигнори– ровали их приближение. Бригада техников Скайфэка передавала мои сигналы на «Чемпион», связывала меня с Коксом по аудио. Я окружил шар камерами с противоположной от «Чемпиона» стороны, переключая активную камеру, по командам Кокса. Штаб Космической Команды делал видеозапись, но я не мог слышать их разговоры с Коксом, за что был благодарен. Я давал ему замедленный повтор, крупные планы, несколько изображений на разделенном экране – все, что было в моем распоряжении. Движения отдельных светляков небыли особенно симметричными, но узоры начали повторяться. В замедленной съемке это выглядело так, будто они танцуют. И, хотя я не был уверен, мне казалось, что темп ускоряются. Каким-то образом начало вырисовываться драматическое напряжение их танца.

Затем я переключился на камеру, на заднем плане которой был виден Скайфэк, и мое сердце провалилось в вакуум, а я вскрикнул в чисто пер– вобытном ужасе – на полпути между Кольцом-1 и роем чужаков двигалась, приближаясь к ним медленно, но неуклонно, фигура в р-костюме, которая не могла быть никем, кроме как Шерой.

После трагической, рассчитанной как-в театре, паузы рядом со мной в дверном проеме, тяжело опираясь на Гарри Штайна, появился Том; его лицо было перекошено от боли. Он стоял на одной ноге, вторая была явно сломана.

– Похоже, я все-таки… не смогу давать показательные выступления… в результате… – задыхаясь, сказал он. – Она сказала… «Прости, Том»… я знал, что она собирается броситься на меня… и все равно она меня достала. О проклятие, Чарли, мне так жаль.

Он рухнул на свободный стул.

Раздался настойчивый голос Кокса:

– Какого черта тут происходит? Кто это?

Она должна была находиться на нашей частоте.

– Шера! – заорал я. – Поворачивай свою задницу обратно.

– Не могу, Чарли. – Ее голос был неожиданно громким и очень спокойным. – На полпути вниз по трубе у меня адски заболело в груди.

– Мисс Драммон, – вмешался Кокс, – если вы еще немного приблизитесь к чужакам, я вас уничтожу.

Она рассмеялась – веселый звук, который заморозил мою кровь.

– Чушь собачья, майор. Вы не станете играть лазерным лучом вблизи этих существ. Кроме того, я вам нужна так же сильно, как вам нужен Чарли.

– Что вы имеете в виду?

– Эти существа общаются с помощью танца. Это их эквивалент речи, сложная разновидность языка знаков.

– Вы не можете это знать.

– Я это чувствую. Я это знаю. Черт, как еще можно общаться в безвоздушном пространстве? Майор Кокс, я единственный квалифицированный переводчик, который есть в данную минуту у чело– вечества. А теперь не будете ли вы так любезны заткнуться, чтобы я могла попытаться выучить их язык?

– У меня нет полномочий, чтобы…

Тут я сказал нечто неожиданное даже для себя. Мне следовало умолять Шеру вернуться, заговорить ее или даже рвануться за р-костюмом и притащить ее обратно. Вместо этого я сказал:

– Она права. Заткнитесь, Кокс.

– Но…

– Черт вас побери, не тратьте впустую ее последнюю попытку! Он заткнулся.

Пэнзелла вошел, вкатил Тому обезболивающее, вправил лодыжку прямо здесь, в каюте, но я ничего не замечал. Больше часа я наблюдал за Шерой, изучающей чужаков. Я сам следил за ними, молча, в предельном отчаянии, но даже под страхом смертной казни я не смог бы расшифровать их танец. Я напрягал ум, пытаясь высосать смысл из их сумасшедшей карусели, но тщетно. Лучшее, что я мог сделать, чтобы помочь Шере, – это заснять все происходящее для гипотетических потомков. Несколько раз она тихо вскрикивала, и я страстно желал откликнуться в ответ, но не делал этого.

Потом она использовала свои реактивные двигатели, чтобы ближе подобраться к кружащимся чужакам, и зависла там на долгое время.

