Текст книги "Режиссер из 45г V (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц)

Глава 7

Пятая авеню в тот вечер напоминала русло пересохшей реки, готовой вот-вот наполниться водой. Полицейские кордоны из синих деревянных козел сдерживали толпу, которая начала собираться еще с полудня. Нью-Йорк любил зрелища, но сегодня он ждал не слонов из цирка Барнума и не рождественскую елку у Рокфеллер-центра.

Город ждал русских.

Особняк Вандербильтов стоял темным монолитом. Гигантские, цельные листы стекла – чудо советской индустрии, доставленное спецрейсом, – делали фасад прозрачным, но внутри царила непроглядная тьма. Ни одного огонька. Только смутные очертания колонн и чего-то огромного, золотого, висящего под потолком.

Внутри, в центре темного зала, стоял Владимир Леманский.

Тишина здесь была звенящей. Она пахла озоном, дорогим парфюмом и старым деревом.

Архитектор провел рукой по матовой поверхности черного дубового стола. Идеально. Ни пылинки. Реставраторы, выписанные из Флоренции, совершили чудо. Они не просто восстановили паркет и панели – они законсервировали время.

Теперь это был не магазин. Это был храм, где прошлое молилось на будущее.

– Готовность десять минут, – голос Леманского прозвучал негромко, но в акустике пустого зала каждое слово падало, как камень в воду.

Из темноты выступила шеренга молодых людей.

Двенадцать человек.

Это не были продавцы. Это была гвардия. Студенты-старшекурсники МВТУ имени Баумана и МГИМО, прошедшие жесткий отбор Алины в Москве. Высокие, спортивные, с лицами, на которых интеллект читался так же ясно, как и решимость.

Они были одеты не в пиджаки приказчиков. На них были темно-синие, почти черные комбинезоны из тонкой шерсти, скроенные по лекалам летной формы. На груди – серебряный шеврон: стилизованная ракета, опоясывающая земной шар.

– Слушайте меня, – Архитектор прошел вдоль строя. Он не смотрел им в глаза, он смотрел на их осанку. – За этими стеклами – Америка. Они думают, что мы – варвары. Они думают, что мы – враги. Они думают, что мы пришли украсть их секреты.

Сегодня вы докажете им обратное. Вы не будете ничего продавать. Запомните это. Торговля – удел слабых. Вы будете просвещать. Вы – эксперты. Вы – пилоты звездолета, которые приглашают пассажиров на борт.

Он остановился перед крайним – блондином с ясными голубыми глазами.

– Как тебя зовут?

– Андрей, – ответил парень по-английски. Акцент был легким, шармирующим, похожим на британский, но жестче.

– Если клиент спросит, почему машина стоит четыреста долларов, что ты ответишь?

– Я отвечу, что четыреста долларов стоит металл, сэр. А время, которое эта машина освободит для его жизни, бесценно.

– Хорошо. Улыбайся, но не заискивай. Ты здесь хозяин. Они – гости.

Леманский отошел в тень колонны.

– Стерлинг!

Роберт Стерлинг возник из темноты, нервно поправляя бабочку. Он дрожал. Для него, человека, привыкшего продавать мыло и сигареты, этот вечер был ставкой ва-банк.

– Я здесь, Володя. Господи, там на улице ад. Я видел репортеров из Лайф, видел телевизионщиков из Си-Би-Эс. Там, кажется, даже мэр приехал, хотя официально он в отпуске. Ты уверен насчет света?

– Абсолютно.

– Но витрина темная! Люди думают, что мы закрыты!

– Темнота рождает интерес, Роберт. Свет привлекает мотыльков, а тьма привлекает хищников. Мы ждем хищников.

Леманский посмотрел на свои часы. Тонкий золотой диск Полет показывал 18:59.

– Включай рубильник.

Стерлинг кивнул кому-то в глубине зала.

Щелчок.

И тьма взорвалась.

Это было не просто включение света. Это был удар.

Прожекторы, скрытые в полу и за карнизами, вспыхнули одновременно. Но свет был не желтым, электрическим. Он был холодным, белым, спектрально чистым. Светом далеких звезд.

Толпа на улице ахнула. Единый выдох тысячи легких.

Через гигантские витринные стекла они увидели Зал.

Темный, почти черный паркет, уходящий в бесконечность. Стены из резного дуба, хранящие величие девятнадцатого века. Огромная хрустальная люстра – водопад бриллиантов, сверкающий под потолком.

А прямо под ней, в центре этого великолепия, парил золотой шар с четырьмя антеннами.

Спутник.

Настоящий. Полноразмерный макет, покрытый сусальным золотом. Он висел на невидимых тросах, словно в невесомости, отражаясь в хрустале люстры. Прошлое и будущее встретились в одной точке.

А под Спутником, на подиуме из черного гранита, стояла Она.

Вятка-Люкс.

В лучах софитов ее белый лак и хром казались чем-то неземным. Это была не бытовая техника. Это был алтарь.

Вокруг нее, как почетный караул, замерли двенадцать парней в летных комбинезонах.

Леманский стоял на балконе второго яруса, невидимый снизу. Он смотрел, как двери медленно открываются.

Шлюзы подняты.

Экспансия началась.

Первыми вошли не покупатели. Первыми вошли те, кто считал себя хозяевами жизни.

Элита Манхэттена.

Они входили осторожно, ступая по черному паркету, как по тонкому льду. Женщины в мехах и бриллиантах, мужчины в смокингах. Они привыкли к шуму, к шампанскому у входа, к суете.

Здесь их встретила тишина.

В зале играла музыка, но это был не джаз и не Синатра. Это был Рахманинов. Второй концерт для фортепиано. Тихий, но мощный, он заполнял пространство, заставляя людей невольно выпрямлять спины и понижать голоса.

Элеонора Вэнс вошла одной из первых.

Главный редактор Vogue опиралась на трость, ее глаза за стеклами очков хищно сканировали пространство. Она искала пошлость. Она искала лубок. Она искала повод уничтожить это место в своей завтрашней колонке.

Но она нашла стиль.

Она остановилась посреди зала, глядя на люстру и Спутник.

К ней бесшумно подошел один из техников.

– Добрый вечер, мадам. Позвольте принять ваше пальто?

Элеонора посмотрела на парня. Высокий, статный, с лицом, которое просится на обложку. Комбинезон сидел на нем идеально.

– Кто вы, юноша? – спросила она своим скрипучим голосом. – Актер? Модель?

– Инженер, мадам. Специализация – термодинамика.

Элеонора медленно сняла очки.

– Инженер… – она усмехнулась. – Леманский… этот сукин сын гениален. Он заставил инженеров выглядеть сексуальнее, чем кинозвезды.

Тем временем Роберт Стерлинг работал в толпе. Он был в своей стихии, скользил между банкирами и актрисами, пожимая руки и шепча на ухо заветные слова.

– Нет, это нельзя купить просто так, Джеймс. Это клубная система. Только по рекомендации… Да, сервис включен. Полный пансион для вашей техники… Конечно, ваша жена будет в восторге.

Леманский спустился вниз.

Он шел сквозь толпу, как ледокол. Серый костюм, безупречная геометрия, холодный взгляд. Люди расступались, чувствуя исходящую от него силу. Он не улыбался. Хозяин храма не должен заискивать перед прихожанами.

– Владимир!

К нему пробрался Спирос Скурас, президент 20th Century Fox. Грек был красен и потен, его глаза бегали.

– Это невероятно! Я никогда не видел ничего подобного! Люди говорят только об этом. Слушайте, тот контракт на рекламу перед Ермаком… Мы можем его пересмотреть? Я хочу, чтобы эти ваши парни… инженеры… стояли в фойе кинотеатров на премьере!

– Они заняты, Спирос. – Леманский даже не замедлил шаг. – Они обслуживают технику. Но я могу прислать вам манекены.

– Чертов сноб! – восхищенно выдохнул Скурас ему в спину. – Я люблю его!

Вдруг толпа у входа качнулась. Гул голосов стал громче, потом резко стих.

В дверях появилась фигура.

Кирк Дуглас.

Он пришел не в смокинге.

На нем был пиджак из коллекции Тайга. Грубая, фактурная шерсть темно-зеленого цвета, напоминающая мох. Воротник-стойка, как у кителя. Никаких лацканов. Широкий кожаный пояс.

Это была одежда не для коктейля. Это была одежда для войны или охоты.

Рядом с лощеными джентльменами в бабочках Дуглас выглядел как викинг, ворвавшийся на пир к изнеженным римлянам.

Он замер на пороге, давая фотографам сделать свою работу. Вспышки слились в сплошное сияние. Дуглас не улыбался. Он смотрел исподлобья, жестко, агрессивно. Он играл роль, которую ему придумал Леманский. Роль мужчины, который вернул себе право быть сильным.

Архитектор подошел к нему.

Два хищника встретились в центре зала, под золотым брюхом Спутника.

– Ты пришел, – констатировал Леманский.

– Пиджак сидит, – прорычал Дуглас тихо, чтобы слышал только он. – Но он колется.

– Это шерсть сибирского волка, Кирк. Она должна напоминать тебе, что ты жив.

– Где мои бумаги?

– У Стерлинга. Допуск на Байконур, подписанный маршалом Неделиным. Съемки назначены на весну.

– Хорошо. – Дуглас повернулся к камерам. Его лицо мгновенно изменилось, приняв выражение сурового величия. – Господа! – Его знаменитый голос перекрыл шум толпы. – Вы спрашиваете меня, почему я здесь? Почему Кирк Дуглас пришел к русским?

Тишина стала абсолютной.

– Я пришел, потому что устал от пластика! – рявкнул актер, ударив себя кулаком в грудь. – Америка стала слишком мягкой! Мы забыли, как пахнет настоящее дерево! Мы забыли, как звучит настоящая тишина! Мы забыли, что такое вещи, сделанные на века!

Он подошел к подиуму, где стояла Вятка. Положил руку на ее белый бок.

– Посмотрите на это. Это не просто машина для стирки трусов. Это кусок космоса, который вы можете поставить у себя на кухне. Я беру две. И мне плевать, что об этом напишет Геральд Трибьюн!

Зал взорвался.

Аплодисменты смешались с криками вопросов.

Стерлинг, стоявший в тени, вытер пот со лба.

– Он сделал это, – прошептал он. – Мы только что продали душу Америке, и она сказала спасибо.

После речи Дугласа плотина рухнула.

Снобизм, который Леманский так тщательно культивировал, сработал как детонатор. Если Кирк Дуглас, самый мужественный парень Голливуда, носит русский пиджак и покупает русскую технику – значит, это не стыдно. Значит, это элитарно.

К стойкам, замаскированным под библиотечные конторки, выстроилась очередь.

Там не было касс. Там сидели девушки – тоже из советского посольства, строгие, в очках, похожие на библиотекарей из будущего.

Они не брали деньги. Они заполняли анкеты.

– Ваше имя, сэр? Адрес? Рекомендация? Простите, мистер Вандербильт, но у нас лист ожидания на две недели… Ах, вы друг мистера Стерлинга? Ну что ж, для вас мы сделаем исключение.

Леманский наблюдал за этим с балкона.

Он видел, как доллары превращаются в идеологию.

Каждый подписанный контракт на сервисное обслуживание был маленьким крючком. Человек пускал в свой дом частицу Советского Союза. Он привыкал к ней. Он начинал зависеть от нее.

К нему поднялась Элеонора Вэнс. Она несла бокал с шампанским, но не пила.

– Вы опасный человек, Владимир.

– Я просто строитель, Элеонора.

– Не лгите мне. Я вижу. Вы не продаете вещи. Вы продаете индульгенции. Вы говорите этим богатым идиотам, что, покупая вашу машину, они становятся умнее, глубже, духовнее. Вы продаете им прощение за их богатство.

Она подошла к перилам, глядя на бурлящий внизу зал.

– Знаете, что самое смешное? У вас получится. Этот город любит, когда его насилуют с умом. Вы дали им пощечину, и они подставили другую щеку. Этот ваш стиль… «Тайга»… Мои редакторы уже звонят в типографию, чтобы остановить номер. Мы ставим Дугласа в этом зеленом мешке на обложку.

– Это не мешок, Элеонора. Это френч.

– Неважно. Это будет сенсация. «Красный шик». Боже, Маккарти переворачивается в гробу. – Она повернулась к нему, и в ее глазах блеснул неподдельный интерес. – Скажите мне одну вещь. Только честно. Там, у вас, в Москве… Все действительно так живут? Или это только экспортная картинка?

Леманский посмотрел ей в глаза.

– Мы строим такой мир, Элеонора. Кирпич за кирпичом. И однажды картинка станет реальностью. Везде.

– Утопист, – выдохнула она дымом. – Красивый, холодный утопист. Если вам станет скучно спасать мир, позвоните мне. Я найду вам применение в мире моды.

Она ушла, стуча тростью.

Леманский остался один на балконе.

Внизу Стерлинг уже открывал шампанское. Дуглас раздавал автографы прямо на капоте выставленной у входа «Волги» (еще один шок – автомобиль с оленем на капоте, черная лаковая капсула).

Победа.

Полная, безоговорочная победа.

Завтра газеты выйдут с заголовками, которые сделают «Вятку» самым желанным подарком на Рождество. Валюта потечет рекой. Хрущев будет доволен.

Но внутри была пустота.

Функция выполнила задачу. Система расширилась. Вирус внедрен.

Но радости не было. Была только усталость металла, который слишком долго держал нагрузку.

К полуночи зал опустел.

Последние гости разъехались на своих лимузинах, увозя в карманах членские карты «Клуба Будущего» и флаконы с ароматом «Тайга» (подарок каждому покупателю – запах хвои, озона и холода).

В зале остались только техники и уборщики. Парни в комбинезонах устало сидели на ступенях подиума, расстегнув воротники. Маски пилотов будущего были сняты, они снова стали просто студентами, ошалевшими от нью-йоркского ритма.

Леманский спустился вниз.

– Всем спасибо. – Голос звучал глухо в пустом пространстве. – Отличная работа. Завтра выходной до полудня. Потом – разбор полетов. Виктор, проследи, чтобы всех развезли по квартирам. Никаких прогулок по городу в одиночку.

– Есть, Владимир Игоревич.

Он вышел на улицу.

Ноябрьский ветер с Атлантики гнал по Пятой авеню мокрый снег. Баннер на фасаде – «ИМПЕРИЯ НАНОСИТ ВИЗИТ» – хлопал на ветру.

Леманский сел в ожидавшую машину.

– В отель.

В номере он не стал включать свет.

Подошел к окну. Нью-Йорк не спал. Он никогда не спал. Огни небоскребов подмигивали, словно сообщники.

Он налил себе воды. Рука дрожала. Совсем чуть-чуть. Откат адреналина.

Телефон на столе зазвонил.

Резко, требовательно.

Три часа ночи. В Москве – одиннадцать утра.

Он знал, кто это.

Он снял трубку.

– Да.

– Володя? – голос Алины пробивался сквозь тысячи миль и шум океана. Он был напряженным. – Мы получили телеграммы от ТАСС. Они говорят… они говорят, это триумф. Дуглас на первой полосе «Таймс». Очереди на запись. Никита Сергеевич звонил, он… он смеялся. Говорит, ты продал американцам снег зимой.

– Я продал им смысл, Алина. Снег пошел бонусом.

– Ты звучишь уставшим.

– Здесь шумно. Даже когда тихо, здесь шумно.

Пауза.

Он слышал ее дыхание. Он представлял ее в кабинете в Останкино. Серый костюм, строгая прическа, и глаза, в которых всегда живет тревога за него.

– Как там… рисунок? – спросил он вдруг. Это было нарушение протокола. Разговоры могли прослушиваться. Но ему было плевать.

– Висит, – тихо ответила она. – Я смотрю на него каждое утро. Там дождь. И я смеюсь. Володя… ты помнишь, почему я смеялась тогда?

Он закрыл глаза.

1954 год. Кладовка. Они спрятались там от грозы и от совещания. У него были пальцы в угле. Он пытался нарисовать ее на оберточной бумаге. Она смеялась, потому что он был похож на трубочиста.

В тот момент он был счастлив. В тот момент он был человеком, а не Архитектором.

– Помню, – сказал он. – Ты смеялась, потому что я испачкал нос.

– Да. – В ее голосе прозвучала улыбка. Грустная, теплая. – Не забывай этого, слышишь? Не забывай того трубочиста. Не дай Нью-Йорку стереть его. Ты строишь империю, но… империи рушатся, а рисунки остаются.

– Я не забуду.

В горле встал ком. Функция дала сбой.

– Возвращайся скорее. Без тебя Башня… она просто бетонная игла. Ей не хватает тока.

– Я скоро вернусь. Я запущу здесь механизм, поставлю смотрящих и вернусь. Жди.

Щелчок. Связь прервалась.

Леманский положил трубку.

Он стоял в темноте президентского люкса, глядя на город, который он только что покорил. Город лежал у его ног, сверкая бриллиантами огней. Он взял его без единого выстрела, силой стиля и интеллекта.

Но победа была холодной на вкус.

Он подошел к зеркалу.

В темноте отражения почти не было видно. Только силуэт. Серый костюм, белая рубашка.

– Ты выиграл битву, Архитектор, – прошептал он. – Но война с самим собой продолжается.

Он достал из кармана кусочек угля. Тот самый, который он забрал у художника в галерее.

Подошел к стене номера. К дорогим шелковым обоям с вензелями.

И нарисовал линию.

Простую, черную, кривую линию.

Линию горизонта, за которой его ждали дом, дождь и женщина, которая помнила его живым.

За окном занимался рассвет. Серый, холодный рассвет над Гудзоном.

Первый день новой эры.

Эры, когда Америка начала носить советские пиджаки и мечтать о космосе, говорящем на русском языке.

Экспансия состоялась.

Глава 8

Январь 1958 года накрыл Манхэттен снежным саваном. Ветер с Атлантики превращал улицы в ледяные туннели, но внутри особняка на Пятой авеню царила вечная весна. Здесь пахло хвоей, дорогим табаком и, самое главное, здесь пахло деньгами.

Владимир Леманский стоял на балконе второго яруса, глядя вниз, в торговый зал.

Это была уже не просто премьера. Это был конвейер.

Люди входили с улицы, стряхивая снег с пальто, и замирали. Тишина, свет, хрусталь люстры и золотой Спутник действовали как гипноз. Они подходили к стойкам, где девушки в строгих костюмах оформляли не покупки, а вступление в новую жизнь.

Схема работала безупречно.

Подписка на сервисное обслуживание «Вятки» стала модным аксессуаром. Иметь дома советскую машину и не иметь контракта на обслуживание стало признаком дурного тона. Это означало, что ты купил железо, но не купил статус.

Роберт Стерлинг поднялся на балкон, держа в руках толстую папку из тисненой кожи. Он выглядел уставшим, но это была приятная усталость человека, который таскает мешки с золотом.

– Отчет за декабрь, – Стерлинг с глухим стуком положил папку на перила. – Мы перевыполнили план на двести сорок процентов. Чикаго требует открытия филиала. Они обрывают телефоны. Мэр Дэйли лично звонил послу, спрашивал, почему русские игнорируют «Второй Город». В Сан-Франциско наша агентура докладывает, что местные битники начали носить рабочие кепки а-ля Ленин. Это становится эпидемией.

Леманский не открыл папку. Цифры он знал и так. Они были в голове.

Валютная выручка за квартал превысила доходы от экспорта нефти за полгода. Хрущев в Москве, должно быть, танцует гопак на столе в своем кабинете.

– Открываем Чикаго в феврале, – произнес Леманский, не отрывая взгляда от зала. – Помещение уже найдено?

– Найдено. Бывшее здание банка на Ла-Саль стрит. Мрамор, сейфовые двери, все как ты любишь. Монументально.

– Хорошо. Сейфы оставить. Будем продавать там часы.

– Часы? – Стерлинг оживился, вскинув брови.

– Да. – Архитектор наконец повернулся к собеседнику. – Время. Самый дефицитный ресурс в Америке. Вы все время бежите, Роберт. Вы боитесь опоздать. Мы будем продавать вам время, которое никуда не спешит.

Он жестом пригласил Стерлинга в кабинет.

На столе лежали образцы.

Часы «Полет».

Не те, что шли в советские универмаги. Экспортная серия, созданная в закрытых цехах Первого часового завода под личным контролем КБ «Будущее».

Тонкий золотой корпус. Черный циферблат. Никаких цифр. Только золотые риски и тонкие стрелки. Механизм, скопированный с лучших швейцарских калибров, но доработанный инженерами до абсурдной надежности. И надпись кириллицей: *ПОЛЕТ. Сделано в СССР*.

Стерлинг взял часы в руки. Взвесил на ладони.

– Тяжелые. Золото настоящее?

– Высшей пробы. Это золото партии, Роберт, переплавленное в стиль. – Леманский сел в кресло, расстегнув пуговицу пиджака. – Цена – тысяча долларов.

– Тысяча⁈ – рекламщик чуть не выронил хронометр. – Володя, «Ролекс» стоит триста! «Патек Филипп» – шестьсот! Тысяча долларов за русские часы?

– За «Ролекс» платят те, кто хочет показать, что у них есть деньги. За «Полет» будут платить те, кто хочет показать, что они управляют временем. – Архитектор достал портсигар. – Мы запустим рекламную кампанию. Слоган: «Время первых». На фото – рука пилота в гермоперчатке, и на запястье – эти часы. Никаких лиц. Только космос и точность.

Стерлинг покрутил часы, приложил к уху. Тиканье было едва слышным, ровным, успокаивающим ритмом вечности.

– Тысяча долларов… – пробормотал он. – Это безумие. Но после того, как ты продал им подписку на стирку… я верю. Чикаго возьмет это. Гангстеры и банкиры любят дорогие игрушки.

Расширение шло по спирали.

«Вятка» была тараном, пробившим стену недоверия. Теперь в пролом хлынули другие товары.

Фотокамеры «Зенит-С». Тяжелые, в литом металлическом корпусе, с оптикой, сваренной из лучшего немецкого стекла – трофейные технологии и специалисты Йены не пропали даром. Их позиционировали не как камеры для семейных фото, а как инструмент правды. Камера репортера. Камера шпиона. Камера для тех, кто хочет видеть мир без прикрас.

Автомобиль «Волга» ГАЗ-21.

Черная, с хромированной решеткой, напоминающей пасть акулы, и оленем на капоте.

Она не могла конкурировать с «Кадиллаками» в мощности и мягкости хода. Но Леманский и не пытался.

В шоу-руме на Пятой авеню стояла всего одна машина.

Цена – десять тысяч долларов. Дороже «Роллс-Ройса».

Продажи – только по предварительной записи.

Очередь – полгода.

Когда Скурас из «Фокс» спросил, почему так дорого за машину с механической коробкой передач, Леманский ответил:

– Вы платите не за комфорт, Спирос. Вы платите за ощущение, что вы управляете танком в смокинге. Эта машина не прощает ошибок. Она для мужчин, у которых есть стальные яйца, чтобы переключать передачи вручную.

Скурас купил две.

* * *

Но деньги были лишь топливом. Главная игра шла на поле образов.

Голливуд, почуяв запах успеха и новизны, начал кружить вокруг Леманского, как акулы вокруг китобойного судна, с которого сбрасывают приманку.

Звонок раздался в среду, ближе к полудню.

Секретарь, девушка из МГИМО с английским лучше, чем у королевы, сообщила:

– Мистер Леманский, на линии Джек Уорнер. Warner Brothers.

– Соединяй.

Голос Уорнера был скрипучим и властным, привыкшим отдавать приказы миллионным бюджетам.

– Мистер Леманский! Я слышал о вашем триумфе. Кирк Дуглас ходит в вашем пиджаке и отказывается снимать его даже в постели. Это чертовски хорошая работа. Но я звоню не за пиджаком.

– Я слушаю вас, мистер Уорнер.

– Я видел «Ермака». Мне устроили копию. Послушайте, я в этом бизнесе сорок лет. Я видел все. Но то, как вы работаете со светом… Как вы строите кадр… Это не советская пропаганда. Это живопись. Это Караваджо с кинокамерой.

– Вы льстите мне, Джек. Это работа оператора.

– Не скромничайте. Я знаю, кто стоит за кадром. Архитектор. Это ведь вы утверждали раскадровки? Вы ставили свет? Мне сказали, вы лично заставили переснимать сцену переправы пять раз, пока вода не стала выглядеть достаточно черной.

– Допустим.

– У меня есть проект. – Уорнер понизил голос до интимного шепота заговорщика. – «Война и мир». Мы хотим экранизировать Толстого. Масштабно. Огромный бюджет. Батальные сцены. Одри Хепберн в роли Наташи. Но нам нужен режиссер, который понимает этот масштаб. Который понимает русскую душу, но умеет говорить с западным зрителем.

– Вы предлагаете мне кресло режиссера?

– Я предлагаю вам карт-бланш. Двадцать миллионов бюджета. Любые звезды. Полный контроль над монтажом. Вы сделаете величайший фильм в истории, Владимир. Вы покажете миру настоящую Россию, а не ту клюкву, что мы снимали раньше. И гонорар… Скажем так, вы сможете купить свой особняк Вандербильтов, а не арендовать его.

Леманский молчал.

Предложение было искусительным. Стать легитимным творцом. Получить «Оскар». Вписать свое имя в историю кино золотыми буквами. Вырваться из клетки чиновника и стать художником мирового масштаба, независимым от капризов ЦК.

Но Функция внутри него холодно рассмеялась.

Снимать кино? Имитировать реальность?

Он уже снимал кино. Только его съемочной площадкой был весь мир. Его актерами были нации. Его сценарием была история второй половины двадцатого века.

– Джек, – произнес он мягко, но твердо. – Я польщен. «Война и мир» – великая книга. Но я не режиссер.

– Вы можете им стать. У вас есть глаз.

– У меня есть другая работа. Я строю мосты, Джек. А кино… Кино – это иллюзия. Мне интересна реальность.

– Реальность скучна, Владимир! – воскликнул Уорнер. – Поэтому люди и ходят в кинотеатры! Подумайте. Не говорите «нет» сразу. Мы можем подождать. Пообедаем в «21»?

– Мы пообедаем. Но режиссера вам придется искать другого. Попробуйте Бондарчука. Он справится.

– Кто? – переспросил Уорнер, шурша бумагой.

– Сергей Бондарчук. Запишите имя. Если дадите ему бюджет и свободу, он снимет вам шедевр.

Уорнер повесил трубку, разочарованный, но заинтригованный.

Леманский откинулся в кресле.

В его реальности, в будущем, Бондарчук снял великий фильм. Здесь, с деньгами Уорнера, он снимет его раньше и лучше. Это тоже часть экспансии. Культурная дипломатия чужими руками.

* * *

Вечером того же дня в особняк прибыл курьер из Вашингтона.

Человек из посольства, с серым лицом и глазами, которые ничего не выражали. Он прошел в кабинет Леманского через служебный вход, минуя сверкающий торговый зал.

На стол лег запечатанный пакет. Диппочта.

– Из Москвы. Лично в руки.

Леманский вскрыл конверт.

Внутри был не приказ. Внутри был отчет.

Суммы, переведенные со счетов магазинов в Цюрих и далее – в Латинскую Америку.

Цифры были колоссальными.

Сеть магазинов – Нью-Йорк, Чикаго, на подходе Сан-Франциско – генерировала поток наличности, который превращался в оружие.

Винтовки для кубинских повстанцев. Подкуп чиновников в Венесуэле. Финансирование забастовок во Франции.

Его «Вятки» и «Полеты», его эстетика и стиль, его философия уюта превращались в свинец и тротил.

Он отложил отчет. Подошел к сейфу, достал бутылку коньяка.

Плеснул в стакан.

Это была цена.

Он строил Империю Смыслов, но фундамент этой империи стоял на старом, добром насилии. Хрущев не был визионером. Он был прагматиком. Если красота приносит деньги, мы купим на эти деньги динамит.

Дверь открылась без стука. Вошел Стерлинг.

Он сиял, как начищенный цент.

– Володя! Ты не поверишь! Звонили из «General Motors». Они хотят коллаборацию! Хотят, чтобы КБ «Будущее» разработало дизайн салона для их нового «Кадиллака»! Они готовы платить роялти! Ты понимаешь? Американский автопром просит русских нарисовать им приборную панель!

Леманский посмотрел на Стерлинга сквозь янтарную жидкость в стакане.

– Соглашайся, Роберт. Выстави им тройной ценник. И условие: на приборной панели часы должны быть марки «Полет».

– Ты серьезно? – Стерлинг замер. – Они на это пойдут?

– Пойдут. Они в панике. Они видят, что их хром и плавники выходят из моды. Они хотят прикоснуться к нашей строгости. Пусть платят.

Стерлинг убежал, окрыленный.

Леманский выпил коньяк залпом.

«Кадиллак» с советскими часами. Американские домохозяйки, стирающие в «Вятках». Голливудские звезды в пиджаках «Тайга».

Мир менялся.

Троянский конь не просто вошел в город. Он стал любимой игрушкой горожан.

* * *

Февраль принес оттепель и открытие магазина в Чикаго.

Город Ветров встретил Леманского настороженно. Здесь не было нью-йоркского снобизма, здесь ценили силу и конкретику.

Здание банка на Ла-Саль стрит подошло идеально.

Леманский не стал играть в ренессанс, как в Нью-Йорке.

Здесь он сыграл в Технократию.

Огромные стальные сейфовые двери остались на месте. За ними, в бронированных ячейках, лежали часы «Полет» и камеры «Зенит».

Покупатель входил в хранилище. Свет был холодным, неоновым. Звук шагов по металлическому полу отдавался эхом.

Это был бункер. Убежище для ценностей.

На открытии не было шампанского. Был чистый спирт и черная икра.

Мэр Дэйли, плотный мужчина с лицом бульдога, выпил стопку, крякнул и хлопнул Леманского по плечу.

– Ты мне нравишься, русский. – Дэйли вытер губы тыльной стороной ладони. – Ты не пускаешь пыль в глаза. Это мужской магазин. Здесь пахнет сталью. Я куплю здесь часы для всех своих начальников департаментов. Пусть знают цену времени.

Чикаго пал.

Выручка за первую неделю побила нью-йоркский рекорд.

Гангстеры, профсоюзные боссы, юристы – все хотели носить на руке «Полет». Это стало знаком принадлежности к касте тех, кто не болтает, а делает.

Но чем выше поднималась волна успеха, тем сильнее становилось одиночество.

В Нью-Йорке, в своем номере, Леманский часто подолгу стоял у окна.

Письма от Алины приходили регулярно. Сухие, деловые сводки о работе Останкино. Но между строк он читал другое.

Тревогу. Тоску.

*«Громов держится, но начал уставать. Ему трудно врать в эфире, зная правду. Мы запустили сериал про физиков, рейтинги высокие. Но без твоей руки картинка плывет. Возвращайся»*.

Он не мог вернуться. Не сейчас.

Машина, которую он запустил, требовала ручного управления.

Нужно было открывать Сан-Франциско.

Нужно было готовить визит Дугласа на Байконур.

Нужно было следить, чтобы Хрущев не потратил все деньги на революции, оставив КБ без финансирования.

В один из вечеров, когда Леманский работал с документами, в номер позвонили.

Не по телефону. В дверь.

Охрана внизу должна была доложить. Но телефон молчал.

Леманский достал из ящика стола пистолет. «Вальтер». Еще один трофей, холодная сталь которого успокаивала.

Подошел к двери.

– Кто?

– Свои, Владимир Игоревич.

Голос был знакомым до боли.

Он открыл.

На пороге стоял Степан.

Его личный оператор и телохранитель, которого он оставил в Москве присматривать за Алиной.

Степан был в мокром плаще, с потертым чемоданом в руке. Лицо серое, под глазами залегли глубокие тени.

– Степан? – Леманский опустил пистолет. – Что ты здесь делаешь? Случилось что-то с Алиной?

– Нет. С Алиной все в порядке. – Степан вошел, тяжело ступая, словно нес на плечах весь груз ответственности. – Я привез почту. Личную. Которую нельзя доверить дипкурьерам.

Он прошел в комнату, поставил чемодан на пол.

– Вас хотели отозвать, Владимир Игоревич. Вчера было заседание Президиума. Суслов кричал, что вы строите культ личности. Своей личности. Что вы стали слишком популярны на Западе. Что вы – потенциальный предатель.

– И что?

– Хрущев его остановил. Сказал: «Пока корова дает молоко, мы ее не режем. Но привязать надо крепче».

Степан открыл чемодан.

Внутри, среди свежих рубашек, лежал бархатный сверток.

– Никита Сергеевич прислал вам подарок. Сказал передать лично.

Леманский развернул бумагу.

Это была коробка. Палехская шкатулка с жар-птицей на крышке.

Внутри лежал орден.

Герой Социалистического Труда. Золотая звезда на красной ленте.

И записка, написанная корявым, размашистым почерком Хрущева:

*«Работай, Володя. Родина помнит. Родина все видит. Не забывай, где твой дом»*.

Это была метка.

Награда и предупреждение. Золотой поводок.

Степан смотрел на него исподлобья.

– Они боятся вас, Владимир Игоревич. Боятся и завидуют. Если вы вернетесь сейчас… вас могут сожрать. Или повысить так, что вы ничего не сможете решать. Посадят в золотую клетку в Барвихе.

– Я знаю, Степан. Я знаю.

Архитектор подошел к окну. Звезда Героя жгла ладонь.

Он создал государство в государстве. Торговую империю, которая кормила Советский Союз. Но он оставался заложником.

Выход был один.

Стать настолько большим, чтобы сожрать его было невозможно.

Сделать так, чтобы мир не позволил его тронуть.

– Степан, – сказал он, не оборачиваясь. – Завтра мы летим в Сан-Франциско. Мы будем открывать третий магазин. И мы сделаем это так громко, что услышат даже на Марсе.