Текст книги "Режиссер из 45г V (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 19 страниц)

Здесь пишут, что ты «манипулятор, который играет на низменных инстинктах толпы».

Это правда?

Леманский сел в кресло напротив. Достал сигареты.

– Правда – это инструмент, Алина.

Да, я купил сенаторов. Потому что визы не выдают за красивые глаза.

Да, я шантажировал. Потому что иначе тебя бы не выпустили.

Да, я снимал кино, которое бьет по нервам. Потому что только так можно разбудить сытых буржуа.

– Ты говоришь как они, – прошептала она. В ее глазах был ужас. – Ты говоришь как циник. Как капиталист.

Мы мечтали о другом, Володя! Помнишь?

Таруса. Эскизы. Мы хотели строить Города Солнца. Дома, где много света и нет заборов. Мы хотели воспитывать нового человека.

А ты…

Ты построил «Пиратскую станцию». Ты продаешь людям страх и называешь это свободой.

Ты стал тем, против кого мы боролись. Ты стал Драконом.

– Городов Солнца не существует, – жестко ответил Леманский. – Я проверил.

Есть бараки. И есть дворцы.

Третьего не дано.

Пока мы рисовали эскизы, нас загнали в бараки. Тебя – в настоящий. Меня – в золотой.

Я выбрался. И вытащил тебя.

Какой ценой? Ценой души?

Плевать.

– Мне не плевать! – она вскочила. Схватила журнал и швырнула его в него. Глянцевые страницы зашелестели на ветру. – Лучше бы я сгнила в лагере, чем жить на деньги, украденные у людей!

Ты мошенник, Володя! Ты продал им акции воздуха! Ты заставил их верить в миф!

Леманский не шелохнулся. Журнал ударил его в грудь и упал на пол.

Он смотрел на нее.

На ее седые волосы. На ее впалые щеки. На ее руки, скрюченные от гнева и артрита.

Она была прекрасна в своей ярости.

Это была та самая Алина. Комиссар. Идеалистка. Женщина, которая верила в справедливость больше, чем в жизнь.

Лагерь не сломал ее стержень. Он только содрал с него кожу.

– Сядь, – сказал он тихо.

– Не сяду! Я не хочу быть твоей содержанкой в золотой клетке! Я уеду! Вернусь в Союз! Пусть сажают! Там хотя бы честно! Там враг – это враг, а не…

Леманский встал.

Шагнул к ней.

Схватил за плечи. Резко. Жестко.

– Куда ты вернешься⁈ В могилу?

Там нет честности, Алина! Там есть мясорубка!

Ты хочешь правды? Хорошо.

Я расскажу тебе правду.

Он встряхнул ее.

– Я не просто купил сенаторов. Я сжег свою жизнь.

Я стал мишенью для КГБ и ЦРУ. За мной охотятся киллеры. Я не могу выйти из этого дома без охраны.

Я украл? Да. Я украл саму идею капитализма. Я показал им, что их система – гниль.

Я дал людям голос. Мой канал – единственный, где не врут.

Да, я манипулятор. Я Артур, который врет своим рыцарям, чтобы они шли в бой.

Потому что если я не буду врать – они разбегутся. И варвары сожгут Рим.

– Мне не нужен Рим! – крикнула она ему в лицо. – Мне нужен ты! Тот Володя, который рисовал яблоки!

– Его нет.

Леманский отпустил ее.

– Его убили. В тот день, когда тебя увели.

Остался я.

Богатый. Циничный. Жестокий.

Человек, который может купить страну.

И который положил эту страну к твоим ногам.

Если тебе не нравится этот подарок – выброси его. Но не смей говорить, что это было зря.

Я сделал это ради тебя.

Тишина.

Только ветер свистел в тросах ограждения террасы.

Алина смотрела на него. Тяжело дышала.

Ее грудь вздымалась под тонким свитером.

В ее глазах менялись эмоции. Гнев. Презрение. Боль.

И вдруг – осознание.

Она увидела его глаза.

Не глаза «человека с обложки». А глаза загнанного волка, который перегрыз глотку всей стае, чтобы принести кусок мяса своей волчице.

Он был страшным. Но он был ее.

Он взял на себя грех. Весь грех этого мира. Чтобы она осталась чистой.

Ее рука взметнулась.

Сама собой. Рефлекс.