Наконец в наушниках прорезался ее голос. Хриплый и невнятный поначалу, как будто бы она говорила во сне.

– Боже, Чарли. Странно. Так странно. Я начинаю понимать.

– Что?

– Каждый раз, когда я улавливаю часть их танца, это… сближает нас. Не телепатия, как мы ее понимаем. Я просто… лучше их узнаю… А может, это и есть настоящая телепатия, трудно сказать. Танцуя то, что они чувствуют, они дают танцу достаточно напряженности, чтобы я поняла. Я понимаю примерно одну их идею из трех. Чем ближе, тем это сильнее.

Тон Кокса был мягким, но непреклонным.

– Что вы поняли, Шера?

– Что Том и Чарли были правы. Они воинственные. По крайней мере в них есть оттенок чего-то вызывающего – убежденность в собственном превосходстве. Их танец – это вызов. И скажите Тому, что, по-моему, они все-таки используют планеты.

– Что?

– Я думаю, что на некоторой стадии своего развития они телесны, привязаны к планете. Затем, достигнув зрелости, они… превращаются в этих светляков, подобно тому, как гусеницы становятся бабочками, – и выходят в космос.

– Зачем? – вопрос со стороны Кокса.

– Чтобы найти планету для размножения. Они хотят Землю.

Молчание продолжалось, вероятно, секунд десять. Затем Кокс заговорил спокойно.

– Задний ход, Шера. Посмотрим, что с ними сделают лазеры.

– Нет! – закричала она так громко, что даже первоклассный динамик дал искажения.

– Шера, как Чарли сказал мне, вы не только невосстановимы, вы со всех практических точек зрения уже исчерпали свои возможности.

– Нет! – на этот раз закричал я.

– Майор, – настойчиво сказала Шера, – это не выход. Поверьте мне, они могут увернуться или выдержать все, чем вы или Земля швырнете в них. Я это знаю.

– Тысяча проклятий, женщина, – сказал Кокс. – Что вы от меня хотите?

Чтобы они выстрелили первыми? Сейчас в пути находятся корабли четырех стран, но они не будут…

– Майор, подождите. Дайте мне время.

Он начал было ругаться, затем прекратил.

– Сколько вам нужно?

Она не ответила прямо.

– Если только эта телепатия работает в обратном направлении… надо попробовать. Я для них не более чужая, чем они для меня. Возможно, даже в меньшей степени – я так понимаю, что они здесь уже бывали. Чарли?

– Да.

– Это шанс.

Я знал. Я понял это, как только увидел ее на своем мониторе в открытом космосе. И я догадался, что ей нужно сейчас, по слабому дрожанию ее голоса.

Это было все, что я имел, и я был только рад, что могу дать ей это.

Чрезвычайно натуральным веселым голосом я сказал ей: «Чтоб тебе ногу сломать, крошка!», и отключил микрофон, чтобы она не услышала мое всхлипывание. И она начала танец.

Первые движения были медленными, незначительными, как упражнение для одного пальца, чтобы установить словарь жестов, которые эти существа смогут понять. «Видите ли вы, – казалось, спрашивала она, – что вот это движение выражает стремление, сильное желание? Видите ли вы, что вот это

– презрительный отказ, вот это – развертывание, открытие планов, а это – постепенный уход энергии. Чувствуете ли вы двойственность в том, как я искажаю этот арабеск, возможно ли таким образом разрешить напряжение?» Похоже, Шера была права в том, что они имели бесконечно больше, чем мы, опыта общения с цивилизациями, в корне отличающимися от их куль– туры, поскольку они были великолепными лингвистами движения. Позднее мне пришло в голову, что, вероятно, они выбрали движение для общения именно из-за его универсальности. Человек танцевал еще до того, как заговорил. Во всяком случае, по мере нарастания танца Шеры их собственный ощутимо замедлял скорость и интенсивность, до тех пор, пока они неподвижно не зависли в космосе, наблюдая за ней.

