Текст книги "Режиссер из 45г V (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 19 страниц)

Море вскипело.

Не от шторма. От винтов.

Четыре катера отделились от борта «Беспощадного». Низкие, хищные силуэты, прыгающие по волнам как бешеные псы. Прожекторы с эсминца били им в спину, создавая коридор света, по которому смерть неслась к «Титану».

Ван Дорн стоял у леерного ограждения правого борта.

Бушлат расстегнут, несмотря на мороз. В руках – не автомат. Пожарный ствол. Брандспойт, подключенный к главной магистрали судовых насосов.

Давление – двенадцать атмосфер.

Рядом – наемники с ломами, топорами и ящиками стеклотары.

– Ждать! – рык Бура перекрыл вой ветра. – Не тратить воду! Пусть подойдут!

Пусть попробуют сталь на вкус!

Катера шли грамотно. Зигзагами. Пулеметчики на носу дали очереди.

Трассеры.

Красные светлячки прошили воздух, ударили в обшивку танкера выше голов защитников.

Звон металла. Искры.

Предупредительный? Нет. На подавление. Чтобы не высовывались.

– Пригнуться! – команда наемника.

Люди вжались в палубу.

Первый катер ударился о борт.

Глухой звук удара. Скрежет кранцев.

Вверх полетели «кошки» – абордажные крюки на тросах.

Один зацепился за леер. Второй. Третий.

Тросы натянулись.

Внизу, в пене и брызгах, черные фигуры в гидрокостюмах начали подъем. Морская пехота. ГРУ. Элита. Они лезли быстро, как пауки.

– Огонь! – Ван Дорн открыл вентиль.

Удар.

Струя воды толщиной с бедро гладиатора вырвалась из сопла.

Это была не просто вода. Это был жидкий молот.

Ледяная забортная вода, температура плюс два градуса. Под давлением, способным ломать кости.

Струя ударила в первого десантника.

Фигуру просто сдуло. Словно тряпичную куклу.

Человек полетел вниз, в кипящую кашу между бортом и катером.

Удар о воду. Крик, заглушенный штормом.

– Второй! Смывай их!

Струи били прицельно.

Ледяной душ в шторм – страшное оружие. Вода мгновенно пропитывала одежду, сковывала движения, превращала людей в ледяные статуи.

Десантники срывались. Падали.

Но катеров было четыре.

Абордажных крюков – десятки.

Всех не смыть.

С кормы заходили еще двое.

Там «мертвая зона». Брандспойты не достают.

Там уже лезли. Первая черная рука в перчатке схватилась за поручень.

За ней – ствол автомата Калашникова.

– Билли! Зажигай!

Наемник чиркнул зажигалкой Zippo.

Тряпка в горлышке бутылки вспыхнула.

Размах.

Бросок.

Бутылка описала дугу и разбилась о палубу катера внизу.

Вспышка.

Бензин вперемешку с маслом и гудроном (фирменный рецепт Ван Дорна) растекся огненным ковром.

Пламя на воде.

Жуткое, неестественное зрелище. Огонь плясал на мокрых волнах, пожирая пластик рубки катера.

Вопли внизу.

Десантникам стало не до штурма. Катер дал задний ход, пытаясь сбить пламя волной. Люди прыгали за борт, спасаясь от огня, чтобы попасть в ледяные объятия океана.

Радиорубка.

Алина не видела огня. Но она слышала.

Звуки боя пробивались через микрофон. Треск очередей. Удары. Крики.

Стерлинг вывел звук с внешних микрофонов в эфир.

– Вы слышите? – голос женщины стал жестким, чеканящим. – Это звук демократии по-советски.

К нам лезут люди с автоматами.

Они хотят выключить рубильник.

Они горят, но лезут.

Мистер Хрущев! Мистер Эйзенхауэр!

Посмотрите на своих солдат.

Вы послали их умирать за то, чтобы никто не прочитал Пастернака?

Это безумие.

Стерлинг смотрел на счетчики.

Стрелки зашкаливали.

Сигнал ретранслировали.

Радиолюбители в Швеции, пиратские станции в Англии, даже коммерческие сети в США – все подхватили волну.

Это было реалити-шоу, какого мир еще не знал.

Война в прямом эфире. Без монтажа.

Где комментатор может получить пулю в любую секунду.

– Роберт, – шепот Алины, прикрывшей микрофон рукой. – Они прорвутся?

