Текст книги "Режиссер из 45г V (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)

Люди задрали головы.

Дождь бил в лица, но никто не отворачивался.

Символ реял над серой бездной. Чужой. Агрессивный. Гордый.

Это было рождение нации.

Нации из шестидесяти отверженных, стоящих на куске ржавого железа посреди ледяного ада.

– Салют! – рявкнул Ван Дорн.

Наемники вскинули оружие.

Залп.

Двадцать стволов ударили в небо. Гильзы посыпались на палубу золотым дождем, звеня о сталь.

Инженеры не стреляли. Они аплодировали. Сначала робко, потом яростно, заглушая шум волн.

Леманский смотрел на флаг.

Пути назад отрезаны.

Теперь они – мишень на всех картах генштабов.

Но мишень, которая умеет стрелять в ответ.

Информацией.

– Разойтись! – приказ Архитектора. – Вахтам – на посты. Инженерам – в трюм.

Спутник должен быть готов к завтрашнему вечеру.

У нас есть страна. Теперь ей нужен Голос.

Строй рассыпался.

Люди расходились по постам иначе.

Исчезла сутулость беглецов. Появилась походка хозяев.

Они шли по своей палубе.

Алина подошла к Леманскому.

Вода текла по лицу, смешиваясь со слезами, которые никто не должен видеть.

– Красиво, – шепот. – Страшно и красиво.

Как в опере Вагнера.

– Жизнь и есть опера, Алина.

Главное – не сфальшивить в финале.

Пойдем. Тебе надо согреться.

Завтра твой выход.

Весь мир будет в партере.

Они ушли с палубы последними.

Над пустой, залитой дождем стальной равниной остался только Флаг.

Глаз смотрел на Север.

Туда, где за горизонтом лежали империи, которые еще не знали, что их монополия на истину закончилась.

Ночь в радиорубке пахла канифолью, дешевым табаком и озоном. За иллюминаторами бушевал шторм, но здесь, в крошечном отсеке, обшитом пробковым деревом для звукоизоляции, царила тишина. Тишина перед взрывом.

Стерлинг сидел за пультом. Не гладкий пластик голливудских студий – нагромождение блоков, спаянных вручную, опутанных проводами, как внутренности киборга. Лампы усилителей тлели тусклым оранжевым светом, согревая воздух. Стрелки индикаторов подрагивали, реагируя на скачки напряжения от корабельного генератора.

– Питание нестабильно, – голос пиарщика хриплый. Нервы на пределе. – Антенна на мачте ходуном ходит. Если ветер порвет кабель – сожжем передатчик.

Мы рискуем, Володя. Спутник не готов. Короткие волны – это стрельба из рогатки по луне.

Леманский стоял у переборки. Руки скрещены на груди. Взгляд прикован к красной лампе «ON AIR», пока еще погасшей.

– Стреляй.

Нужен тест. Нужно знать, слышит ли нас мир. Или мы кричим в подушку.

Алина сидела перед микрофоном.

Старый, хромированный «RCA», на тяжелой чугунной подставке. Перед ней – не печатный текст. Раскрытая книга. Потрепанный томик в синей обложке.

Пастернак.

Запрещенный. Опасный. Живой.

Женщина не дрожала. Лагерь выжег страх сцены. Осталась только концентрация снайпера перед выстрелом.

Пальцы коснулись бумаги.

– Готовность десять секунд, – Стерлинг надел наушники. Щелкнул тумблером. – Напряжение на анод. Модуляция.

Пять. Четыре.

Эфир чист.

Три. Два.

Красная лампа вспыхнула. Кровавый глаз циклопа.

Рука Стерлинга взметнулась.

– Работаем!

Тишина в рубке стала звенящей.

Алина наклонилась к микрофону. Губы почти касались металла.

Вдох.

– Говорит «Свободный Мир».

Голос низкий, грудной. Без пафоса дикторов советского радио. Без истерики западных диджеев. Голос человека, сидящего напротив, за кухонным столом.

– Мы вещаем с нейтральной территории. С точки, которой нет на картах.

Здесь нет цензуры. Нет границ. Нет лжи.

Если вы слышите этот голос – вы больше не одни.

Пауза.

Только шорох помех в динамиках контроля.

Леманский смотрел на индикатор уровня звука. Стрелка прыгала в зеленую зону. Сигнал уходил.

Уходил по кабелю на раскачивающуюся мачту. Срывался с антенны невидимой волной. Летел над черным, кипящим океаном. Пробивал тучи. Отражался от ионосферы.

Куда?

В Лондон? В Париж? В Москву?