Вскоре после этого Шера, должно быть, решила, что она достаточно определила свои термины, по крайней мере достаточно хорошо для общения на пиджине – поскольку теперь она начала танцевать всерьез. До этого она использовала только собственные мышцы и перемещающуюся массу своих конечностей. Теперь она добавила реактивные двигатели, по одному и в комбинации, кружась на месте и перемещаясь в пространстве. Ее танец стал настоящим: больше, чем набор движений; нечто, имеющее духовность и значение. Без сомнения, это был «Звездный танец», такой, каким она его гото– вила, каким она всегда хотела его показать. То, что в ее танце нашлось нечто понятное совершенно чужим существам, вовсе не было совпадением: танец Шеры был облеченным в плоть духовным сообщением величайшей артистки нашего времени; его текст был рассчитан и на Бога.

Прожектора камеры высекали серебро из ее р-костюма, золото из двухкислородных баллонов у нее на плечах. Перемещаясь на черном фоне космоса, она ткала сложный рисунок танца – легкое движение, которое, казалось, каким-то образом оставляло за собой эхо. И значение этих небрежных прыжков и кружений становилось ясным, и в горле у меня пересохло, а зубы сжались.

Ее танец говорил не больше и не меньше, как о трагедии быть живым существом, о трагедии быть человеком. Он откровенно и красноречиво рассказывал об отчаянии. Он говорил о жестокой иронии бесконечных устремлений, впряженных в одну упряжку с ограниченными возможностями, о вечной надежде, заключенной в эфемерный жизненный срок, о попытке вырваться из неумолимо предопределенного будущего. Он рассказывал о страхе, о голоде и, самое главное, о непреходящем одиночестве и чужеродности человека в мире. Глазами человека он описывал вселенную:

враждебное воплощение энтропии, в которое мы все заброшены поодиночке, где наше естество не может прикоснуться к другому сознанию иначе, как опосредованно, по доверенности. Он говорил о слепом извращении, которое заставляет человека настоятельно стремиться к познанию, которое тут же оборачивается печалью. И он говорил о глупом, ужасном парадоксе, по которому человек все время пытается познать самого себя, но так никогда и не может это сделать. Он рассказывал о Шере и ее жизни. Снова и снова возникала надежда только для того, чтобы исчезнуть в беспорядке и разрушении. Снова и снова каскады энергии стремились к созиданию и находили только гибель. Неожиданно Шера прочертила узор, который показался мне знакомым. Через несколько мгновений я узнал его: она обобщила завершающее движение из «Масса есть действие» – не повторила, но сыграла заново, отразила как эхо, и три вопроса приобрели особенную остроту в этом новом контексте. И, как и раньше, танец завершился безжалостным сжатием, предельным обращением внутрь всех энергий. Ее тело стало покинутым, заброшенным, дрейфующим в космосе, сущность ее бытия ушла в ее центр, стала невидимой.

Неподвижные чужаки в первый раз зашевелились. И внезапно она взорвалась, распрямилась из сжатого состояния, но не так, как разворачивает витки пружина, а как цветок вырывается из семени. Сила освобождения стремительно швырнула ее через пустоту, как если бы она была отброшена, подобно чайке в урагане, галактическими ветрами. Ее душа, казалось, прошла сквозь пространство и время, вовлекая ее тело в новый танец.

И новый танец сказал: «Вот что значит быть человеком: видеть тщетность всех попыток существования, бесплодность всех стремлений – но дейст– вовать и стремиться. Вот что значит быть человеком: всегда тянуться к тому, что вне пределов твоей досягаемости. Вот что значит быть человеком: рва– нуться к вечности и погибнуть в полете. Вот что значит быть человеком:

постоянно задавать вопросы, на которые нет ответа, в надежде, что каким-то образом приблизишь день, когда на них ответят. Вот что значит быть человеком: бороться, когда провал неизбежен».