– Ван Дорн держится. Но их много.

Читай.

Не останавливайся.

Если замолчим – они победят.

Палуба.

Один прорвался.

Лейтенант морской пехоты. Здоровенный, в мокром гидрокостюме, с ножом в зубах (автомат потерял при падении, но удержался на тросе).

Перемахнул через леер.

Встал.

С него текла вода. Глаза – белые от ярости и соли.

Перед ним – наемник. Щуплый парень из Марселя.

Наемник замахнулся ломом.

Десантник нырнул под удар. Подсечка.

Хруст костей.

Наемник рухнул, воя от боли.

Лейтенант выхватил нож изо рта.

Рывок к надстройке. К рубке.

Цель ясна: обезглавить командование.

На пути выросла гора.

Ван Дорн.

Бур бросил брандспойт.

В руках – пожарный топор.

– Ну иди сюда, Иван! – рев медведя. – Давай потанцуем!

Схватка была короткой.

Лейтенант был быстрее. Техничнее. Самбо против грубой силы.

Выпад ножом. Лезвие чиркнуло по ребрам наемника, разрезая бушлат и кожу. Кровь брызнула на ржавчину.

Ван Дорн даже не поморщился.

Адреналин глушил боль.

Перехват руки с ножом.

Удар лбом в переносицу.

Звук, похожий на треск сухого сука.

Лейтенант пошатнулся.

Ван Дорн размахнулся топором. Обухом.

Удар в грудь.

Десантник отлетел на пять метров. Сбил спиной дыхательный клапан цистерны.

Упал. Не встал.

Живой, но ребра всмятку.

– В карцер его! – Ван Дорн сплюнул кровь (губа разбита). – Остальных – за борт!

Но катера не отступали.

«Беспощадный» подошел еще ближе.

На эсминце взревела сирена.

Новая волна.

Еще два катера. И вертолет.

На корме корабля раскручивал винты Ка-15.

Атака с воздуха.

Против вертолета брандспойты бессильны.

Если высадят десант на крышу рубки – конец.

Ван Дорн посмотрел на небо.

– Босс! – крик в рацию. – У нас проблемы сверху!

Они пускают «стрекозу»!

Нужна помощь! Ракета скоро?

Мостик.

Леманский слышал доклад.

Видел вертолет, поднимающийся над палубой эсминца.

Время истекло.

Оборона периметра прорвана. Через пять минут спецназ будет на крыше.

Оставался один выход.

Пуск.

Немедленно.

Прямо сейчас. Через головы атакующих.

Взгляд на пульт управления пуском.

Лампа «Готовность ферм» горела красным.

Замки не открылись.

Автоматика сдохла. Лед победил электронику.

– Степан! – голос в интерком.

«Слышу, командир!» – на фоне стук металла о металл.

– Замки! Почему горят красным?

'Заклинило намертво, Владимир Игоревич! Гидравлика не тянет!

Придется вручную!

Выбивать пальцы кувалдой!'

– Уходи оттуда! Вертолет на подходе! Сожжет тебя!

'Если уйду – ракета не взлетит! Она зацепится стабилизатором и опрокинется!

Надо бить, командир!

Дайте мне две минуты!'

Леманский сжал кулаки.

Две минуты.

Под винтами вертолета. Рядом с дюзами, из которых сейчас ударит пламя в три тысячи градусов.

Это билет в один конец.

– Степа…

'Не ссы, командир! – веселый, злой голос телохранителя. – Мы ж русские! Нам холод нипочем!

Запускай обратный отсчет!

Я успею!'

Связь оборвалась.

Леманский посмотрел на ключ пуска.

Маленький, никелированный ключ.

Поворот – и начнется ад.

Но если не повернуть – ад придет снаружи.

– Роберт, – голос Архитектора стал пустым. – Камеру на стартовый стол.

– Зачем?

– Мир должен видеть.

Как открывают двери в будущее.

Кувалдой.

На мониторе появилась картинка.

Черно-белая, зернистая, дрожащая.

Основание ракеты. Клубы пара.

И маленькая фигурка человека.

Без скафандра. В одной тельняшке (бушлат сбросил, чтобы не мешал махать).

В руках – огромный молот.

Он стоял у опоры фермы, как мифический кузнец.

Вокруг свистели пули – с катеров заметили движение.

Но он не пригибался.

Он замахнулся.

