Текст книги "Режиссер из 45г V (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 19 страниц)

Они ее спрятали. Глубоко.

Леманский сжал стакан с виски так, что стекло треснуло.

Осколки вонзились в ладонь. Кровь смешалась с алкоголем, капая на черный пол.

Он не почувствовал боли.

– Они знают, что я буду искать, – прошептал он. – Суслов не дурак. Она – заложница. Гарантия того, что я не начну говорить про ядерные секреты или счета партии.

Пока она жива – я на поводке. Даже здесь, на вершине мира.

– Что будем делать? – спросил Степан. – Может, силовой вариант? Нанять наемников? Вытащить?

– Откуда вытаскивать, Степа? Из ниоткуда?

Сила не поможет.

Нужен обмен.

Равноценный обмен.

Леманский повернулся. Его рука кровоточила, но он не обращал внимания.

– У меня есть деньги. Много денег.

Но КГБ плевать на доллары. Им нужна информация. Технологии. Власть.

Он подошел к телефону.

Набрал номер Стерлинга.

Три часа ночи.

– Роберт. Проснись.

Мы открываем новый департамент.

Департамент специальных закупок.

– Что покупаем? – сонный голос Стерлинга. – Заводы? Газеты?

– Секреты.

Я хочу знать все.

Грязь на сенаторов.

Чертежи новых ракет «Боинг».

Схемы финансирования ЦРУ.

Списки агентов в Европе.

Плати любые деньги. Нанимай частных сыщиков, бывших шпионов, хакеров, шлюх.

Скупай информацию. Тоннами.

– Володя… Это шпионаж. За это электрический стул.

– Мы уже на стуле, Роберт. Просто ток еще не пустили.

Создай «Обменный фонд».

Когда у меня будет досье на половину Вашингтона и чертежи их нового бомбардировщика…

Тогда я позвоню в Москву.

И предложу сделку.

Одна женщина – за безопасность Америки.

Он повесил трубку.

Степан молча подал платок, чтобы перевязать руку.

Леманский вытер кровь.

Подошел к огромному панорамному окну.

Дыхнул на стекло.

Пятно тумана.

Пальцем нарисовал профиль. Тонкая шея. Вздернутый нос. Прядь волос.

Алина.

Она смотрела на него из тумана, сквозь огни чужого города.

– Я найду тебя, – сказал он своему отражению. – Даже если мне придется купить весь этот чертов мир и разобрать его на запчасти.

Он провел ладонью по стеклу, стирая рисунок.

Художник умер.

Проснулся Охотник.

Самый богатый и самый опасный охотник в истории.

И охота началась.

Глава 16

Корнуолл не встречал гостей. Корнуолл испытывал их на прочность.

Край земли, где Британия обрывалась в Атлантику, напоминал поле битвы, на котором великаны сражались с океаном. Скалы черного гранита, изрезанные шрамами тысячелетних штормов, торчали из кипящей пены как гнилые зубы дракона. Небо лежало на плечах свинцовой плитой, разорванной в клочья шквалистым ветром.

Здесь пахло йодом, гниющими водорослями и древним, сырым камнем.

Владимир Леманский стоял на самом краю мыса Тинтагель.

Ветер бил в грудь с такой силой, что приходилось наклоняться вперед, чтобы устоять. Тяжелый плащ из коллекции «Тайга» – пропитанный воском брезент на кевларовой подкладке – хлопал за спиной, издавая звуки, похожие на пистолетные выстрелы. Брызги ледяной воды долетали даже сюда, на высоту тридцати футов, оседая солью на губах.

Внизу, в узкой расщелине, ревел прибой. Вода цвета старого олова перемалывала камни в песок.

Чуть поодаль, втянув голову в плечи и прижимая к груди кожаную папку, дрожал мистер Пенхаллон. Местный риелтор, человек в твидовом пиджаке и нелепой кепке, явно не привык к клиентам, которые назначают встречи в центре циклона. Его лицо приобрело синюшный оттенок, а дорогие ботинки безнадежно увязли в раскисшей глине.

Роберт Стерлинг стоял рядом с машиной – арендованным «Роллс-Ройсом», который выглядел на этом диком берегу чужеродным блестящим жуком. Стерлинг не выходил. Он смотрел через мокрое стекло на фигуру шефа, и в его взгляде читался животный ужас перед происходящим.

Леманский опустил бинокль.

Линзы «Цейсс» запотели.

Он видел то, что искал. Не пейзаж. Не красоту.