«Вот что значит быть человеком: упорствовать». Все это было сказано в парящих сериях циклических движений, которые несли разворачивающееся величие великой симфонии в таких же уникально отличающихся друг от друга, как снежинки, и таких же похожих образах. И ее новый танец смеялся, издеваясь над завтрашним днем, над днем вчерашним, а более всего над сегодняшним.

«Ибо вот что значит быть человеком: смеяться над тем, что другие назвали бы трагедией».

Чужаки, казалось, отпрянули от неистовой энергии, пораженные, испытывающие благоговение и, возможно, слегка напуганные неукротимым духом Шеры. Они, похоже, ждали, что ее танец угаснет, что она исчерпает силы. В моем динамике прозвучал ее смех, когда она удвоила свои усилия, превратилась в веретено, в кружащийся фейерверк. Она изменила направление своего танца, начала танцевать вокруг них, в пиротехнических брызгах движения все приближаясь и приближаясь к неосязаемой оболочке шара. Они шарахнулись от нее, сбились в кучу в центре оболочки – скорее не испуганные, а пораженные.

«Вот, – сказало ее тело, – что значит быть человеком. Совершить харакири с улыбкой, если это необходимо».

И перед этим трагическим заверением чужаки сдались. Без предупреждения и они и шар растворились, исчезли, перенеслись куда-то в иное место.

Я знал, что Кокс и Том в тот момент существовали, потому что видел их потом. И это значит, что они, вероятно, разговаривали и действовали в моем присутствии, но тогда я их не видел и не слышал. Ничего, кроме Шеры, для меня не существовало. Я выкрикнул ее имя, и она приблизилась к вклю– ченной камере, так что я различил ее лицо за пластиковым колпаком р– костюма.

– Может, мы и крошечные, Чарли, – выдохнула она, хватая ртом воздух,

– но, клянусь Господом Богом, мы сильны.

– Шера, возвращайся немедленно.

– Ты же знаешь, что я не могу.

– Кэррингтону теперь придется обеспечить тебе место для жизни в невесомости,

– Жизнь узницы? Зачем? Чтобы танцевать? Чарли, мне больше нечего сказать.

– Тогда я сейчас выйду наружу.

– Не глупи. Для чего? Обнять р-костюм? Нежно стукнуться шлемами в последний раз? К черту! Это представление было хорошим поводом ухода со сцены, давай не будем его портить.

– Шера! – Я совершенно сломался, просто потерял сам себя и начал мучительно всхлипывать.

– Послушай, Чарли, – сказала она мягко, но с такой настойчивостью, что пробилась даже сквозь мое отчаяние. – Послушай, потому что у меня немного времени. Я могу кое-что дать тебе. Я надеялась, что ты сам это обнаружишь, но… ты слушаешь?

– Д-да.

– Чарли, когда-нибудь танец в невесомости станет вдруг жутко популярным. Я открыла дверь. Но ты же знаешь, что такое внезапный интерес – если быстро не раскрутить дело, все пойдет насмарку. Я оставляю это в твоих руках.

– Что… О чем ты говоришь?

– О тебе, Чарли. Ты будешь танцевать снова.

Кислородное голодание, подумал я. Но у нее еще не может быть так мало воздуха.

– О'кей. Ну конечно.

– Ради Бога, перестань меня успокаивать. Я в норме и говорю тебе, как оно есть. Ты бы и сам это увидел, если бы не был так чертовски туп. Разве ты не понимаешь? В невесомости твоя нога в полном порядке!

У меня отвисла челюсть.

– Ты меня слышишь, Чарли? Ты можешь снова танцевать.

– Нет, – сказал я и стал искать причину, почему нет. -Я… ты не можешь… это… проклятие, нога недостаточно здорова для работы внутри станции.

– Забудь о ноге! Работа внутри станции в два раза легче, чем то, что ты делаешь сейчас. Вспомни, как ты расквасил нос Кэррингтону. Чарли, когда ты перепрыгнул через пульт, ты оттолкнулся правой ногой!

Я какое-то время булькал, а потом заткнулся.