Звонкий, хлесткий удар.

Пощечина.

Ладонь обожгло.

Голова Леманского дернулась. На щеке мгновенно проступили красные полосы от ее грубых пальцев.

Он не отшатнулся. Не перехватил руку.

Он принял этот удар.

Как наказание. Как искупление.

Он медленно повернул голову обратно. Посмотрел ей в глаза.

– Легче?

Ее губы задрожали.

– Дурак… – прошептала она. – Какой же ты дурак, Володя…

Ты думаешь, мне нужна твоя империя? Твои миллионы?

Мне нужно было знать, что ты не продался. Что ты не стал одним из них.

– Я не продался, Алина. Я их купил.

Она всхлипнула.

И упала ему на грудь.

Не как тогда, в доме, в истерике. А осознанно.

Обняла его за шею. Прижалась лбом к его плечу.

– Прости… Прости меня… Я просто… Я отвыкла.

Я отвыкла от того, что кто-то может ради меня сжечь мир.

Это страшно, Володя. Жить с человеком, который сильнее Бога.

Он обнял ее. Крепко. До хруста костей.

Зарылся лицом в ее седые волосы. Они пахли альпийским ветром и дорогим шампунем, но под этим запахом все еще чувствовалась горечь полыни.

– Я не Бог, Алина. Я просто архитектор.

И я построю нам дом, в котором не будет холодно.

– Не надо замков, – прошептала она в его пиджак. – Просто… просто будь рядом. И не давай мне читать газеты.

Они все врут.

Ты не монстр. Ты просто очень сильно устал.

Они стояли на террасе.

Две фигурки на фоне вечных, равнодушных гор.

Под ногами лежали газеты с заголовками о миллионах и заговорах. Ветер шевелил страницы.

Но для них это больше не имело значения.

Пощечина разрушила стену.

Лед треснул.

Под ним оказалась живая вода.

– Пойдем в дом, – сказал он наконец. – Степан нашел где-то самовар. Настоящий, тульский. Будем пить чай.

– С вареньем? – спросила она по-детски.

– С малиновым.

Они пошли к дверям.

Леманский чувствовал, как горит щека.

Это была лучшая награда, которую он получал за последние годы.

Боль означала, что он жив. И что его простили.

А остальной мир… Остальной мир пусть подождет. Или сгорит в аду. Он купит огнетушитель.

Но мир не собирался ждать.

В кабинете, за толстыми стенами шале, уже надрывался телефон спецсвязи.

Красная лампочка мигала, как глаз циклопа.

Бизнес не прощает отпусков.

Империя требовала присутствия Императора.

Но сейчас Леманский закрыл стеклянную дверь террасы, отсекая холод.

И впервые за долгое время улыбнулся не для камеры.

Идиллия продлилась ровно час.

Час, в течение которого они пили чай с малиновым вареньем из блюдец, как купцы в Замоскворечье, и смотрели на огонь. Час, когда мир сжался до размеров гостиной, пахнущей дымом и теплом.

А потом зазвонил телефон.

Не обычный аппарат в прихожей.

Зазвонил «Красный телефон» в кабинете. Линия спецсвязи, проложенная швейцарскими военными инженерами за бешеные деньги. Шифрованный канал, защищенный от прослушки ЦРУ и КГБ, соединяющий шале «Тишина» с офисом на Пятой авеню.

Звонок был резким, требовательным, истеричным. Он разрезал тишину дома, как нож разрезает холст.

Алина вздрогнула. Чашка звякнула о блюдце.

В ее глазах снова мелькнул страх – рефлекс на внезапный звук.

– Это за тобой? – спросила она тихо.

– Это за деньгами, – Леманский поставил чашку. – Я должен ответить.

Он встал и пошел в кабинет.

Тяжелая дубовая дверь, звукоизоляция, карты на стенах. Штаб в изгнании.

Он снял трубку.

– Леманский.

– Володя! – голос Роберта Стерлинга прорвался сквозь треск трансатлантического кабеля. Он кричал. На заднем фоне слышался шум, сирены, чьи-то голоса. – Володя, у нас ЧП! Это война! Они начали штурм!

– Тише, Роберт. Кто «они»? Дыши.

– ФБР! – взвизгнул Стерлинг. – Они прямо сейчас выносят двери в офисе «Фонда Артура»! Ордер на обыск! Ищут доказательства незаконного финансирования выборов и… шпионажа!

Сенатор О’Хара слился! Я звонил ему – секретарь говорит, он «в больнице с сердечным приступом». Трус! Он сдал нас, Володя!

Леманский сел в кресло. Жесткое, кожаное.

– Ожидаемо. Крысы бегут первыми. Что еще?

– Налоговая заблокировала счета заводов в Питтсбурге. Якобы «недоимка за годы». Это бред, мы платили цент в цент! Но они арестовали активы до выяснения. Печи могут остановить к утру!

И самое главное…

Стерлинг перевел дыхание.

– Картель. «General Electric», RCA, «Westinghouse». Они объединились.

Они надавили на поставщиков комплектующих. Нам отказываются продавать лампы, резисторы, кинескопы. Полная блокада.

И они глушат 31-й канал. Не просто помехами. Они включили военные передатчики. Эфир мертв, Володя. «Пиратское ТВ» молчит уже два часа.

Леманский молчал.

Он смотрел на карту мира, висевшую перед ним.

Империя наносила ответный удар.

Система, которую он унизил, перегруппировалась. Она использовала свой главный ресурс: административный каток.

Бюрократия, законы, монополии – это была гидра. Отрубишь одну голову (сенатора), вырастут три новых (прокуроры).

– Володя, ты слышишь⁈ – орал Стерлинг. – Что нам делать⁈

Дуглас предлагает вывести людей на улицы. Устроить бунт. Но это кровь! Национальная гвардия уже в готовности.

Акции падают. Если биржа откроется завтра с такими новостями – мы банкроты. К полудню от твоего миллиарда останутся только долги.

Нам нужен Лидер! Возвращайся! Ты должен выйти к прессе! Ты должен…

– Я не вернусь, Роберт.

Голос Леманского был спокойным. Ледяным.

– Что?.. Ты бросишь нас?

– Я не вернусь в клетку. В Америке меня арестуют прямо у трапа. Этого они и ждут. Показательного процесса над «русским шпионом», который разрушил американскую мечту.

Нет.

Мы не будем играть по их правилам.

– А как⁈ – Стерлинг был в отчаянии. – У нас нет товара! Нет эфира! Нет защиты!

– Роберт.

Леманский развернул кресло к окну.

За стеклом сияли Альпы. Вечные, белые, равнодушные.

– Посмотри наверх.

– Куда наверх? На потолок? Я сейчас под столом сижу, пока федералы ломают сейф!

– Выше.

Почему они нас достали?

Потому что мы на земле.

Наши заводы стоят на их земле. Наши антенны стоят на их крышах. Наши кабели лежат в их трубах.

Мы построили замок на чужой территории. И феодал пришел забирать аренду.

Мы проиграли битву за Землю, Роберт.

– И что? Мы капитулируем?

– Нет. Мы уходим в Небо.

В трубке повисла тишина. Только далекий вой сирен в Нью-Йорке.

– О чем ты говоришь?

– Информация, Роберт.

Мы пытались продавать вещи. Стекло, одежду, кино. Вещи можно арестовать. Склады можно опечатать.

Но информацию арестовать нельзя. Если она не привязана к проводам.

Спутник.

– Спутник? – голос Стерлинга дрогнул. – Ты имеешь в виду… космос? Как русские? Как «Спутник-1»?

– Именно.

В прошлом году американцы запустили «Эксплорер». Русские готовят человека.

Космос сейчас – это нейтральная территория. Там нет ФБР. Там нет границ.

Если мы повесим там свой передатчик…

Они не смогут его заглушить. Они не смогут перерезать кабель.

Наш сигнал будет падать на головы всех: американцев, русских, китайцев. Прямо с неба.

Глобальная сеть. Без цензуры. Без виз.

– Это фантастика, Володя! Это стоит сотни миллионов! И никто частникам не продаст ракету!

– У нас есть миллиард. Пока еще есть.

Снимай все со счетов. Все, до чего не добралась налоговая.

Переводи в офшоры. В Панаму, в Сингапур.

Закрывай заводы. Увольняй людей (выплати им выходное пособие золотыми часами, пусть будет красиво).

Пусть ФБР захватывает пустые стены.

Мы уходим в кэш.

– И что мы будем делать с этим кэшем?

– Мы купим ракету.

Не у НАСА. Они бюрократы.

Мы купим ее у французов. Или у фон Брауна, если предложим ему финансирование мимо Конгресса. Или у частников, которые сейчас клепают железо в гаражах Калифорнии.

Найди мне инженеров. Тех, кого выгнали из космических программ за «безумные идеи».

Мы строим «Звезду Смерти», Роберт. Информационную звезду.

Я хочу, чтобы через год каждый человек на планете мог направить кусок проволоки в небо и услышать наш голос.

– Ты псих, – выдохнул Стерлинг. Но в его голосе исчезла паника. Появился азарт. Тот самый, пиратский азарт. – Ты абсолютный, конченый псих.

Спутниковое телевидение? Глобальная сеть?

Этого никто не делал.

– Значит, мы будем первыми.

Действуй.

Сжигай мосты, Роберт. Уходи в подполье.

Встречаемся через неделю.

Место я сообщу.

Леманский положил трубку.

Рука все еще лежала на аппарате. Красная лампочка погасла.

Война перешла в новую фазу.

Из окопной – в орбитальную.

Он услышал шорох.

Обернулся.

В дверях стояла Алина.

Она слышала. Не всё, но интонацию. Энергию.

Она видела его спину. Спину человека, который снова командует полками.

– Опять? – спросила она тихо.

В ее голосе не было упрека. Была констатация факта.

Леманский встал. Подошел к ней.

– Они не оставили нам выбора, Алина.

Они пришли за нами. Они рушат то, что я строил.

Если я сейчас остановлюсь – нас раздавят. И тебя, и меня.

Мир тесен. Нам нужно место, где нас не достанут.

– В космос? – она слабо улыбнулась. – Я слышала слово «спутник». Ты хочешь улететь на Луну?

– Я хочу, чтобы Луна работала на нас.

Он взял ее за руки.

– Ты говорила, что я стал капиталистом.

Я перестану им быть.

Я уничтожу заводы. Я уволю рабочих (они получат деньги, не волнуйся). Я продам недвижимость.

Я стану чистой информацией. Призраком.

Мы создадим сеть, которую нельзя поймать.

Голос, который звучит отовсюду и ниоткуда.

Это будет тот самый Город Солнца, Алина. Только виртуальный.

Ты поможешь мне?

Она посмотрела на него.

Долго. Внимательно.

В ее глазах, где еще час назад была только усталость и боль, появился слабый огонек.

Искра прежней Алины. Режиссера. Творца.

Ей нравилась эта идея.

Масштаб. Дерзость. Полет.

Это было лучше, чем гнить в лагере или сидеть в золотой клетке, перебирая бриллианты.

– Спутник… – задумчиво произнесла она. – Знаешь, в шарашке, где я сидела первые полгода… Там были инженеры. Ракетчики. Королевские ребята, которых посадили «за вредительство».

Они рисовали на обрывках газет схемы. Орбиты. Ретрансляторы.

Они мечтали связать весь мир одной сетью. Чтобы не было границ. Чтобы правда летала со скоростью света.

Их расстреляли или сослали. А идеи остались.

Я помню их разговоры.

Она сжала его руки.

– Если ты это сделаешь, Володя… Если ты сделаешь небо общим…

Тогда, может быть, я смогу простить тебе все эти миллионы.

– Мы сделаем.

Леманский почувствовал, как напряжение отпускает.

Он был не один.

Волчица вернулась в стаю. Раненная, седая, но готовая к охоте.

– Но нам нельзя здесь оставаться, – сказал он. – Звонок отследили. Швейцарцы нейтральны, пока им не пригрозят отключением от SWIFT.

Завтра здесь будут агенты.

Нам нужно уходить.

– Куда?

Леманский подошел к карте на стене.

Карта Мирового океана.

Синяя бездна.

– На земле нам места нет. В космос пока рано.

Значит – вода.

Нейтральные воды.

Я ищу корабль. Большой. Автономный.

Плавучий остров.

Мы назовем его «Sealand». Или «Liberty».

Мы будем плавать там, где нет юрисдикций. И запускать свои ракеты с палубы.

Алина подошла к карте. Провела пальцем по синеве Атлантики.

– Звучит холодно. И мокро.

Но романтично.

Как у Жюля Верна. Капитан Немо и его «Наутилус».

Ты хочешь быть капитаном Немо, Володя?

– Немо переводится как «Никто».

Я хочу быть Кем-то.

Я хочу быть тем, кто отменил границы.

Внизу, в холле, хлопнула дверь.

Степан.

Послышались быстрые, тяжелые шаги по лестнице.

Телохранитель ворвался в кабинет без стука. В руках – автомат.

– Владимир Игоревич!

На дороге огни. Колонна. Три машины. И вертолет заходит на посадку.

Это не гости.

Леманский взглянул в окно.

Действительно. Внизу, на серпантине, змеилась цепочка фар. А в небе стрекотал звук винтов.

ФБР действует быстро. Или Интерпол.

Их нашли.

– Уходим, – скомандовал он.

– Как? – Алина прижалась к нему. – Дорога одна.

– Дорога для машин – одна. Для нас – другая.

Степан, лыжи готовы?

– Обижаете, командир. Смазаны. И снегоход в гараже заправлен.

Леманский повернулся к Алине.

– Ты умеешь кататься на лыжах?

– Я родилась на лыжах.

– Отлично.

Спускаемся по северному склону. Там лес. Они не пройдут.

В долине нас ждет частный самолет. Маленький, «Cessna». Он сядет на замерзшее озеро.

Пилот – мой человек.

Он открыл сейф.

Выгреб оттуда пачки наличных, алмазы (на всякий случай) и пистолет.

Сунул пистолет за пояс.

– Никаких вещей. Только документы.

Бросаем все. Шале, камин, шубы.

Мы начинаем налегке.

Алина посмотрела на уютную гостиную, где догорал огонь. На недопитый чай с вареньем.

На секунду ей стало жаль этого тепла.

Но потом она услышала гул вертолета над крышей.

Звук Системы, которая пришла, чтобы вернуть ее в клетку.

Ее лицо затвердело.

Она взяла со стола карту океана. Свернула ее в трубку.

– Я готова.

Леманский распахнул балконную дверь.

Холод ворвался внутрь, выстужая уют. Снег ударил в лицо.

– Вперед, – сказал он. – В ночь.

Они вышли на снег.

Три фигуры.

Архитектор, его Муза и его Солдат.

Оставляя за спиной горящий камин и разрушенную мечту о покое, они уходили в темноту, чтобы построить что-то, что нельзя разрушить.

Бегство кончилось.

Началась Одиссея.

Спуск по северному склону не был прогулкой. Это было падение в бездну, контролируемое лишь кантами лыж и инстинктом самосохранения.

Ночь, лес, крутизна сорок градусов. Снег здесь был не пушистым одеялом, а ледяной коркой, звенящей под ударами.

Леманский шел первым, прокладывая траекторию между черными стволами елей.

Он боялся не за себя. Он боялся за нее.

Алина, давно не стоявшая на лыжах, ослабленная лагерем, могла разбиться на первом же вираже.

Но она держалась.

Сибирская закалка, въевшаяся в подкорку глубже, чем лагерная пыль, сработала. Ее тело вспомнило баланс. Она летела следом за ним, маленькая белая тень в темноте, прижимаясь к склону, гася скорость резкими, короткими поворотами.

Сзади, замыкая группу, ревел снегоход Степана. Телохранитель спускался по целине, рискуя перевернуться, чтобы прикрыть их спины.

Над головой, разрезая лопастями морозный воздух, висел вертолет.

Луч прожектора шарил по верхушкам деревьев, как белый щуп хирурга, ищущего опухоль.

Свет метался, выхватывая из тьмы куски скал и снежные надувы.

– В лес! – крикнул Леманский, хотя ветер уносил слова. – Под кроны!

Они нырнули в гущу ельника.

Луч прошел рядом, в метре, превратив снег в ослепительное серебро, и скользнул дальше.

Они были невидимками. Пока.

Внизу, в чаше долины, лежало замерзшее озеро.

Идеально ровный белый круг.

На нем – черная точка.

Самолет.

Двухмоторная «Cessna», оборудованная лыжным шасси. Борт контрабандистов.

Пилот, старый знакомый по имени Ганс, возивший золото и алмазы через границы еще во время войны, не глушил моторы. Винты вращались, поднимая снежную бурю.

Они выкатились на лед.

Лыжи заскрипели по насту.

Вертолет заметил их.

Прожектор дернулся, замер, поймал три фигурки на белом поле.

Затрещал пулемет? Нет. Пока только сирена. Громкоговоритель:

– Achtung! Остановитесь! Это полиция кантона!

– Газу! – заорал Степан, бросая снегоход и переходя на бег.

Леманский сбросил лыжи на ходу.

Подхватил Алину. Она задыхалась. Лицо было белым, губы синими, но глаза горели диким, безумным огнем.

– Беги!

Они бежали к самолету.

Ганс распахнул дверь.

– Быстрее, черт возьми! Они заходят на посадку!

Вертолет снижался, пытаясь отрезать путь. Струя воздуха от его винта сбивала с ног.

Леманский буквально забросил Алину в салон.

Степан запрыгнул следом, отстреливаясь в воздух из автомата, чтобы напугать пилота вертолета (стрелять по полиции было нельзя – это международный терроризм, черта, которую даже Леманский не хотел переступать).

Леманский ввалился последним.

– Рви!

Ганс дал полный газ.

«Цессна» задрожала. Лыжи примерзли, но рывок моторов сорвал их с места.

Самолет заскользил по льду, набирая скорость.

Вертолет попытался сесть перед носом, перегородить полосу.

Ганс резко потянул штурвал на себя.

Слишком рано. Скорости не хватало.

Машина подпрыгнула, ударилась о лед, снова подпрыгнула.

– Взлетай, сука! – орал Степан.

Крыло чиркнуло по сугробу.

Но подъемная сила подхватила дюралевый корпус.

Они оторвались.

В метре над крышей полицейского вертолета.

Леманский увидел перекошенное лицо пилота в кабине преследователя.

Они ушли в небо.

В черную, спасительную пустоту ночи.

Через час пульс пришел в норму.

Они летели над Европой. Высота три тысячи метров. Внизу – россыпь огней спящих городов. Германия? Франция? Границы здесь были условностью.

В салоне было холодно и шумно.

Алина сидела, укутавшись в плед. Она пила коньяк из фляжки Степана.

Ее руки уже не дрожали.

Адреналин, этот природный наркотик, вымыл из нее остатки лагерной апатии.

Она выжила. Снова.

Она сбежала. Снова.

Леманский сидел напротив. Он изучал карту, разложенную на коленях, подсвечивая ее фонариком.

Карта Северного моря.

– Куда мы летим? – спросила она. Голос был хриплым, но твердым.

– В Роттердам, – ответил Леманский, не поднимая головы. – Там нас ждет человек. Брокер.

Я зафрахтовал судно.

Старый нефтяной танкер. «Titan».

Он стоит на рейде, под панамским флагом.

Мы поднимемся на борт, выйдем в нейтральные воды и ляжем в дрейф.

Там нас не достанут.

Танкер огромен. Там есть каюты, генераторы, запасы еды на год.

Мы переоборудуем его. Поставим антенны. Сделаем студию.

Это будет наш остров. Наша Республика.

Алина сделала глоток коньяка.

– Танкер… Ржавое железо посреди океана.

Качка. Запах нефти. Чайки.

Романтика.

– Это свобода, Алина.

Там нет виз. Нет соседей. Нет газет, которые пишут ложь.

Мы будем одни.

– Одни… – она усмехнулась. – Как Адам и Ева после потопа.

Знаешь, Володя…

Она подалась вперед. В тусклом свете фонарика ее седые волосы казались серебряной короной.

– Я не хочу просто прятаться.

Я не хочу сидеть на ржавой посудине и ждать, пока они нас потопят или пока мы сойдем с ума от скуки.

– Мы не будем скучать. Мы будем строить сеть. Запускать спутник.

– Железки, – отмахнулась она. – Спутник – это железка. Антенна – это проволока.

Важно не то, как мы говорим. Важно – что мы говорим.

Ты построил форму. Империю. Камелот.

Но внутри она пуста.

Ты продавал людям страх и развлечения. «Экскалибур» – это великое кино, но это сказка.

А нам нужна правда.

Не та «правда», которую ты вытаскивал из 25-го кадра. А смыслы.

Она забрала у него карту.

Провела пальцем по синему полю моря.

– Если мы создаем государство, у него должна быть идеология.

Не коммунизм. Не капитализм.

Просвещение.

Мы сделаем «Пиратское ТВ» университетом.

Мы будем учить людей думать. Сомневаться. Строить свои собственные города Солнца, а не ждать, пока их построит партия.

Я была режиссером, Володя. Я умею работать со смыслами.

Дай мне эфир.

Не для ток-шоу. Для лекций. Для дискуссий. Для искусства, которое не прошло цензуру.

Мы соберем всех изгоев. Писателей, которых запретили. Ученых, которых выгнали. Философов, которых объявили сумасшедшими.

Мы дадим им микрофон.

И тогда наш танкер станет не просто куском железа. Он станет Ковчегом.

Леманский смотрел на нее.

Он видел ту самую женщину, в которую влюбился десять лет назад.

Энергия вернулась. Глаза горели. Мозг работал.

Она нашла цель.

Ей не нужен был покой. Ей нужна была миссия.

И она была права.

Технологии без смысла – это просто дорогой мусор. Он был инженером тела, она была инженером души.

Идеальный тандем.

– Ты хочешь стать министром пропаганды Республики Sealand? – улыбнулся он.

– Я хочу стать главным редактором Свободного Мира.

И…

Она посмотрела в иллюминатор, где в темноте угадывалась береговая линия Европы.

– И я хочу отомстить.

Не убийствами.

Я хочу, чтобы они – Суслов, Хрущев, директор ФБР – включали свои телевизоры и видели нас.

Счастливых. Свободных. Умных.

Чтобы они понимали: они могут отнять у нас землю, но они не могут отнять у нас голос.

Это будет самая страшная месть. Быть счастливыми назло им.

Леманский взял ее руку.

– Договорились.

Ты получаешь полный карт-бланш.

Любой контент. Любые люди.

Я обеспечу сигнал. Я куплю ракету. Я выведу спутник на геостационарную орбиту.

А ты наполнишь этот сигнал душой.

Он повернулся к карте.

Взял красный маркер.

Поставил жирный крест в точке посреди Северного моря.

Координаты 51° с. ш., 2° в. д.

Между Англией и Голландией. Нейтральные воды.

Место встречи с танкером.

Нулевая точка.

– Ганс! – крикнул он пилоту. – Меняем курс.

Роттердам – только для дозаправки.

Мы идем на Север.

Там шторма, но там нет законов.

Самолет качнул крылом, ложась на новый курс.

Степан на заднем сиденье чистил автомат, напевая что-то себе под нос.

Алина положила голову на плечо Леманскому.

Впервые за эту бесконечную ночь она улыбалась.

Она больше не была жертвой. Она была пиратом.

А пираты не плачут. Пираты захватывают корабли.

Леманский закрыл глаза.

Впереди была неизвестность.

Финансовая пропасть. Охота спецслужб. Холодные волны Атлантики.

Но он был спокоен.

Экскалибур вернулся в ножны.

Настало время строить не замок, а Маяк.

И этот Маяк будет светить на всю планету, даже если для этого придется сжечь последние деньги.

– Спи, – шепнул он ей. – Завтра мы будем на море.

– Я люблю море, – ответила она сквозь сон. – Оно ничье. Как и мы.

«Цессна» растворилась в ночном небе, унося на своих крыльях трех самых опасных людей на Земле: человека с деньгами, человека с идеей и человека с автоматом.

Империя нанесла удар.

Но джедаи вернулись.

И у них был новый план.

ИНТЕРЛЮДИЯ. ТРИНАДЦАТАЯ ЗИМА

Москва. Январь 1960 года.

Мороз сковал город, превратив набережные в ледяные зеркала. Ветер гонял колючую пыль по Садовому кольцу, забивая щели в окнах старых домов.

Юра стоял у окна в тесной коммунальной комнате. Тринадцать лет – возраст странный. Рост вытянулся, плечи стали угловатыми, а старая школьная куртка сделалась тесна в локтях. Галстук на шее казался удавкой. Пионерский, алый, символ верности. Только верность эта была односторонней.

В школе учителя смотрели сквозь. Одноклассники шептались за спиной. Сын предателя. Сын врага. Слова липли как мокрая грязь. В тринадцать лет такая грязь въедается под кожу.

Бабушка сидела в углу, в старом кресле с вылезшими пружинами. Пальцы, когда-то порхавшие по клавишам рояля в консерватории, теперь дрожали, перебирая сухие корки хлеба. Глаза слезились.

– Юраша… – голос звучал надтреснуто, как старая пластинка. – Хлеба купил?

Юра кивнул. Положил на стол сверток. Серый, пахнущий кислым тестом. Самый дешевый. Денег не хватало. Пенсия бабушки – гроши. Пособие по потере кормильца не полагалось. Кормилец ведь не потерялся. Кормилец «выбрал свободу», оставив близких расплачиваться по счетам.

В углу стоял радиоприемник «Рекорд». Громоздкий ящик с зеленоватым глазом индикатора.

Отец любил этот ящик. Когда-то давно, в другой жизни, отец сидел рядом, крутил ручки, ловил джаз или новости из Парижа. Теперь приемник молчал. Бабушка боялась включать громко. Только ночью, под одеялом, сквозь вой глушилок ловились обрывки чужих голосов.

Юра подошел к шкафу. Достал из тайного места за книгами осколок стекла.

Толстое. Фиолетовое. Непробиваемое.

Подарок из прошлого.

Сквозь это стекло Москва менялась. Исчезали серые лица, очереди за молоком, плакаты с призывами. Мир становился сказочным, глубоким, полным тайн.

В дверь постучали. Резко. Громко.

Бабушка вздрогнула. Пальцы сжали крест под блузкой.

Юра спрятал стекло в карман. Лицо застыло. В тринадцать лет привыкаешь ждать беды.

Это был сосед, слесарь Миша. Пьяный, злой.

– Эй, Леманские! Опять ваше радио шумит! Слышу ведь! Донесу! Будете знать, как вражьи голоса слушать!

Миша ушел, хлопнув дверью.

Тишина вернулась, но стала тяжелой, липкой.

– Уедем, Ба, – прошептал Юра.

– Куда, родной? Куда нам… – Бабушка заплакала. Тихие слезы катились по морщинам.

Юра сжал кулаки. В голове всплывали кадры. Тот самый фильм. «Собирание». Единственный раз, когда папа взял на съемки. Огромные камеры. Свет, слепящий как солнце. Люди в латах.

Отец тогда сказал: «Запомни, Юрка. Правда – это не то, что говорят. Правда – это то, что ты видишь сам».

Папа где-то там. За океаном. Снимает новые фильмы. Про королей. Про мечи.

Газета «Правда» писала: «Кровавый делец Леманский покупает души западных обывателей».

Юра не верил газете. Юра верил стеклу.

Вдруг приемник ожил.

Сам. Без поворота ручки.

Зеленый глаз вспыхнул ярко, замигал.

Из динамика вырвался звук. Не музыка. Не голос диктора.

Писк. Бип-бип-бип.

Ритмичный. Четкий.

Как пульс.

Юра прижался ухом к ткани динамика.

Сквозь помехи проступил голос. Далекий. Знакомый до дрожи в коленях.

Голос из другого мира.

«…Юра. Бабушка. Я вижу вас… Скоро…»

Связь оборвалась. Остался только шип статики.

Бабушка замерла, не дыша.

– Слышала, Ба? – Юра выпрямился.

Взгляд стал другим. Взгляд мужчины, а не мальчика.

На небе зажглась звезда. Странная. Она двигалась быстро, прорезая черную пустоту над Москвой.

Спутник? Или что-то другое?

Юра достал из кармана фиолетовый осколок. Посмотрел сквозь стекло на эту звезду.

Она сияла ярче всех.

Тринадцатая зима подходила к концу.

Мальчик знал: мост строится.

Отец не бросил. Отец просто ушел выше.

В место, где нет границ. Где нет Миши-слесаря и Витьки из пятого «Б».

Юра сел за стол, взял учебник истории.

Тамара Ивановна завтра будет спрашивать про съезд партии.

Юра будет отвечать. Правильно. Четко. Глядя в глаза.

Потому что теперь у Юры была цель.

Дождаться.

И смотреть на небо через непробиваемое стекло, пока небо не ответит взаимностью.

В коммунальной квартире пахло рыбой. За окном выл ветер.

Но в тесной комнате стало теплее.

Зеленый глаз «Рекорда» медленно гас, оставляя в памяти эхо самого важного слова.

«Скоро».

Юра закрыл книгу. Улыбнулся.

В тринадцать лет жизнь только начинается. Особенно если папа – пират, захвативший небо.