Он видел декорацию для конца света.

Место, где заканчивается цивилизация и начинается миф. Руины замка на острове, соединенном с материком узким перешейком, казались костями доисторического зверя.

Здесь не было уюта. Здесь была только сила. Грубая, первобытная, равнодушная к человеку.

– Мистер Леманский! – голос Пенхаллона срывался на визг, пытаясь перекричать рев стихии. – Сэр! Может быть, вернемся в паб? В «Королевском гербе» отличный камин! Мы не можем обсуждать бумаги под этим душем!

Архитектор медленно повернулся.

Вода текла по его лицу, но он даже не моргнул.

Подошел к риелтору. Сапоги чавкали по грязи.

– Камин – для пенсионеров, мистер Пенхаллон. Историю не делают в тепле.

Вы сказали, что этот участок принадлежит Национальному трасту, но есть лазейка. Какая?

Пенхаллон вытер мокрое лицо рукавом. Он боялся этого русского. Боялся его спокойствия, его глаз, в которых было больше холода, чем в Северном море.

– Это… это сложно, сэр. Земля формально под охраной Короны. Но береговая линия, вот эти пять миль скал и пустоши… Они принадлежат частному фонду лорда Тревельяна. Старый род, полностью разорен. Они продают активы, чтобы заплатить налог на наследство.

Но послушайте! Это мертвая земля! Здесь нельзя строить. Грунт ползет. Нет дорог. Нет электричества. Сюда не поедут туристы. Вы хотите построить отель? Это безумие. Вас смоет первым же штормом.

Леманский усмехнулся. Улыбка вышла похожей на трещину в граните.

– Отель?

Он посмотрел на руины.

– Я не собираюсь продавать здесь койко-места и завтраки. Я собираюсь построить здесь Камелот.

– Простите? – Пенхаллон решил, что ослышался.

– Камелот. Крепость.

Леманский схватил риелтора за лацкан пиджака, притянул к себе.

– Вы, англичане, забыли свою историю. Вы превратили Артура в сказку для детей. Добрый король, волшебник в колпаке, рыцари в сияющих латах. Диснейленд.

Вранье.

Артур не был добрым. Он был римским наемником. Полевым командиром. Бандитом, который понял, что если не остановить хаос, то мир утонет в крови.

Он строил не замок. Он строил бункер. Последний форпост закона посреди океана варварства.

Мне нужна эта земля. Мне нужен этот камень. Мне нужен этот ветер, от которого хочется выть.

Стерлинг, не выдержав, опустил стекло «Роллс-Ройса».

– Володя! – заорал он. – Ты с ума сошел⁈ Пять миль побережья⁈ Это будет стоить миллионы! Мы только начали зарабатывать! Ты хочешь закопать весь кэш в британскую грязь?

Леманский отпустил риелтора. Подошел к машине.

Положил руки на опущенное стекло. Наклонился к лицу Стерлинга.

– Мы не закапываем деньги, Роберт. Мы строим фундамент.

Америка любит героев комиксов. Суперменов в трико. Это дешево.

Европа уважает только королей.

Чтобы вытащить Алину, мне мало быть богатым пиратом. КГБ не ведет переговоры с торговцами. КГБ ведет переговоры с равными.

Мне нужен трон.

И я построю его здесь. На костях Артура.

Он выпрямился. Снова повернулся к Пенхаллону.

– Сколько хочет Тревельян?

– Э-э… – риелтор судорожно вспоминал цифры. – Они просили двести тысяч фунтов. Но это начальная цена, можно торговаться…

– Пятьсот тысяч.

Леманский достал из внутреннего кармана чековую книжку. Она была в непромокаемом чехле.

– Пятьсот тысяч фунтов стерлингов.

Наличными. Перевод через швейцарский банк сегодня вечером.

Условие одно: завтра к утру эта земля моя.

И полное право на строительство.

Никаких инспекторов. Никаких археологов. Я буду рыть котлованы там, где захочу.

Пенхаллон побледнел. Пятьсот тысяч. Это состояние. За кусок скалы, где даже овцы ломают ноги.

– Сэр… Но разрешение… Местный совет…

– Местный совет получит пожертвование на ремонт дороги и новую школу.

Пишите договор. Прямо здесь. На капоте.

Риелтор дрожащими руками достал бумаги. Дождь размазывал чернила, но Леманский выхватил ручку.

Он расписался размашисто, почти порвав бумагу пером.

Ветер рванул лист, пытаясь унести его в море, но Архитектор прижал документ ладонью к холодному металлу.

– Завтра сюда придут бульдозеры.

Найдите мне рабочих. Местных. Тех, кто помнит, как тесать камень. Плачу тройной тариф.

И найдите кузнецов. Настоящих.

– Кузнецов? – Пенхаллон окончательно потерял нить реальности.

– Мне нужно выковать меч.

Не бутафорский.

Меч, которым можно убить.

Леманский отошел от машины. Встал лицом к океану.

Где-то там, за горизонтом, была Америка. Где-то там, за другим горизонтом, была Россия.

Две империи, которые хотели его раздавить.

Он создаст третью. Империю Мифа.

Волны разбивались о скалы с грохотом артиллерийской канонады. Туман полз по склонам, скрывая руины.

В этом тумане Леманский видел не призраков. Он видел кадры.

Крупный план. Грязь на лице. Кровь на лезвии. И глаза человека, который предает всё, что любит, ради того, чтобы это спасти.

Фильм будет называться «Экскалибур».

Но это будет не кино.

Это будет его исповедь.

Лондон. Отель «Савой».

Королевский люкс на пятом этаже был воплощением имперской роскоши, которая начинала гнить, но все еще пахла дорогим парфюмом. Бархатные портьеры цвета бычьей крови, хрустальные люстры, похожие на застывшие водопады, ковры, в которых утопали ноги по щиколотку.

За окном серая Темза несла свои воды мимо Парламента, но здесь, внутри, царил золотой век.

Комната была превращена в оперативный штаб.

На антикварных столиках Людовика XIV лежали не вазы с фруктами, а бобины с кинопленкой, чертежи декораций и пепельницы, переполненные окурками. Воздух был сизым от табачного дыма.

За огромным круглым столом (ироничный выбор места для совещания) сидел Орсон Уэллс.

Великий режиссер и великий обжора занимал сразу два кресла. Он был необъятен. На нем был халат, похожий на римскую тогу. Перед ним высилась гора пустых раковин от устриц и три опорожненные бутылки «Dom Perignon». Уэллс поглощал жизнь с той же жадностью, с какой он создавал шедевры.

Напротив, нервно меряя шагами комнату, ходил Кирк Дуглас.

Он был подтянут, одет с иголочки, но в его движениях сквозило напряжение хищника, запертого в клетке. Он крутил в руках серебряный нож для писем, периодически вонзая его в обивку дивана.

Леманский сидел в центре.

Перед ним не было еды. Только черный кофе и печатная машинка.

Он был спокоен той пугающей неподвижностью, которая бывает у сапера перед разминированием.

– Это безумие, Владимир, – пророкотал Уэллс, вытирая губы салфеткой. Его бас заполнял комнату, заставляя хрусталь звенеть. – Ты хочешь, чтобы я сыграл Мерлина? Я⁈

Я режиссер! Я создатель миров! А ты предлагаешь мне нацепить накладную бороду, взять в руки палку и бормотать заклинания про драконов?

Это пошлость. Это уровень ярмарочного балагана. Я не опущусь до сказки.

– Никаких палок, Орсон.

Леманский не повысил голоса. Он просто перевернул страницу сценария.

– Ты не читал то, что я написал.

Забудь про волшебника в колпаке со звездами. Это чушь для детей.

Мой Мерлин – не маг.

Он – политтехнолог.

Он – последний ученый Рима, который остался на острове, когда легионы ушли. Он хранит знания цивилизации среди варваров.

Он циник. Манипулятор. Серый кардинал.

Он находит мальчишку-бастарда в грязи и решает сделать из него Бога.

Он придумывает миф о Мече в камне, чтобы объединить племена. Он использует фосфор и химию, чтобы создать «магию» для необразованных дикарей.

Ты будешь играть не колдуна. Ты будешь играть создателя королей. Ты будешь играть меня.

Уэллс замер с очередной устрицей у рта.

В его умных, заплывших жиром глазах вспыхнул огонь интереса.

– Политтехнолог в пятом веке… – пробормотал он. – Создатель мифа… Макиавелли в рубище друида.

Хм. Это… это вкусно. Это я понимаю.

Власть как иллюзия. Тень на стене.

Хорошо. Я беру.

– А я? – Дуглас резко остановился, направив нож на Леманского. – Я прилетел через океан не для того, чтобы играть вторую скрипку.

Артур.

Я рожден для этой роли. Я сыграл Спартака. Я сыграл Викинга. У меня есть подбородок, которым можно колоть орехи, и взгляд, от которого падают женщины.

Дай мне корону, Владимир. Я сделаю твоего короля великим.

Леманский покачал головой.

– Нет, Кирк.

Ты слишком красив. Ты слишком… победитель.

У тебя лицо человека, который знает, что он прав. Лицо с плаката.

А Артур – это сомнение. Это боль. Это мальчик, на которого надели доспехи великана, и он сгибается под их тяжестью.

Ты не Артур.

Ты – Ланселот.

– Ланселот⁈ – Дуглас фыркнул, швырнув нож на стол. – Этот французский хлыщ? Рыцарь в белых лосинах, который поет серенады? Ты смеешься надо мной?

– Забудь про лосины.

Леманский встал. Подошел к Дугласу. Взгляд глаза в глаза.

– Мой Ланселот – это зверь. Берсерк. Лучший убийца Европы.

Он приходит к Артуру не ради славы. Он приходит, потому что устал убивать. Он ищет смысл. Ищет идею, которая выше крови.

И он находит эту идею в Артуре. Он любит короля как брата. Как бога.

Но он человек. Человек страсти.

Он влюбляется в королеву. И эта любовь разрушает всё.

Он предает Артура не из злобы. Из слабости. Из-за женщины.

И это уничтожает Камелот.

Это трагедия, Кирк. Ты должен сыграть человека, который собственными руками ломает то, что строил всю жизнь.

Ты должен сыграть Иуду, которого жаль больше, чем Христа.

Это роль не для плаката. Это роль для «Оскара».

Дуглас молчал. Желваки на скулах ходили ходуном. Он представлял это. Ярость. Стыд. Кровь на руках.

– Черт с тобой, – выдохнул он. – Звучит мощно.

Но кто тогда Артур? Кого ты нашел? Брандо? Оливье? Бертона?

– Никого.

Леманский посмотрел на часы.

– Он сейчас войдет.

Дверь люкса распахнулась без стука.

В комнату не вошли. В комнату ввалились.

На пороге стояло существо, которое, казалось, состояло из одних углов, перегара и ярости.

Молодой человек. Высокий, тощий, нескладный. Рыжие волосы торчали во все стороны, как солома после пожара. Лицо – карта Дублина: шрамы, веснушки, сломанный нос.

Одет в дешевый свитер грубой вязки, который был ему велик, и штаны, заляпанные грязью.

От него пахло элем и уличной дракой.

Ричард Харрис. Ирландец. Пьяница. Дебошир. Гений, которого выгнали из трех театров Лондона за то, что он ударил режиссера стулом.

– Кто это? – брезгливо спросил Уэллс, прикрывая нос надушенным платком. – Грузчик из доков? Ты заказал доставку мебели?

Харрис обвел комнату мутным взглядом. Увидел бутылку шампанского на столе.

Молча подошел. Взял бутылку. Отпил из горла, игнорируя бокалы.

Вытер рот тыльной стороной ладони.

– Сценарий – дерьмо, – прохрипел он. Голос звучал как скрежет камней в прибое. – Диалоги картонные. «О, благородный сэр»… Тьфу.

Никто так не говорил в пятом веке. Они говорили матом и рычали.

Дуглас напрягся, готовый вышвырнуть наглеца.

Но Леманский улыбнулся.

– Согласен, Ричард. Мы перепишем диалоги.

Но ты готов сыграть Короля?

– Короля? – Харрис рассмеялся. Злой, лающий смех. – Я сыграю вам дьявола, если нальете еще.

Но если вы дадите мне картонный меч, я засуну его вам в задницу.

– Мечи будут настоящими. – Леманский взял со стола чертеж. – Сталь 40Х. Закалка в масле. Вес – пять килограммов.

И грязь будет настоящей. И холод.

Мы едем в Шотландию. Мы будем жить в палатках. Мы будем мерзнуть.

Ты будешь сниматься босиком на льду.

Я хочу, чтобы зритель чувствовал запах твоего пота, Ричард. Я хочу видеть безумие в твоих глазах.

Ты – Артур. Бастард. Никто. Который вытащил меч и заставил мир подчиниться.

Харрис посмотрел на Леманского. В его голубых, ледяных глазах на секунду прояснилось. Он увидел в русском то же самое безумие, что жило в нем самом.

– Босиком на льду… – прошептал он. – А платите чем? Золотом или обещаниями?

– Славой, Ричард. И чеком с шестью нулями.

Харрис поставил бутылку.

– Идет. Но если этот жирный, – он ткнул пальцем в Уэллса, – начнет меня учить играть, я его съем.

Уэллс расхохотался. Громко, басисто, до слез.

– Мне нравится этот парень! Он настоящий! Он сырой, как бифштекс с кровью!

Камера, мотор, господа!

Мы сотворим историю.

Леманский подошел к окну.

Темза внизу казалась черной артерией.

Команда собрана.

Серый кардинал. Предатель-герой. И безумный король.

Идеальный состав для государственного переворота. Или для создания шедевра.

Осталось только построить декорации, которые выдержат вес их амбиций.

– Завтра вылет, – бросил он, не оборачиваясь. – Спите.

Потому что в Камелоте ночей не будет. Будет только работа.

До крови.

Шотландия. Хайленд. Долина Гленко.

Место, где Господь, похоже, тренировался в создании мира, но бросил работу на полпути, оставив только камень, воду и небо, которое лежало на вершинах гор, как промокшее сукно.

Здесь не было времени. Здесь была только вечность, и вечность эта была мокрой, холодной и враждебной человеку.

Но сегодня вечность отступила.

Долина гудела. Низкий, вибрирующий инфразвук, от которого дрожали стекла в окнах редких фермерских домиков и выли пастушьи собаки за десять миль.

Это работали генераторы.

Десять судовых дизелей, снятых со списанных эсминцев, переделанных инженерами КБ в мобильные электростанции. Они стояли периметром вокруг озера Лох-Торрен, изрыгая в кристальный горный воздух клубы черного дыма.

Леманский стоял на холме, глядя на свою стройку.

Это не напоминало съемочную площадку. Это напоминало секретный объект Манхэттенского проекта или строительство пирамид.

Внизу, у самой кромки воды, возводили Камелот.

Не из фанеры и папье-маше, как привыкли в Голливуде.

Из гранита.

Тягачи тащили огромные серые блоки, вытесанные в местных каменоломнях. Подъемные краны скрипели тросами, укладывая стены толщиной в метр.

Леманский приказал строить крепость, которая выдержит осаду.

Он хотел, чтобы актеры, касаясь стен, чувствовали холод камня, а не пустоту декорации. Он хотел, чтобы эхо в тронном зале было настоящим, гулким, пугающим.

– Включай! – скомандовал он в рацию.

Вспышка.

Долина, погруженная в ранние сумерки шотландской зимы, взорвалась светом.

На мачтах вокруг стройки зажглись прожекторы ПВО. Дуговые лампы чудовищной мощности.

Свет был мертвенно-бледным, жестким, бестеневым. Он выжег все цвета, оставив только графику: черный базальт, свинцовая вода, белые лица рабочих.

«Искусственное солнце». Холодное солнце ядерной зимы. Именно такое освещение нужно было Уэллсу для создания атмосферы обреченности.

К Леманскому подошел Стерлинг. Он был замотан в шарф по самые глаза, на ногах – резиновые сапоги, покрытые грязью.

– Володя, у нас проблемы. Местные.

Он кивнул в сторону дороги.

Там, у шлагбаума, собралась толпа.

Суровые мужчины в килтах (не парадных, а рабочих, из грубой шерсти), в ватниках, с дубинами и вилами.

Горцы. Клан Макдональдов, чьи предки резали глотки Кэмпбеллам в этой самой долине триста лет назад.

Их возглавлял старик с лицом, похожим на корень старого дуба. Ангус Макдональд.

– Они перекрыли дорогу, – стучал зубами Стерлинг. – Грузовики с цементом стоят. Они говорят, что мы оскверняем землю предков. Что наш свет пугает овец. Что мы… дьяволы.

Профсоюз Глазго тоже прислал телеграмму. Грозят забастовкой водителей, если мы не согласуем график смен.

Леманский посмотрел на толпу.

– Дьяволы, значит?

Он спустился с холма. Подошел к шлагбауму. Охрана (ветераны корейской войны, нанятые в Лондоне) напряглась, держа руки на кобурах.

– Убрать оружие, – бросил Архитектор.

Он подошел к Ангусу.

Старик смотрел на него исподлобья. В его глазах была вековая ненависть ко всем чужакам – англичанам, американцам, любым, кто приходил сюда с деньгами и приказами.

– Уходи, – сказал горец. – Это наша земля. Твои машины шумят. Твои огни слепят. Твои деньги нам не нужны.