– Это все, Чарли. Мой прощальный подарок. Ты знаешь, что я никогда не была влюблена в тебя… но ты должен знать, что я всегда тебя любила. И до сих пор люблю.

– Я люблю тебя, Шера.

– Прощай, Чарли. Сделай все как надо. Четыре реактивных двигателя включились одновременно. Я наблюдал, как она удаляется. Через некоторое время после того, как она стала далекой точкой в пространстве, возникло длинное золотистое пламя, взметнувшееся, как арка, на фоне звезд, а затем полыхнувшее снова, когда взорвались кислородные баллоны.

ЗВЕЗДНЫЕ ТАНЦОРЫ

Полет из Вашингтона был ужасен. Интересно, как вообще может укачать человека, который столько времени проработал в невесомости? Хуже всего, в то утро я проснулся с гнусной простудой, которая цеплялась ко мне каждый раз, когда я возвращался на Землю. К тому же я провел весь полет, предвкушая режущую боль, которая пронзит мои уши в момент приземления.

На всякий случай мне пришлось отказаться также и от предложенных выпивки и еды.

Я даже не был подавлен. Слишком многое случилось со мной за последние несколько недель. Я был выжат, опустошен, ну какой-то вроде… сторонний наблюдатель, отрешенно взирающий на то, как автопилот руководит моими передвижениями. Хорошо еще, что все это происходило в знакомом месте; кстати сказать, непонятно, почему я, когда-то невообразимо давно, тысячу лет назад, ни разу не ощутил себя в Торонто дома?

Конечно, пока я проходил таможенный досмотр, набежали репортеры, но их было намного меньше, чем в первый раз. Однажды в детстве я провел лето, подрабатывая в психушке, и заметил интересную вещь. Любой человек (не важно, насколько он решителен и настойчив) в конце концов перестает надоедать тебе и уходит, если ты его последовательно и упорно игнорируешь.

Я так упорно применял свой метод в течение последних трех недель, что об этом разошлись слухи. Теперь только самые продувные бестии из репортерской братии пытались совать мне микрофоны под нос. Наконец передо мной обнаружилось такси, и я в него влез. Таксисты в Торонто народ надежный, слава Богу, можно быть уверенным, что они никого не узнают.

Теперь я был «свободен». Возвращение в студию ТДТ вызвало у меня сильный приступ deja vu, достаточно сильный, чтобы почти пробить мою задубелую душу. Однажды, несколько геологических эпох тому назад, я ра– ботал здесь на протяжении трех лет, а потом и еще немного. Однажды в этом здании я впервые увидел танец Шеры Драммон. Я замкнул круг. Я ничего не чувствовал. Как всегда, конечно, за исключением своей проклятой ноги.

После целой жизни, проведенной в невесомости, она болела гораздо больше, чем я помнил, больше, чем в те невообразимо давние дни, когда она была только что повреждена. Я вынужден был дважды останавливаться, пока поднимался вверх по лестнице, и совершенно взмок, когда поднялся. (Хотел бы я знать, почему танцевальные студии всегда расположены как минимум на втором этаже? Неужели никто никогда не пробовав арендовать такое же помещение на первом?) Я ждал на площадке, восстанавливая дыхание до тех пор, пока не решил, что на мое лицо вернулись краски, а потом, для гарантии, и еще несколько секунд. Я знал, что должен сейчас испытывать волнение, но ничего не чувствовал.

Я распахнул дверь и deja vu снова охватило меня. Норри была на противоположной стороне все той же старой знакомой комнаты, и так же, как прежде, она преподавала движение группе студентов. Это могли бы быть те же самые студенты. Только Шера отсутствовала. Теперь Шера будет отсутствовать всегда. Шера стала пылью, обычной пылью, рассеянной в верхних слоях атмосферы, развеянной на таком большом участке, на каком обычно никогда не бывает развеян прах.

Она была кремирована на самой верхушке атмосферы, кремирована самой атмосферой.