Алина перевернула страницу.

– Сегодня мы читаем стихи. Стихи, за которые убивают. Но стихи нельзя убить.

Борис Пастернак. «Зимняя ночь».

Чтение началось.

'Мело, мело по всей земле

Во все пределы.

Свеча горела на столе,

Свеча горела…'

Ритм строк совпадал с ритмом волн, бьющих в борт «Титана».

Это была не поэзия. Это был шифр.

Послание тем, кто замерзает в снегах. Тем, кто сидит на кухнях при выключенном свете.

'Как летом роем мошкара

Летит на пламя,

Слетались хлопья со двора

К оконной раме…'

Леманский закрыл глаза.

Он представил.

Москва. Заснеженная Садовая. Окно на пятом этаже. Мальчик, прижавшийся ухом к старому «Рекорду».

Сквозь вой глушилок КГБ (они не ждут сигнала с моря, они глушат «Голос Америки» на других частотах), сквозь треск атмосферного электричества…

Долетает слово.

«Свеча».

Символ надежды в ледяной темноте.

Стерлинг крутил ручки эквалайзера, вытягивая частоты, срезая шумы. Пот тек по виску. Американец делал невозможное – держал канал на оборудовании, собранном из мусора.

Техно-магия.

'…И все терялось в снежной мгле,

Седой и белой.

Свеча горела на столе,

Свеча горела…'

Алина закончила.

Закрыла книгу.

– Это был первый эфир Республики Sealand.

Мы вернемся завтра.

Мы будем говорить, пока горит свеча.

Конец связи.

Красная лампа погасла.

Стерлинг обессиленно откинулся в кресле, сорвав наушники.

– Фух… Вышли.

Мощность падала, но мы пробились.

Вопрос – куда?

Может, нас слышали только селедки в Северном море.

Леманский подошел к приемнику контроля.

Большой армейский аппарат, настроенный на сканирование частот.

– Давай послушаем ответ.

– Какой ответ, Володя? Это радио. Оно работает в одну сторону. У зрителей нет передатчиков.

– У мира есть эхо.

Архитектор начал медленно вращать верньер настройки.

Шипение. Свист. Морзянка какого-то корабля. Обрывки музыки из Голландии.

Пустота.

Минута. Две.

Алина сидела неподвижно, глядя на погасшую лампу. Руки лежали на томике Пастернака.

И вдруг.

Сквозь белый шум.

Далекий, слабый, едва различимый звук.

Не голос.

Ритм.

Стук.

Тук-тук-тук. Тук-тук.

Пауза.

Тук-тук-тук. Тук-тук.

Стерлинг нахмурился.

– Помехи? Статика?

Леманский замер.

Пальцы вцепились в ручку настройки, боясь сбить волну.

– Нет.

Это не помехи.

Это код.

Самый простой. Детский.

Стук в стену.

Когда в коммуналке нельзя говорить, соседи стучат.

Три коротких, два длинных.

«Я слышу».

Стук повторился.

Слабый сигнал. Может быть, радиолюбитель из Норвегии. Может быть, случайность.

А может быть, кто-то в Москве, собравший самодельный передатчик из старого утюга, нажал кнопку ключа.

Мальчик, который знал, что отец слушает.

Алина подняла голову.

Глаза влажные.

– Это… он?

– Это мир, Алина. – Леманский выключил звук. – Мир ответил.

Свеча зажглась.

В рубке стало тихо.

Шторм за окном казался теперь не врагом, а декорацией.

Стерлинг достал фляжку. Сделал глоток. Протянул Леманскому.

– За начало, безумцы.

Вы только что нарушили монополию государств на слово.

Завтра утром в Лэнгли и на Лубянке будет переполох. Они будут искать источник.

А найдут только стихи.

Леманский не пил.

Он подошел к иллюминатору.

Темнота.

Но теперь в этой темноте была нить. Тонкая, невидимая, дрожащая нить, связывающая ржавый танкер с материком.

Первый импульс прошел.

Сердцебиение запущено.

– Спать, – приказ Архитектора. – Завтра тяжелый день.

Загрузка топлива в ракету.

Радио – это хорошо. Но нам нужен спутник.

Чтобы этот стук услышали не только мы.

Чтобы его услышали все.

Леманский вышел из рубки.

Шаги гулко отдавались в металлическом коридоре.

Он шел не спать.

Архитектор шел на палубу. Смотреть на звезды.

И искать среди них место для своего «Глаза».

Остров Свободы начал свое плавание.

Глава 19

Трое суток эфира. Семьдесят два часа, изменившие плотность воздуха над Северным полушарием.

Радиорубка «Титана» больше не пахла просто канифолью и табаком. Она пахла электрическим безумием. Воздух здесь стал густым, наэлектризованным, словно перед грозой, но источником этой грозы были не тучи, а ламповые усилители, раскаленные докрасна.

Стерлинг не спал третью ночь. Глаза пиарщика провалились, кожа приобрела оттенок старой газетной бумаги, но энергия била ключом. Кофеин и адреналин – топливо медиа-войны.

Рука ударила по столу, прижимая пачку телетайпных лент, перехваченных сканером.

– Цифры, – хриплый голос сорвался на фальцет. – Посмотрите на цифры.

Это не радиостанция. Это вирус. Эпидемия.

Би-Би-Си теряет аудиторию. «Голос Америки» нервно курит в коридоре.

Нас слушают.

В Париже студенты записывают эфиры на магнитофоны. В Гамбурге в доках рабочие включают приемники на полную мощность.

А в Союзе…

Американец развернул длинную ленту.

– ТАСС уполномочен заявить: «Пиратское гнездо провокаторов в Северном море отравляет эфир ложью».

«Правда» вышла с передовицей: «Голос из помойки».

Понимаете? Они реагируют. Империя зла заметила укус комара.

Леманский стоял у иллюминатора. Снаружи – серая мгла, дождь, переходящий в мокрый снег. Шторм не утихал, лишь менял тональность с воя на глухой рокот.

Реакция ожидаема.

Система не терпит конкуренции. Система может простить бомбу, но не может простить Слово.

– Это только начало, Роберт. – Взгляд не отрывался от горизонта. – Мы читаем стихи. Мы еще не включили «Глаз».

Когда заработает видеоканал, когда они увидят картинку… Тогда начнется настоящая охота.

Что с топливом?

– Керосин залит. Кислород… – Стерлинг поморщился. – Петрович говорит, шланги дубеют. Температура падает. Если ударит мороз, клапаны могут не выдержать.

Нужно запускать сегодня. Или никогда.

Дверь рубки распахнулась.

Не вошла – ворвалась тревога.

Степан.

Без автомата, но с лицом, на котором написано больше, чем в любом рапорте.

– Владимир Игоревич. На мостик.

Срочно.

– Что там?

– Гости.

Радар засек цель. Идет полным ходом. Курс – на перехват.

Не торговец. И не рыбак.

Сигнатура военная.

Леманский развернулся. Усталость исчезла. Тело вспомнило режим боя.

– Алина?

– Спит. В каюте.

– Не будить. Стерлинг, оставайся на частоте. Готовь экстренное сообщение.

Если это НАТО – будем торговаться. Если…

Фраза повисла в воздухе.

Если не НАТО, торговаться будет нечем.

Подъем на мостик.

Железные трапы гудели под ногами. Ветер на верхней палубе сбивал с ног, швырял в лицо ледяную крупу.

Ван Дорн уже был там.

Огромный наемник стоял у экрана радара, вцепившись в поручень. Бинокль висел на шее бесполезным грузом – в таком тумане видимость нулевая.

– Доклад, – голос Архитектора перекрыл шум вентиляции.

Ван Дорн ткнул толстым пальцем в зеленый круг экрана.

– Цель одиночная. Скорость тридцать узлов. Идет нагло, без маневров. Прямая линия.

Дистанция – десять миль. Через двадцать минут будет здесь.

– Идентификация?

– Радиомолчание. На запросы не отвечает.

Но судя по профилю… Эсминец.

Класс «Скорый» или «Котлин».

Советы.

В рубке стало тихо. Тише, чем в склепе.

Наемники переглянулись. Воевать с береговой охраной – одно. Воевать с боевым кораблем ВМФ СССР – совсем другое. Это билет на тот свет без пересадок.

Леманский подошел к карте.

Нейтральные воды. Юридически – «ничья земля».

Фактически – кто сильнее, тот и закон.

Советы не признают частную собственность. Для них «Титан» – не Республика. Для них это – беглый преступник, укравший государственные секреты.

Они пришли не арестовывать. Они пришли топить.

– Орудия? – вопрос Ван Дорну.

– У нас? – Бур криво усмехнулся. – Два пулемета «Браунинг» 50-го калибра и ящик коктейлей Молотова.

Против эсминца с его 130-миллиметровыми пушками?

Босс, они разнесут нас в щепки с дистанции пять километров. Мы даже не увидим вспышки выстрела.

– Им не нужны щепки. Им нужен я. И ракета.

Подойти вплотную они не смогут – волна высокая, бортами побьются.

Будут высаживать досмотровую группу. Катера.

А вот катерам мы можем ответить.

– Это война, босс. Настоящая.

Если мы откроем огонь по советским морякам… Нас объявят террористами. Повесят всех.

– Нас и так повесят, Ван Дорн.

Вопрос только в том, успеем ли мы запустить «Зенит» до того, как петля затянется.

Леманский взял микрофон громкой связи.

Нажал кнопку. Голос разлетелся по всем отсекам «Титана», от трюма до клотика.

– Внимание экипажу. Говорит Леманский.

К нам подходят гости. Эсминец под красным флагом.

Они хотят закрыть нашу станцию. Хотят забрать ваши акции и вашу свободу.

Объявляется боевая тревога.

Всем, кто не занят на пуске – к бортам. Вооружаться.

Инженерам – ускорить заправку.

У нас нет времени на проверки.

Пуск – по готовности. Даже если придется стартовать прямо во время боя.

Щелчок тумблера. Связь отключена.

Взгляд на Ван Дорна.

– Твои люди готовы умирать за идею, капитан? Или только за деньги?

Наемник почесал рыжую бороду. В глазах мелькнул недобрый огонек.

– За деньги мы убиваем. За идею…

Он сплюнул на палубу.

– Черт с ним. Мне никогда не нравились коммунисты. Они отобрали у моего деда ферму в Латвии.

Повоюем.

Но цену я подниму. Вдвое.

– Договорились.

Готовь оборону. Водометы, масло на палубу, сетки. Не дай им подняться.

Ван Дорн ушел, грохоча сапогами.

Леманский остался у радара.

Зеленая точка ползла к центру. Неумолимо. Как судьба.

Десять миль.

Восемь.

У «Титана» не было брони. Не было пушек.

Только ржавая сталь и стеклянный глаз на вершине ракеты.

И еще – Слово.

Архитектор повернулся к Степану.

– Иди в трюм. К Петровичу.

Скажи: мне плевать на инструкции. Плевать на замороженные клапаны.

Ракета должна уйти.

Если они захватят «Зенит»… Это конец.

Лучше взорвать танкер, чем отдать технологии.

– Понял.

Степан не спрашивал «а как же мы?». Степан знал: самурай служит до конца.

– Владимир Игоревич… А Юра?

Леманский замер.

Имя сына прозвучало как выстрел.

Там, в Москве, мальчик ждет сигнала.

Если «Титан» утонет – мальчик никогда не увидит правды.

– Юра услышит нас.

Иди.

Одиночество на мостике.

Только писк радара и шум дождя.

Леманский достал из кармана портсигар.

Последняя папироса. «Беломор». Привезенный еще из Союза, сбереженный для особого случая.

Чиркнула спичка.

Едкий дым наполнил легкие.

Вкус Родины. Горький, жесткий, но родной.

Он ждал встречи.

Через двадцать минут он увидит тех, от кого бежал три года.

Своих бывших соотечественников.

Лицом к лицу.

Дверь на палубу открылась ветром.

В проеме стояла Алина.

Проснулась. Почувствовала.

В наброшенном на плечи одеяле, босая.

Она не спрашивала. Она смотрела на радар.

Поняла.

– Пришли? – голос тихий, спокойный.

– Пришли.

– «Беспощадный»?

– Скорее всего.

– Символично.

Она подошла. Встала рядом. Тепло ее тела чувствовалось даже сквозь слои одежды.

– Я не уйду в шлюпку, Володя.

Не проси.

– Я и не собирался просить.

Ты – голос этого корабля.

Иди к Стерлингу.

Включай микрофон.

Когда они подойдут… когда начнется штурм…

Ты будешь комментировать.

Пусть мир слышит каждый выстрел.

Пусть слышат, как империя воюет с поэзией.

Это будет твой лучший репортаж.

Она коснулась его руки. Холодной, твердой руки.

– А ты?

– А я буду держать дверь.

Чтобы ты успела дочитать главу.

Она кивнула.

Поцелуй? Нет. Сейчас не время для нежности. Сейчас время для ярости.

Алина развернулась и пошла к выходу.

Ее босые ноги ступали по холодному металлу уверенно.

Волчица шла защищать логово.

Леманский затушил папиросу о пульт радара.

Зеленая точка была уже совсем близко. Пять миль.

На горизонте, сквозь пелену дождя, проступил силуэт.

Хищный. Серый. Угловатый.

Корабль войны.

Он резал волну, поднимая буруны пены.

Пушки главного калибра смотрели прямо на мостик «Титана».

Архитектор поправил воротник плаща.

Проверил «Вальтер» в кобуре.

Шоу начинается.

Империя пришла за долгами.

Но она не знала, что у должника в рукаве припрятана сверхновая звезда.

– Добро пожаловать в ад, товарищи, – прошептал он в пустоту. – Надеюсь, вы любите тепло. Потому что скоро здесь будет очень жарко.

Рация ожила.

Треск. Шипение. И голос.

Русский. Властный. Металлический.

«Неизвестное судно. Говорит эсминец „Беспощадный“. Приказываю лечь в дрейф. Приготовить трап для досмотра. В случае неподчинения открываю огонь на поражение».

Леманский взял тангенту.

Нажал кнопку передачи.

– «Беспощадный», говорит Республика Sealand.

Трапа нет.

Дрейфа не будет.

Идите к черту.

Он бросил микрофон на пульт.

Рубикон перейден.

Теперь только вперед. Или вверх. Или на дно.

Четвертого не дано.

Стальной Остров превратился в каток. Шторм, набравший силу, швырял на палубу не воду – ледяную крошку. Смесь соли и града моментально застывала на металле, превращая каждый шаг в смертельный аттракцион.

Центр «Титана». Стартовая площадка.

Здесь, в кольце прожекторов, заливающих пространство мертвенно-белым светом, стоял «Зенит».

Черный обелиск. Двенадцать метров смерти и надежды.

Вокруг ракеты, словно муравьи вокруг сахарной головы, суетились люди в оранжевых термокостюмах. Инженеры. Техники. Смертники.

Процесс заправки – не рутина. Это танец на минном поле.

Два шланга толщиной в питона тянулись от заправочных емкостей к брюху ракеты.

По одному тек керосин РГ-1. Высокоочищенная нефть, горючая, как сухая бумага.

По другому – жидкий кислород. Окислитель. Температура минус сто восемьдесят три градуса по Цельсию.

Дьявольский коктейль. Стоит компонентам встретиться вне камеры сгорания – от «Титана» останется только мокрое пятно и эхо взрыва.

– Давление! – крик Петровича потонул в вое ветра. Главный инженер сорвал маску переговорного устройства. Динамики сдохли от влажности. – Давление в баке окислителя! Голосом дублируй!

Техник у манометра, пристегнутый страховочным фалом к лееру, показал пять пальцев.

Пять атмосфер. Норма.

Но кислород капризен.

В контакте с влажным морским воздухом шланги мгновенно покрывались шубой инея. Толстой, рыхлой, белой. Лед трещал, отваливался кусками, падал на палубу, разбиваясь в пыль.

– Дренаж открыт! – вопль со стороны баков. – Клапан травит!

Из бока ракеты вырвалась струя белого пара.

Кислород закипал. Газ рвался наружу через предохранительный клапан, который должен сбрасывать излишки. Но струя была слишком мощной.

Облако ледяного тумана накрыло площадку. Видимость упала до нуля.

– Не дышать! – Петрович бросился в белую мглу. – Всем стоять! Масла на одежде нет?

Вопрос риторический. Если на ком-то есть хоть капля машинного масла или мазута – в чистом кислороде она вспыхнет от простого удара. Человек превратится в факел.

Фигуры в тумане замерли. Призраки в оранжевом.

Слышно только шипение. Змеиное, злое шипение уходящего газа.

Петрович на ощупь нашел вентиль дренажа.

Металл обжигал холодом даже через двойные перчатки.

Ключ.

Накинуть на гайку.

Рывок.

Не идет. Примерзло. Конденсат попал в резьбу и превратился в бетон.

– Кувалду! – рев инженера.

Из тумана вынырнула рука, протягивая тяжелый латунный молот (сталь нельзя – искра убьет всех).

Удар.

Звон.

Еще удар.

Ледяная корка на вентиле треснула.

Петрович навалился всем весом. Сапоги скользили по обледенелой палубе.

Поворот.

Шипение стихло. Белое облако начало редеть, сдуваемое штормовым ветром.

– Есть герметичность! – выдох. Очки запотели изнутри. – Продолжать закачку! До полного!

Ван Дорн наблюдал за этим безумием с верхней галереи надстройки.

Наемник кутался в бушлат, но холод пробирал до костей. Или это был не холод?

Страх.

Ван Дорн видел многое. Видел резню в Конго. Видел перестрелки в джунглях Вьетнама.

Но там враг был понятен. Человек с автоматом.

Здесь врагом была физика.

Рядом встал один из бойцов, сжимая «ФАЛ». Зубы стучали.

– Кэп… Если эта штука бахнет…

– Если бахнет, ты даже испугаться не успеешь, Билли. Просто станешь паром.

– А те… на горизонте?

Боец кивнул в сторону моря.

Там, во тьме, уже были видны огни.

Прожекторы.

Два луча шарили по волнам, приближаясь к «Титану».

«Беспощадный».

– Те будут стрелять, – Ван Дорн сплюнул табак. Слюна улетела за борт. – У них приказ.

– И что нам делать? У нас автоматы против пушек!

– Нам – тянуть время.

Смотри на этих очкариков внизу.

Они сейчас героичнее нас с тобой, Билли.

Они заливают жидкую смерть в трубу, стоя на льду, пока на них наводят главный калибр.

Учись.

Внизу процесс вышел на финишную прямую.

Керосин залит.

Кислород – девяносто процентов.

Ракета курилась дымком испарений. Корпус, остывший до космических температур, потрескивал, сжимаясь. Металл стонал.

Звук был жутким. Словно «Зенит» жаловался на судьбу. Словно просил отпустить его в небо, прочь из этого ледяного ада.

Вдруг – сирена.

Не боевая тревога. Техническая.

Зуммер на пульте заправки.

Инженер у монитора (маленький экран осциллографа) замахал руками.

– Сбой! Датчик уровня! Третий сегмент! Показывает пустоту!

Петрович подлетел к прибору.

Удар кулаком по корпусу.

Линия на экране дернулась, но осталась на нуле.

– Проводка… Где-то перебило сигнал. Или поплавок залип.

Если бак переполнится – кислород пойдет в турбонасос. Гидроудар при старте. Взрыв.

– Остановить закачку? – рука техника на красной кнопке.

– Нет! – Петрович схватил руку. – Остановим – замерзнет магистраль. Потом не запустим.

Качать вслепую.

По времени.

Расчетное время заполнения – двести сорок секунд.

Сколько прошло?

– Двести десять.

– Еще тридцать секунд.

Считай вслух.

Я пойду к баку. Проверю на слух.

– Вы с ума сошли? Как вы услышите уровень в этом грохоте?

– Ушами. И задницей.

Инженер бросился к ракете.

Прижался ухом к ледяному борту. Щека мгновенно прилипла, кожа побелела – ожог холодом.

Но он слушал.

Внутри, за тонкой стенкой алюминиевого сплава, бурлила жидкость.

Гудение нарастало. Тон менялся.

Как чайник перед закипанием.

Звук поднимался выше.

Двести двадцать…

Двести тридцать…

Прожекторы эсминца ударили по глазам.

Советский корабль подошел на дистанцию визуального контакта.

Лучи света, яркие, как сверхновые, выхватили из тьмы палубу «Титана». Ракету. Фигурки людей.

Мыши на сцене под светом рампы.

Тир.

– СТОП! – заорал Петрович, отдирая щеку от металла вместе с лоскутом кожи. Кровь тут же замерзла.

Техник ударил по кнопке.

Насосы замолчали.

Клапаны лязгнули, отсекая магистрали.

Тишина.

Только ветер и гул эсминца за бортом.

Петрович сполз по опоре на палубу.

Полный бак. Под пробку.

Идеально. Или фатально. Узнают через час.

К нему подбежал Степан.

Подхватил под мышки.

– Живой, Петрович?

– Заправлена… – хрип. – Игла готова.

Теперь отстыковка.

Шланги убрать. Фермы отвести.

Степа… там эсминец?

Телохранитель посмотрел на слепящие прожекторы.

– Там жопа, Петрович. Большая, серая, советская жопа.

Уводи людей.

В бункер.

Дальше работаем мы.

Инженеры начали отсоединять заправочные рукава.

Руки дрожали. Гайки падали.

Каждая секунда под прицелом пушек казалась часом.

С «Беспощадного» донесся усиленный мегафоном голос:

«На палубе! Прекратить работы! Отойти от ракеты! Это последнее предупреждение!»

Петрович поднял голову.

Лицо в крови, очки перекошены.

Он показал эсминцу средний палец.

Маленький, жалкий жест на фоне боевой машины.

Но жест свободного человека.

– Отстыковка завершена! – доклад техника. – Шланги сброшены!

– Все в укрытие! – команда Степана.

Площадка опустела.

Остался только «Зенит».

Он стоял, окутанный паром, сверкая инеем в лучах вражеских прожекторов.

Холодный. Заряженный.

Бомба замедленного действия.

Или свеча, готовая зажечься.

На мостике Леманский видел, как последние фигурки инженеров нырнули в люк.

Заправка закончена.

Точка невозврата пройдена.

Теперь топливо внутри. Слить его нельзя. Остановить реакцию окисления нельзя.

Ракета должна улететь.

Или взорваться здесь, забрав с собой и «Титан», и «Беспощадный».

В рации щелкнуло.

Голос капитана эсминца. Теперь без металла. С напряжением.

«Видим заправку носителя. Вы создаете угрозу навигации. Немедленно сбросить давление».

Леманский взял микрофон.

– Давление сбросить невозможно.

Автоматика запущена.

Попытаетесь стрелять – детонация пятидесяти тонн топлива накроет вас ударной волной.

Дистанция двести метров, капитан.

Мы пойдем ко дну. Но вы пойдете с нами.

Ваш ход.

Тишина в эфире.

Шах.

Пока не мат. Но фигура поставлена под бой.

Стальной Остров замер в ожидании выстрела.

Видимости не было. Мир за бронированным стеклом мостика «Титана» исчез, растворился в белом мареве.

Существовал только Свет.

Два луча боевых прожекторов эсминца били в упор. Миллионы свечей, сфокусированных линзами Френеля, прожигали сетчатку, превращали ночь в операционную. Тени внутри рубки стали черными, резкими, живыми. Они метались по стенам при каждом крене судна, создавая пляску смерти.

Леманский щурился.

Рука прикрывала глаза.

На радаре – слияние меток. «Беспощадный» подошел вплотную. Борт о борт.

Дистанция – сто метров.

Слышен даже не гул двигателей. Слышен лязг металла, когда эсминец режет волну. Слышны команды боцмана на чужой палубе.

Дыхание Империи. В затылок.

– Канал открыт, – голос Стерлинга в динамике интеркома дрожал. – Они на общей частоте бедствия. 500 кГц.

Весь океан слышит.

Архитектор взял тангенту.

Холодный бакелит. Тяжелый.

Взгляд на Ван Дорна. Наемник стоял у штурвала, хотя рулить было некуда. На лице Бура – пот. Крупные капли, стекающие в рыжую бороду. Он понимал: калибр 130 мм не оставляет шансов. Если начнется стрельба, «Титан» превратится в дуршлаг за три секунды.

– Говорит Леманский. – Голос спокойный. Сухой. Как треск ломающейся ветки. – Слушаю вас, капитан.

Ответ пришел мгновенно.

Чистый русский язык. Без помех. Мощность передатчика на эсминце подавляла шторм.

«Гражданин Леманский. Говорит капитан второго ранга Волков. Командир эсминца 'Беспощадный».

Именем Союза Советских Социалистических Республик.

Вам предъявляется обвинение в хищении государственной собственности, измене Родине и создании угрозы международному судоходству.

Приказываю:

Первое. Заглушить двигатели.

Второе. Спустить флаг.

Третье. Обеспечить прием досмотровой партии.

Время на исполнение – пять минут.

Отсчет пошел'.

Ультиматум.

Классика.

Четко, по уставу. Без эмоций. Волков не видел в собеседнике человека. Видел цель. Мишень на полигоне.

Леманский нажал кнопку передачи.

– Капитан Волков.

Вы находитесь в нейтральных водах.

Ваши законы здесь – просто бумага.

«Титан» – суверенная территория. Республика Sealand.

Любая попытка высадки будет расценена как акт агрессии.

Как пиратство.

Как объявление войны.

В эфире – тишина. Секунда. Две.

Смех? Нет. Волков не смеялся.

'Республика?

На ржавой барже нет республик, Леманский.

Там есть только уголовники.

Не играйте словами.

Я вижу ракету на палубе.

Баллистическая? Куда нацелена? Лондон? Вашингтон?

Вы террорист. А с террористами не ведут переговоров. Их уничтожают.

Четыре минуты'.

Леманский посмотрел в амбразуру окна.

Сквозь слепящий свет проступали очертания башен главного калибра. Стволы опускались.

Наводились на ватерлинию.

Умно.

Они не хотят взрывать ракету. Они хотят пробить корпус ниже уровня воды. Затопить машину. Обесточить судно.

«Титан» потеряет ход, ляжет в дрейф. А потом придут катера с морпехами.

– Ракета – космический носитель, – ответ в микрофон. – Мирный пуск.

Спутник связи.

Но баки полны.

Повторяю для тугоухих: пятьдесят тонн топлива.

Тронете нас – взрыв будет виден из космоса.

Вы готовы убить своих людей, Волков? Ради чего? Ради звезды на погонах?

'Ради безопасности Родины.

Три минуты.

Леманский, не будьте идиотом.

У вас нет шансов. Сдавайтесь.

Суд учтет чистосердечное.

Вспомните о сыне.

Он в Москве. Ему будет стыдно, что отец погиб как бешеная собака'.

Удар под дых.

Сын.

Юра.

Волков знал. Ему подготовили досье. Психологическая атака.

Надавить на самое больное.

Пальцы на тангенте побелели.

Ярость. Холодная, белая ярость.

– Моему сыну будет стыдно, если отец сдастся.

А вам, Волков…

Вам будет стыдно перед историей.

Потому что прямо сейчас вас слушает не только штаб флота.

Леманский переключил тумблер на пульте.

– Алина! В эфир!

Щелчок.

Голос женщины ворвался в динамики. Не только на мостике. В эфире всего мира.

На частоте «Беспощадного». На частоте Би-Би-Си. На частоте «Маяка».

Алина сидела в рубке, вцепившись в микрофон, и транслировала диалог.

– Внимание, планета Земля. – Голос вибрировал от напряжения. – Вы слышите это?

Советский военный корабль угрожает уничтожить мирную станцию.

Они угрожают убить безоружных людей. Поэтов. Инженеров.

Они шантажируют ребенка.

Капитан Волков!

Вас слышит Париж. Вас слышит Нью-Йорк. Вас слышит каждая домохозяйка в Лондоне.

Вы хотите войти в историю как убийца?

Стреляйте.

Весь мир будет свидетелем.

На мостике эсминца, наверное, повисла гробовая тишина.

Волков понял.

Ловушка.

Он думал, это приватная беседа. Оперативная работа.

А оказался на сцене глобального театра.

Каждое его слово записано. Каждая угроза задокументирована.

Если он откроет огонь – завтра все газеты мира выйдут с заголовками: «Советы топят радиостанцию».

Дипломатический скандал уровня Карибского кризиса.

Эфир молчал.

«Беспощадный» колебался.

Прожекторы дернулись. Один луч погас. Второй сместился выше, на антенны.

«Отключить передатчик!» – рев Волкова. Теперь в голосе была не сталь, а бешенство. 'Немедленно!

Иначе…'

– Иначе что? – Леманский снова у микрофона. – Убьете нас в прямом эфире?

Давайте.

Рейтинги будут зашкаливать.

'Две минуты!

Приготовить досмотровую группу!

Катера на воду!'

Волков сменил тактику.

Пушки молчат. Работает спецназ.

Захват. Рукопашная.

Выключить рубильник вручную.

Без взрывов. Тихо. Быстро.

Леманский бросил тангенту.

Взгляд на Ван Дорна.

– Они спускают катера.

Начинается.

Твой выход, капитан.

Не стрелять на поражение. Пока.

Водометы. Брандспойты. «Коктейли».

Не дай им зацепиться за борт.

Мне нужно тридцать минут.

Тридцать минут, чтобы Игла ушла.

Ван Дорн оскалился. Шрам на лице растянулся в жуткой улыбке.

– Тридцать минут?

В рукопашную с морпехами ГРУ?

Это будет весело.

Билли! Тащи напалм!

Наемник выбежал с мостика.

Снаружи раздался гром.

Не гром.

Выстрел.

Носовое орудие эсминца плюнуло огнем.

Снаряд прошел над мачтами «Титана».

Ударная волна тряхнула рубку. Стекла зазвенели, но выдержали (триплекс).

В ста метрах за кормой взметнулся столб воды высотой с дом.

Предупредительный.

Последний аргумент королей.

– Они не шутят, – прошептал Стерлинг, сползая под стол с аппаратурой. – Володя… они нас утопят.

– Не утопят.

Леманский смотрел на фонтан воды, оседающий в море.

– Они боятся.

Волков выстрелил в воздух. Значит, нервы сдали.

Он боится ответственности.

А мы – нет.

Архитектор нажал кнопку сирены.

Ревун боевой тревоги завыл над палубой, перекрывая шторм.

Звук войны.

Звук, который будит зверя.

– Степан! – в рацию. – Статус?

«Замки обмерзли, командир! – голос телохранителя сквозь помехи. – Долбим лед! Еще десять минут!»

– У тебя нет десяти минут.

Катера на воде.

Ускоряйся.

Если они поднимутся на борт раньше старта – все зря.

Леманский вытащил пистолет.

Передернул затвор.

– Алина.

Продолжай говорить.

Читай. Пой. Молись.

Не дай эфиру замолчать.

Пока звучит твой голос – мы живы.

Он шагнул к двери.

На палубу.

В шторм. Навстречу десанту.

Дипломатия закончилась.

Началась физика твердых тел.

Свинца и стали.