– Деньги – бумага, – согласился Леманский. – Бумага горит хорошо, но греет недолго.

Он показал рукой на долину, залитую электрическим сиянием.

– Посмотри туда, Ангус.

Ты видишь свет?

У вас в деревне свет есть? Или вы жжете торф и лучины, как ваши деды?

Старик промолчал. Электричество в Хайленде было роскошью. Линии электропередач сюда не тянули – нерентабельно.

– У меня десять мегаватт мощности, – Леманский говорил тихо, но отчетливо. – Этой энергии хватит, чтобы осветить Глазго.

Я не буду платить вам взятки. Я не буду задабривать профсоюзы.

Я предлагаю сделку.

Вы открываете дорогу. Вы даете мне людей – крепких парней, чтобы таскать камни и гонять журналистов.

А я кидаю кабель.

Толстый, бронированный кабель от моих генераторов к вашей деревне.

Бесплатно.

Пока я здесь снимаю – у вас будет свет. В каждом доме. В коровнике. В пабе.

У вас будут работать телевизоры. Стиральные машины.

Вы увидите мир, Ангус.

Или вы можете стоять здесь с вилами в темноте и гордиться своими предками, которые умерли от холода.

Старик перевел взгляд на сияющую долину. Потом на темные силуэты домов своей деревни на склоне.

Это был выбор цивилизаций.

Традиция против Комфорта.

Гордость против Лампочки Эдисона.

– Бесплатно? – переспросил он.

– Пока крутится камера. А когда я уеду, я оставлю вам один генератор. В подарок.

Ангус повернулся к своим. Сказал что-то на гэльском. Резкое, гортанное.

Мужики опустили дубины.

– Открывай, – буркнул старик. – Но если мои овцы перестанут давать молоко из-за твоего шума, я лично перережу этот кабель. И твою глотку.

– Договорились.

Леманский кивнул Петру Ильичу, который уже ждал команды с мотком провода на плече.

– Тяни линию, Петрович. Да будет свет.

Через час блокада была снята. Горцы, еще недавно готовые убивать, теперь работали грузчиками, таская гранитные блоки с таким рвением, словно строили собственный храм.

Леманский купил их лояльность не фунтами. Он купил их Прогрессом.

Ночь. Или то, что здесь заменяло ночь.

Озеро Лох-Торрен.

Вода была черной, мертвой, маслянистой.

Но в центре озера белело пятно.

Лед.

Зима была теплой, озеро не замерзло. Но Леманскому нужен был лед. Символ.

Инженеры КБ привезли установки с жидким азотом. Они заморозили участок воды диаметром в пятьдесят метров. Толстая, мутная, потрескавшаяся корка, от которой шел тяжелый пар.

В центре ледяного круга возвышалась глыба.

В глыбу был вморожен Меч.

Экскалибур.

Его ковали в Питтсбурге, на заводе Маккензи, в экспериментальном цехе.

Это не была бутафория.

Титановый сплав. Лезвие длиной в метр двадцать. Матовое, серое, хищное. Рукоять без украшений, обмотанная кожей акулы.

Это было оружие убийства, а не парадный аксессуар.

Меч весил пять килограммов. Он был холодным, как сама смерть.

На берегу суетилась съемочная группа.

Орсон Уэллс, похожий на медведя в шубе из полярного волка, сидел в режиссерском кресле (усиленном стальными уголками). Перед ним стоял монитор видеоконтроля – еще одно новшество Леманского. Камера передавала сигнал сразу на экран, позволяя видеть кадр в реальном времени.

– Ричард! – ревел Уэллс в мегафон. – Где этот чертов ирландец? У нас лед тает!

Ричард Харрис сидел в вагончике.

Он был пьян. Не в стельку, но до той стадии, когда страх исчезает, уступая место звериной тоске.

На нем были лохмотья – мешковина, грубая шерсть, кожаные ремни.

Он был бос.

Леманский вошел в вагончик.

Харрис поднял на него мутные глаза.

– Я не пойду, – прохрипел актер. – Там минус пять. И азот. Я отморожу себе яйца. Я актер, а не морж.

– Ты Король, Ричард. – Леманский налил ему еще виски. Полстакана. – Выпей. Это для сугрева.

Ты должен понять сцену.

Это не сказка.

Артур идет по льду не потому, что так написано в сценарии.

Он идет, потому что ему больше некуда идти.

За спиной – варвары. Впереди – смерть.

Меч – это не приз. Это проклятие.

Тот, кто возьмет его, обречен на вечную войну.

Ты не хочешь его брать. Ты боишься его. Но ты должен.

Харрис выпил. Скрипнул зубами.

– Ты садист, Леманский. Ты русский садист.

– Искусство требует жертв.

Леманский взял его за плечо. Жестко.

– Пошел. Камера стынет.

Харрис вышел на лед.

Ступни мгновенно побелели. Пар изо рта вырывался клубами.

Прожекторы ударили ему в лицо, ослепляя.

Тишина. Только гул генераторов и треск льда под ногами.

– Мотор! – крикнул Уэллс.

Харрис пошел.

Он не играл. Ему было больно. Реально больно. Каждый шаг обжигал холодом. Он спотыкался, падал, раздирая колени об острые края льдин.

Он полз последние метры.

Слезы текли по лицу и замерзали на щеках.

– Проклятье… – шептал он. – Будь проклят этот холод. Будь проклят этот мир.

Он добрался до глыбы.

Меч торчал из нее, как крест на могиле.

Харрис схватился за рукоять.

Металл прижег ладони холодом.

Актер закричал. Крик боли, переходящий в рык.

Он потянул.

Меч не поддавался. Он был вморожен намертво.

По сценарию лед должен был треснуть от пиропатрона.

Леманский кивнул пиротехнику.

Взрыв.

Глухой, подледный удар.

Глыба раскололась.

Во все стороны полетели осколки, сверкая в свете прожекторов как бриллианты.

Харрис, потеряв равновесие, упал на спину, но меч не выпустил.

Он поднял его.

Лезвие поймало луч прожектора.

Вспышка.

Ослепительный блик пробежал по металлу, ударил в камеру, засвечивая оптику.

Харрис лежал на льду, прижимая к груди кусок титана, и хохотал.

Истерично, страшно.

– Я достал его! Я достал эту суку!

– Снято! – заорал Уэллс. – Одеяла! Спирт! Быстро!

К актеру бросились ассистенты. Его завернули в шубы, потащили в тепло.

Леманский остался стоять у монитора.

Он перематывал пленку. Смотрел дубль.

Крупный план лица Харриса в момент, когда лед взорвался.

В глазах ирландца было не торжество. Там был ужас человека, который понял, что теперь он не принадлежит себе.

Он принадлежит Мечу.

– Это гениально, – прошептал Уэллс, подходя сзади. – Володя, ты выжал из него душу. Он будет нас ненавидеть, но он получит «Оскар».

– Мне не нужен «Оскар», Орсон.

Леманский смотрел на экран, где застыл кадр с сияющим лезвием.

– Мне нужен маяк.

Этот свет… Его увидят.

В Вашингтоне. В Лондоне. В Москве.

Они увидят, что мы достали оружие. И что мы готовы его применить.

К ним подошел Петр Ильич.

– Владимир Игоревич. Звонили из Лондона.

Стерлинг передал. Сенаторы подтвердили прилет. Завтра они будут здесь.

Банкетный зал готов.

– Отлично. – Леманский оторвался от экрана. – Сцена первая снята. Переходим к сцене второй.

«Аукцион душ».

Готовьте вино, Петрович. И приготовьте микрофоны.

Завтра мы будем снимать не кино. Мы будем снимать компромат.

Рыцари Круглого Стола едут в Камелот, чтобы продать свою честь. И мы купим ее оптом.

Он повернулся к строящемуся замку.

В свете прожекторов гранитные стены казались неприступными.

Флаг КБ «Будущее» – глаз в треугольнике на черном фоне – уже развевался над главной башней, трепеща на ледяном ветру.

Империя обрела столицу.

Теперь предстояло наполнить ее подданными. Или заложниками.

Леманский закурил, пряча огонек в ладонях.

Руки все еще помнили холод Тинтагеля. Но теперь в них было тепло власти.

Опасное тепло.

Завтра он сядет за стол с людьми, которые правят миром, и заставит их играть по своему сценарию.

Экскалибур вынут из ножен.

Назад дороги нет.

Большой Зал Камелота не был декорацией. Он был храмом чревоугодия и власти, построенным на костях шотландских скал.

Стены из дикого гранита, закопченные дымом от факелов. Потолок, теряющийся в темноте, где, кажется, гнездились летучие мыши. Огромный камин, в жерле которого ревело пламя, пожирая целые стволы вековых сосен. Жар от огня накатывал волнами, смешиваясь с холодом, идущим от каменного пола, создавая сквозняк, от которого шевелились гобелены с драконами.