Но ее старшая сестра выглядела даже слишком живой. Когда я вошел, она была в разгаре демонстрации сложной серии замираний на цыпочках, и у меня только-только хватило времени, чтобы проникнуться впечатлением от ее блестящей кожи, здорового пота и превосходного тонуса мышц, прежде чем она заметила меня. Она замерла, как стол-кадр, и самым натуральным образом рухнула от напряжения. Ее тело автоматически собралось и выполнило падение. Из этого движения она молниеносно рванулась ко мне, плача и ругаясь на бегу, протянув ко мне руки. Я едва успел опереться на здоровую ногу, прежде чем она обрушилась на меня. Потом мы качались в объятиях друг друга, как подвыпившие гиганты, и она ругалась, как матрос, и плакала, повторяя мое имя. Мы обнимались бесконечно долго, прежде чем я осознал, что держу ее на руках и мои плечи вопят от боли почти так же, как нога. «Шесть месяцев тому назад это вряд ли бы меня согнуло», – смутно подумал я и поставил ее на ноги.

– С тобой все в порядке, с тобой все в порядке, с тобой?.. – повторяла она.

Я отодвинулся и постарался усмехнуться.

– Моя нога убивает меня. И я думаю, что подхватил грипп.

– Черт тебя подери, Чарли, не смей меня неправильно понимать! С тобой все в порядке?

Ее пальцы вцепились мне в шею, как будто она собралась на мне повиснуть.

Мои руки опустились на ее талию, и я посмотрел ей в глаза, серьезно, без улыбки. Ирония, защищавшая меня, исчезла и я перестал чувствовать себя сторонним наблюдателем. Мой кокон был прорван, в ушах шумело и я чувствовал даже движение воздуха на моей коже. Впервые я задал себе вопрос, для чего именно я пришел сюда, и отчасти понял это.

– Норри, – сказал я просто, – я в норме. В некоторых отношениях, думаю, я сейчас в лучшей форме, чем в последние двадцать лет…

Вторая фраза у меня вырвалась сама собой, но я знал, когда ее говорил, что так оно и есть. Норри прочла правду в моих глазах и каким-то образом умудрилась расслабиться, не ослабив объятий.

– О, слава Богу, – всхлипнула она и притянула меня ближе. Через некоторое время ее всхлипывания стали слабее, и она сказала почти сердито, тихим-тихим голоском: – Я тебе чуть шею не свернула.

Мы оба заулыбались, как идиоты, и громко рассмеялись. Мы так смеялись, что разжали объятия, и тут Норри вдруг сказала «Ой!», густо покраснела и обернулась к своему классу.

Похоже, мы занимали единственную часть комнаты, которая совершенно не заслуживала внимания. Они все знали. Они смотрели телевизор, они читали газеты. Когда мы обернулись к ним, одна из студенток заняла место преподавателя.

– Внимание, – сказала она, – давайте начнем все сначала, и раз-два– три…

И вся группа возобновила работу. Новая руководительница не встречалась с Норри взглядом, отказываясь принять благодарность, которую выражал взгляд Норри, или хотя бы просто признать существование этой благодарности – но, танцуя, мягко улыбалась каким-то своим мыслям.

Норри опять повернулась ко мне.

– Мне придется измениться.

– Немного, надеюсь?

Она опять улыбнулась и исчезла. Щеки мои чесались, и когда я их машинально потер, то обнаружил, что они влажны от слез.

Полдень в городе нас обоих удивил и потряс. Новые цвета, казалось, выплескивались на улицу и растекались повсюду в празднестве осени. Это был один из тех октябрьских дней, о которых, во всяком случае в Торонто, можно сказать либо «Уже прохладно», либо «Все еще тепло», и с тобой все равно согласятся. Мы шли поэтому дню вместе, держась за руки, разговаривая лишь изредка и только взглядами. Моя замороченная голова начала проясняться, а нога болела меньше.