– Отсчет, – скомандовал Леманский. – Сто двадцать секунд.

Поехали.

Битва за борта закончилась.

Началась битва за высоту.

Бункер управления пуском остался пустым.

Лампы на пультах мигали в одиночестве, отсчитывая секунды до момента, когда физика сменит дипломатию.

Вся жизнь сжалась в одну точку. В квадрат пять на пять метров у основания стартового стола.

Там, где лед встретился с яростью.

Степан не чувствовал холода. Тельняшка промокла от пота и морской воды, липла к спине ледяным компрессом, но внутри ревел котел. Мышцы, накачанные годами тренировок и драк в подворотнях, работали в режиме гидравлических поршней.

В руках – кувалда. Восемь килограммов латуни.

Перед глазами – Враг.

Не люди. Не катера.

Замок.

Стальной палец толщиной в руку, удерживающий ферму обслуживания. Он должен был отстрелиться пиропатроном. Но лед, сковавший механизм, оказался прочнее пороха.

Если ракета пойдет вверх с закрытым замком – ферма распорет бок «Зенита» как консервную банку.

– Девяносто секунд! – голос Леманского в наушнике хрипел, пробиваясь сквозь помехи. – Степа, ускоряйся!

Раз.

Взлет тяжелого молота.

Выдох.

Удар.

Звон, от которого заложило уши даже сквозь рев шторма.

Искры брызнули фонтаном. Латунь мягкая, не дает огня, но удар о сталь рождает вспышку энергии.

Лед треснул. Посыпалась крошка. Но палец не сдвинулся.

– Сука… – рык сквозь зубы.

Второй замах.

Над головой нависла тень.

Громче шторма, громче крови в ушах.

Треск лопастей, рубящих мокрый воздух.

Вертолет.

Советский Ка-15, маленькая юркая «стрекоза», завис над палубой.

Прожектор с брюха машины ударил в лицо, ослепляя. Поток воздуха от винтов прижал к палубе, пытаясь размазать, сбить дыхание.

Пилот вертолета видел цель.

Одинокая фигура у ракеты. Человек с молотом. Дикарь, пытающийся разбить оковы высоких технологий.

Дверь кабины открыта.

В проеме – стрелок. В руках – не пулемет. Обычный автомат Калашникова. Но с дистанции тридцать метров промахнуться трудно.

Степан не смотрел вверх.

Нельзя.

Секунда промедления – и ракета останется на земле.

Удар!

Палец дрогнул. Ржавчина и лед сдались. Штифт вышел на сантиметр.

Рядом, в стальную плиту основания, ударила пуля.

Дзынь!

Свинцовые брызги секанули по щеке. Горячо. Кровь смешалась с дождем.

– Семьдесят секунд! – отсчет в ухе неумолим. – Давление в камерах нарастает! Турбонасос запущен!

Ракета оживала.

Это чувствовалось подошвами сапог.

Гул. Низкий, вибрирующий гул, идущий из самого нутра двенадцатиметрового монстра. «Зенит» дрожал, как гончая перед спуском. Жидкий кислород бурлил в магистралях, требуя выхода.

Из дюз вырывались первые клубы черного дыма – предварительное зажигание.

Степан стоял в зоне смерти.

Если двигатели включатся на полную мощность сейчас – его просто испарит. Превратит в тень на переборке, как в Хиросиме.

Удар!

Штифт вылетел с пушечным звуком.

Есть!

Левая ферма освободилась. Огромная конструкция из труб со скрипом, медленно, неохотно начала отваливаться в сторону, под собственным весом.

Половина дела.

Теперь – правый борт.

Бежать.

Не по ровной дорожке стадиона. По обледенелому решетчатому настилу, перепрыгивая через кабели, скользя на масле.

Сверху снова затрещал автомат.

Очередь прошла по касательной. Пули высекли искры из корпуса ракеты.

Стрелок в вертолете нервничал. Попасть в бегущую мишень на качающейся палубе, когда самого трясет от ветра – задача для снайпера. А там сидел обычный лейтенант.

Степан упал.

Подскользнулся? Нет.

Удар в бедро. Как ломом.

Нога подогнулась.

Попали.

Боли нет. Только онемение. И понимание: бежать больше нельзя.

Ползти.

Три метра до второго замка.

Кувалду из рук не выпустил. Это сейчас важнее жизни.

– Пятьдесят секунд! Степан, уходи! – крик Леманского. Архитектор видел все на мониторе. Видел кровь на настиле. – Бросай! Мы отменим пуск!

– Отмена… не принимается… – хрип в микрофон.

Телохранитель полз.

За собой оставлял темный след, который тут же смывала вода.

Правый замок.

Такой же обледенелый. Такой же равнодушный к человеческой боли.

Встать.

На одной ноге. Опираясь на холодный металл стартового стола.

Вертолет снизился.

Пилот решил добить. Винты почти касались мачт.

Ветер срывал кожу с лица.

Степан поднял голову.

Посмотрел прямо в прожектор.

Оскалился.

В этом оскале не было мольбы. Было торжество.

– Не возьмешь, начальник! – крик в небо. – Русские не сдаются!

Замах.

Вся сила, оставшаяся в теле. Вся злость на этот серый мир, на коммуналки, на допросы, на холод.

Удар!

Мифический Тор позавидовал бы.

Кувалда ударила точно в торец штифта.

Металл не выдержал. Лопнул с оглушительным треском.

Вторая ферма дрогнула и пошла вниз.

Путь свободен.

Оковы сняты.

– Тридцать секунд! – Голос Леманского изменился. Стал стальным. – Продувка камер! Зажигание!

Степа! В укрытие! Немедленно!

Укрытие?

Степан оглянулся.

До бункера – пятьдесят метров. С простреленной ногой – это марафон. Не успеть.

Оставаться здесь – смерть.

Струя пламени из двигателя РД-107 ударит в газоотражатель, отразится, заполнит все пространство котлована. Температура – три тысячи градусов.

Взгляд упал на нишу под стартовым столом.

Технический приямок. Место для слива дренажа.

Глубокая бетонная ванна, прикрытая стальным листом.

Единственный шанс.

Прыжок? Нет, падение.

Степан перевалился через край приямка.

Рухнул в ледяную жижу на дне. Вода, масло, мусор.

Сверху натянул на себя лист железа.

Словно крышку гроба.

– Десять секунд! – гремело над палубой.

Голос Алины из динамиков трансляции смешивался с голосом Леманского.

Мир слушал отсчет.

Мир не видел крови на палубе. Мир ждал чуда.

Девять.

Вертолет шарахнулся в сторону. Пилот понял: сейчас здесь станет жарко. Слишком жарко для дюралевой обшивки.

Восемь.

Семь.

Земля дрожала. Нет, не земля. Сталь.

«Титан» вибрировал, входя в резонанс с просыпающимся вулканом.

В приямке, в темноте и холодной воде, Степан зажал уши руками. Открыл рот, чтобы не лопнули перепонки.

Он сделал свою работу.

Он открыл дверь.

Теперь дело за Архитектором.

Три.

Два.

Один.

– ПУСК!

На мостике Леманский повернул ключ.

Контакт замкнулся.

Электрический импульс пробежал по кабелям, нырнул в чрево ракеты, поджег пиропатроны в камерах сгорания.

Турбонасос взвыл, нагнетая тонны керосина и кислорода в секунду.

Смесь встретилась.

Искра.

Мониторы в рубке ослепли.

Камеры на палубе просто выгорели за долю секунды.

За бронестеклом встало Солнце.

Не метафора.

Реальный кусок звездной плазмы родился на палубе ржавого танкера.

Свет был таким ярким, что прожекторы «Беспощадного» показались спичками.

Грохот пришел с задержкой в мгновение.

Удар молота Бога по кораблю.

«Титан» просел в воду на метр.

Стекла на эсминце вылетели.

Катера десанта, подошедшие слишком близко, перевернуло ударной волной, словно щепки.

Столб огня ударил в небо.

Разорвал тучи. Испарил дождь. Превратил ночь в день на радиусе в десять миль.

Черная игла медленно, мучительно медленно оторвалась от стола.

Она висела на хвосте пламени, балансируя на острие иглы.

Гироскопы внутри, те самые, с немецкой подлодки, вращались с безумной скоростью, удерживая горизонт. Компьютер вычислял поправки, отклоняя рули.

Ракета боролась с ветром, с качкой, с гравитацией.

Она пошла вверх.

Сначала тяжело, набирая скорость.

Потом быстрее.

Быстрее.

Превращаясь в огненную комету, уходящую в зенит.

Леманский смотрел вверх.

Сквозь затемненное стекло.

Он не дышал.

Сердце билось в ритме двигателей.

– Лети, – шепот одними губами. – Лети, милая.

Унеси нас отсюда.

Ракета пробила нижнюю кромку облаков.

Ореол света расширился, подсвечивая тучи изнутри, превращая небо в гигантский светящийся купол.

Звук удалялся, переходя в раскатистый гром, от которого вибрировали легкие.

Тишина возвращалась.

Но не полная.

Звон в ушах. Треск пламени на палубе – горела краска, горели брошенные шланги, горел настил.

И сирена.

Новая.

Зуммер на пульте контроля корпуса.

Ван Дорн, стоявший у окна с открытым ртом, очнулся.

Глянул на панель.

– Босс…

У нас проблемы.

Днище.

В районе четвертого трюма.

Шов разошелся.

Ударная волна. Старушка не выдержала родов.

Мы тонем.

Леманский опустил взгляд от неба к приборам.

Красные лампы. Затопление отсеков.

Вода поступает.

«Титан» выполнил миссию.

И теперь умирал.

– Степан! – крик в рацию.

Тишина.

Только шипение статики.

Приямок был в эпицентре.

Там, где только что бушевал ад.

Архитектор сорвал с себя наушники.

– Алина, Стерлинг – в шлюпку! Документы, записи – с собой!

Ван Дорн – эвакуация!

Всех за борт!

Я за Степаном.

Он выбежал на мостик.

В дым. В гарь. В хаос победы, которая на вкус была как пепел.

Спутник ушел.

Глаз открылся.

Но цена за прозрение была назначена самая высокая.

Мир превратился в парилку.

Стартовый стол, еще минуту назад скованный льдом, теперь светился вишневым светом. Бетон фундамента испарился. Стальные плиты потекли, как воск. Воздух дрожал, искажая пространство, пахло серой, горелым металлом и триумфом.

Леманский бежал сквозь дым.

Подошвы плавились. Жар бил в лицо, высушивая глаза. Дышать нечем – кислород выгорел при старте.

Впереди – черный зев приямка.

Сверху – искореженный лист железа, которым накрылся телохранитель. Лист выгнуло пузырем. Ударная волна сплющила металл, словно фольгу.

Рывок к краю.

Руки в перчатках хватают раскаленный край листа.

Кожа на ладонях шипит даже сквозь кожу перчаток.

Боль? Нет времени на боль.

Напряжение спины. Хруст позвонков.

Лист тяжелый, придавлен обломками фермы.

Крик ярости.

Рывок.

Железо с грохотом отлетает в сторону.

Внизу – пар.

Густой, белый, молочный. Вода в приямке закипела.

– Степа!

Тишина.

Только треск остывающего металла и далекий вой сирены.

Прыжок вниз. В кипяток.

Вода по пояс. Горячая, маслянистая жижа.

Ощупывание дна.

Рука натыкается на что-то мягкое.

Плечо.

Рывок вверх.

Из воды появляется тело.

Лицо багровое. Тельняшка порвана в клочья. На голове – кровавая ссадина. Глаза закрыты.

Мертв?

Леманский прижал ухо к груди гиганта.

Стук.

Слабый, аритмичный, но стук. Сердце медведя не так просто остановить.

Удар по щеке.

– Дыши! Степа, дыши, черт тебя дери!

Веки дрогнули.

Мутный взгляд. Контузия. Перепонки лопнули – кровь из ушей.

Губы шевелятся.

Без звука.

Леманский наклонился.

– … Ушла?

Вопрос читается по губам.

– Ушла! – крик прямо в лицо. – Ушла, родной! В зенит!

Улыбка.

Кривая, окровавленная, безумная улыбка победителя.

Степан попытался встать. Нога – простреленная, раздробленная – подломилась.

Он рухнул обратно на руки Архитектора.

– Тащить! – команда самому себе.

Подъем из ямы – подвиг.

Вытащить сто килограммов живого веса по скользкой стене.

Мышцы рвутся. Жилы трещат.

Помощь пришла сверху.

Руки. Грубые, сильные.

Ван Дорн.

Наемник вернулся. Плюнул на приказ об эвакуации.

– Давай его сюда, босс! – рев Бура.

Рывок.

Степан на палубе.

– Уходим! – Ван Дорн подхватил раненого под мышки. – Корабль ложится на борт! Крен двадцать градусов! Вода в машинном!

Они тащили телохранителя к левому борту.

«Титан» умирал.

Палуба уходила из-под ног. Океан поднимался навстречу.

Корпус стонал. Жуткий, скрежещущий звук ломающегося хребта. Левиафан агонизировал.

У шлюпбалки – давка.

Нет, не паника. Организованный хаос.

Инженеры, наемники, повара – все смешались в одну толпу.

Надувные плоты сбрасывали в воду.

Внизу, в черной пене, уже болталась шлюпка.

В ней – Алина. Стерлинг.

Пиарщик прижимал к груди ящик с аппаратурой телеметрии. Алина смотрела вверх, на горящую палубу.

– Прыгать! – Ван Дорн перевалил Степана через леер.

Внизу на плоту приняли тело.

Следом – наемник.

Леманский задержался.

Секунда.

Взгляд назад.

На стартовый стол.

Пустой. Оплавленный. Почерневший.

Но пустой.

Гнездо опустело. Птенец вылетел.

Взгляд в сторону моря.

«Беспощадный».

Эсминец стоял в полумиле.

Прожекторы шарили по воде, выхватывая оранжевые пятна плотов.

Орудия молчали.

Капитан Волков не стал добивать.

Воин не стреляет в тонущего. Воин смотрит, как умирает равный.

– Володя! – крик Алины снизу перекрыл шум волн. – Прыгай!

Леманский перемахнул через борт.

Полет в пустоту.

Удар о ледяную воду.

Холод – как нож в сердце. Дыхание перехватило.

Вынырнуть.

Соленая горечь во рту.

Руки хватают леер плота.

Сильные рывки за шиворот – втаскивают внутрь.

Он упал на резиновое дно.

Рядом кашлял Степан. Дрожала Алина, накрывая его своим пальто.

Вокруг качались на волнах еще три плота и мотобот.

Вся Республика.

Мокрая, замерзшая, лишенная земли.

– Смотрите… – шепот Стерлинга.

Они обернулись.

«Титан» уходил.

Корма задралась в небо. Винты, огромные бронзовые лепестки, обнажились, блеснув в лучах прожекторов.

Гул лопающихся переборок звучал как похоронный марш.

Гигант замер на мгновение.

Словно прощался.

А затем начал скользить вниз. В бездну.

Быстро. Страшно.

Воронка закрутилась, всасывая обломки, бочки, мусор.

Последней ушла мачта.

С флагом.

Черный шелк с фиолетовым глазом исчез в пене.

Пустота.

Только волны, смыкающиеся над могилой.

И тишина.

Даже шторм, казалось, притих, уважая величие смерти.

– Все… – голос Ван Дорна. Наемник снял шапку. – Хороший был корабль. Хоть и ржавый.

Стерлинг возился с ящиком на коленях.

Осциллограф на батарейках. Экранчик размером с пачку сигарет.

– Не все, – американец поднял голову. Зубы стучали, но глаза сияли. – Смотрите сюда.

Леманский подполз ближе.

Зеленая линия на экране.

Она не была прямой.

Она пульсировала.

Ритмично. Четко. Стабильно.

Пик. Пик. Пик.

– Сигнал, – выдохнул Стерлинг. – Телеметрия.

Орбита достигнута.

Солнечные панели раскрыты.

Системы в норме.

Он там.

Над нами. Над тучами. Над эсминцем. Над Кремлем и Белым домом.

Алина подняла голову к небу.

Там не было видно звезд. Только низкие, свинцовые облака.

Но она знала.

Теперь там есть новая звезда.

Звезда, которую нельзя сбить, нельзя заглушить, нельзя арестовать.

– Мы утонули, – сказал Леманский, глядя на зеленую синусоиду. – Но мы победили.

Титан мертв.

Да здравствует Голос.

Луч прожектора с «Беспощадного» ударил в плот.

Ослепительный свет.

С эсминца спускали катер. Теперь не десантный. Спасательный.

Империя шла подбирать выживших.

Плен? Суд? Сибирь?

Леманский усмехнулся.

Это уже не имело значения.

Главное сделано.

Стекло вставлено в оправу неба.

Он обнял Алину. Положил руку на плечо Степану.

– Улыбайтесь, – тихо сказал он. – Нас снимают.

Пусть видят, что мы не плачем.

Катер шел к ним.

Над Северным морем занимался рассвет. Серый, холодный, безнадежный.

Или – первый рассвет новой эры.

Зависит от того, через какое стекло смотреть.