Воздух был густым, почти осязаемым.

Пахло жареным мясом – на вертелах шипели туши кабанов и оленей, истекая жиром в огонь. Пахло дорогим вином, пролитым на дубовые столы. Пахло воском, потом и, едва уловимо, страхом.

Смесь ароматов средневекового пира и современного политического заговора.

За длинным П-образным столом сидели люди.

С точки зрения камеры, это были рыцари. Благородные мужи в бархатных камзолах, с тяжелыми золотыми цепями на шеях, с кубками в руках.

С точки зрения реальности, это был срез мировой элиты, купленной оптом.

Сенатор Уильям «Билл» О’Хара, председатель подкомитета по вооружениям Сената США. Человек, от подписи которого зависели миллиардные контракты Пентагона. Сейчас он был облачен в пурпурную мантию, на пальцах сверкали перстни с рубинами (реквизит, но камни настоящие).

Лорд Элистер Кэмпбелл, член Палаты пэров, влиятельный лоббист в британском парламенте. Играл королевского казначея.

Гуннар Свенсон, атташе посольства Швеции, человек, решающий деликатные вопросы нейтралитета.

Банкир из Цюриха, имя которого знали только налоговые службы (и то – вымышленное).

Леманский не сидел за столом.

Он стоял в тени, у колонны, наблюдая за этим спектаклем.

На нем был смокинг. Единственный человек в современной одежде в зале, полном ряженых. Это подчеркивало его статус. Он не был участником карнавала. Он был его хозяином.

– Мотор! – рявкнул Орсон Уэллс.

Режиссер восседал на возвышении, похожем на трон.

– Смейтесь! – орал он в мегафон. – Вы – победители! Вы только что разбили саксов! Вы делите добычу! Я хочу видеть жадность! Я хочу видеть похоть!

Сенатор, хватайте мясо руками! Забудьте про вилку! Вы варвар, черт побери!

О’Хара, пьяный от вина и атмосферы, вгрызся в ножку фазана. Жир потек по его двойному подбородку. Он расхохотался – громко, фальшиво, но с тем оттенком вседозволенности, который дает только абсолютная власть.

Камеры «Arriflex», замаскированные под элементы декора, бесшумно фиксировали каждое движение.

Леманский сделал знак Стерлингу.

Пиарщик, одетый пажом (по приказу Уэллса), подбежал, звеня подносом.

– Приведи ко мне Билла. В перерыве.

– Он уже теплый, Володя. Он в восторге. Говорит, что это лучше, чем инаугурация президента.

– Он еще не знает цены билета. Зови.

Перерыв объявили через двадцать минут.

Уэллс, недовольный светом, пошел орать на осветителей.

Гости расслабились, но не выходили из образов. Им нравилось быть лордами. В этом было что-то архетипическое – сбросить серые костюмы и почувствовать тяжесть меча на поясе.

Сенатор О’Хара, вытирая руки о бархатную скатерть, подошел к Леманскому.

Он шатался. Глаза блестели.

– Владимир! – прогудел он. – Ты гений! Чертов гений!

Я чувствую себя… живым. В Вашингтоне мы все мертвецы. Бумаги, интриги, пресса… А здесь!

Он хлопнул ладонью по эфесу меча.

– Сталь! Настоящая сталь! Я хочу забрать его домой. Повешу в кабинете. Пусть демократы боятся.

Леманский улыбнулся. Тонко.

– Меч ваш, Билл. Это подарок.

Клинок из дамасской стали, рукоять инкрустирована гранатами. Работа лучших мастеров Питтсбурга.

И не только меч.

Леманский жестом пригласил сенатора в нишу, скрытую за гобеленом.

Там стоял небольшой столик. Бутылка коньяка «Louis XIII». Два бокала.

И папка.

О’Хара плюхнулся в кресло, с трудом расправляя складки мантии.

– О, коньяк. Ты знаешь, как ублажить старика.

Что значит «не только меч»?

– Вы великолепны в кадре, сенатор. – Леманский налил янтарную жидкость. – Уэллс говорит, у вас природная харизма. Камера вас любит.

Я хочу расширить вашу роль.

В финальном монтаже у вас будет монолог. Сцена Совета. Вы произнесете речь о мудрости силы. О том, что меч нужен не для войны, а для мира.

Вся Америка увидит вас. Крупным планом. В героическом свете.

Это лучше, чем любая предвыборная агитация. Вы станете символом нации.