«Ле Мэнтнан» тогда еще был на месте, но выглядел развалиной – дальше некуда. Толстяк Хэмфри заметил нас из кухонного окна, когда мы входили, и поспешил поприветствовать нас. Он был самым толстым счастливчиком и самым счастливым толстяком, которого я когда-либо видел. Мне удавалось встречать его в феврале на улице в одной рубашке. Ходили слухи, что однажды неудачливый грабитель три раза стукнул его – без малейшего эф– фекта. Толстяк выскочил через вращающуюся дверь и бросился к нам, как гора с улыбкой на вершине.

– Мистер Армстед, мисс Драммон! Добро пожаловать!

– Привет, Толстяк, – сказал я, снимая маску с фильтрами. – Благослови Господь твою физиономию. Приличный стол накроешь?

– Самый приличный стол стоит у меня в подвале. Сейчас вытащу его на свет божий.

– Нет, нет, я вовсе не хочу засветить твое убожество.

– Не умеешь вести себя по-светски, веди хоть по-божески, – насмешливо заметила Норри.

Когда Толстяк Хэмфри начинает хохотать, вы чувствуете себя как при землетрясении в канадских Скалистых горах.

– Как хорошо видеть вас снова, как хорошо видеть вас обоих. Вас так долго не было тут, мистер Армстед.

– Поговорим обо всем потом, Толстяк, ладно?

– Верное дело. Ну-ка посмотрим: похоже, вам нужно около фунта филейной части, некоторое количество печеной картошки, итальянский горох с чесноком и ведро молока. Мисс Драммон, для вас я вычислил салат из тунца на пшеничном тосте, нарезанные помидоры и стакан снятого молока.

Салата много. Верно?

Мы оба расхохотались.

– Верно, как всегда. Зачем вы вообще печатаете меню?

– Вы мне не поверите, но есть такой закон. Не хотите ли, чтобы вам поджарили вон тот бифштекс?

– Ха, это будет классно, – согласился я и взял у Норри пальто и маску с фильтрами. Толстяк Хэмфри взвыл и, ударив себя по могучему бедру, отобрал мое барахло, пока я вещал Норрино.

– Мне вас не хватало, мистер Армстед. Ни один из этих индюков ни хрена не понимает. Сюда – пожалуйста.

Он провел нас к маленькому столику в глубине, и когда я устроился, то понял, что это был тот же самый столик, за которым Норри, Шера и я сидели так давно. Мне это не причинило боли: я чувствовал, что все правильно.

Толстяк Хэмфри набил нам косячок с травкой из собственных запасов и оставил коробочку и пакетик «Драме» на столе.

– Курите в кайф, – сказал он и вернулся на кухню, при этом его могучая задница напоминала таранящие друг друга дирижабли.

Я не курил много недель, и при первой затяжке в голове у меня зашумело.

Норрины пальцы встретились с моими, когда мы передавали самокрутку, и их касание было теплым и электризующим. Лицо разгорелось и набрякло, из носа у меня потекло. Мы затягивались, передавая друг другу сигарету, и докурили ее раньше, чем произнесли хоть слово. Я прекрасно сознавал, как глупо, должно быть, выгляжу, но был слишком оживлен, чтобы меня это мучило. Я постарался мысленно прокрутить все, что нужно сказать, и все, что нужно спросить; но постоянно засматривался в теплые карие глаза Норри и терялся там. Свечи зажгли отблески в ее зрачках и на ее каштановых волосах.

Я пошарил в голове и не нашел нужных слов.

– Ну, вот так вот оно, – получилось у меня.

Норри слегка улыбнулась.

– Ни фига себе ты простыл.

– Мой нос забился через двадцать часов после того, как я приземлился.

Боюсь, я не был ему достаточно признателен, а следовало бы. Ты имеешь хоть какое-то представление о том, как ужасно воняет эта планета?

– Мне казалось, что замкнутая система воняет больше. Я покачал головой.

– У космоса есть запах, я имею в виду космические станции. И р-костюм может основательно протухнуть. Но Земля – это духовка с вонью, которая так и шибает в нос.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю