Текст книги "Режиссер из 45г V (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 19 страниц)

Сенатор замер с бокалом у рта.

Политическое чутье, отточенное годами интриг, пробилось сквозь алкогольный туман.

– Монолог? В блокбастере?

Это… это щедро, Владимир. Очень щедро.

Сколько это будет мне стоить?

– Ни цента.

Наоборот.

Леманский открыл папку.

Внутри лежал чек.

Сумма была вписана аккуратным почерком. Пятьдесят тысяч долларов.

«Пожертвование на развитие демократических институтов».

И учредительные документы «Фонда Артура».

– Я хочу поддержать вашу кампанию, Билл. Я верю в ваши идеалы.

Этот чек – первый взнос. Если вы выиграете выборы – а с моим фильмом вы выиграете – фонд продолжит поддержку. Ежегодно.

О’Хара посмотрел на чек. Потом на Леманского.

Пятьдесят тысяч. Огромные деньги. Легальные. Чистые.

– Ты покупаешь меня, русский? – спросил он, но в голосе не было гнева. Был интерес.

– Я инвестирую в дружбу.

И прошу об одной маленькой услуге.

Услуге, которая ничего вам не стоит, но для меня бесценна.

Сенатор отпил коньяк. Закрыл глаза, наслаждаясь букетом.

– Говори. Если это не ядерные коды, мы договоримся.

– Виза.

Леманский достал из кармана фотографию. Черно-белую. Алина. Снято скрытой камерой в парке Горького три года назад.

– Ее зовут Алина Громова.

Она в Москве. Скорее всего, под домашним арестом или в закрытом санатории КГБ.

Мне нужно, чтобы Госдепартамент выдал ей въездную визу в США. Гуманитарную. Срочную. Категория «выдающийся деятель культуры».

И мне нужно, чтобы вы лично, как глава комитета, позвонили советскому послу в Вашингтоне.

О’Хара открыл глаза. Усмешка сползла с его лица.

– Позвонить Добрынину?

Владимир, ты просишь меня влезть в дела разведки.

Если она под колпаком КГБ, значит, она не просто «деятель культуры».

Это международный скандал. Я не могу рисковать карьерой ради… ради твоей подружки.

– Вы не рискуете карьерой, Билл. Вы ее спасаете.

Леманский наклонился вперед. Тень от гобелена упала на его лицо, сделав его похожим на хищную птицу.

– Посмотрите наверх.

Сенатор поднял голову.

В углу ниши, среди каменной кладки, едва заметно поблескивал объектив.

– Мы пишем звук, Билл. И картинку.

Всегда.

Это моя привычка. Профессиональная деформация.

У меня есть запись нашего разговора пять минут назад. Где вы с восторгом принимаете меч стоимостью в десять тысяч долларов.

У меня есть запись вчерашнего вечера, когда вы в бане, с девочками, которых прислал Стерлинг, рассуждали о том, как «пилите» бюджет Пентагона с «Локхид».

И у меня есть этот чек, который вы уже взяли в руки.

О’Хара дернулся, словно его ударили током. Чек выпал из его пальцев на стол.

– Ты… Ты подставил меня?

Это шантаж! Я уничтожу тебя! Я закрою твой бизнес! Я вышлю тебя из страны!

– Тише, Билл. Вы на съемочной площадке. Не выходите из роли благородного советника.

Леманский накрыл руку сенатора своей ладонью.

Его рука была холодной и тяжелой.

– Никто вас не уничтожит.

Эти записи никогда не увидят свет. Они будут лежать в моем сейфе, в Швейцарии. Рядом с негативами фильма.

Пока мы друзья.

А мы ведь друзья, верно?

Вы получите роль. Вы получите деньги на выборы. Вы станете героем Америки.

А я получу Алину.

Сенатор тяжело дышал. Его лицо побагровело. Вены на шее вздулись.

Он был загнан.

Это был капкан, из которого нельзя вырваться, не отгрызв себе ногу.

Он посмотрел на чек. На коньяк. На меч, висевший у него на поясе.

Он уже взял плату.

Сделка с дьяволом была заключена в тот момент, когда он надел этот шутовской костюм.

– Кто она? – прохрипел он. – Почему она так важна? Она шпионка?

– Она – моя жена. Перед Богом, если не перед законом.

И она – заложница.

Ваш звонок послу – это сигнал. Сигнал Москве, что Америка заинтересована. Что ее судьба – это не внутреннее дело СССР, а вопрос международных отношений.

Хрущев сейчас ищет разрядки. Он не откажет влиятельному сенатору в такой мелочи, как выезд одной женщины на премьеру фильма.

Особенно если вы намекнете, что от этого зависит голосование по торговым кредитам.

О’Хара вытер пот со лба бархатным рукавом.

– Ты страшный человек, Леманский.

Я думал, ты бизнесмен. А ты… гангстер.

– Я Артур, Билл.

Я собираю рыцарей. Иногда их приходится тащить за стол силой. Но когда они садятся… они служат общему благу.

Леманский пододвинул чек обратно к сенатору.

– Берите. Это ваши деньги.

Завтра утром я жду подтверждения, что виза готова.

И готовьтесь к монологу. Уэллс хочет снять его на рассвете.

Вы должны будете говорить о чести.

Постарайтесь быть убедительным.

Сенатор медленно, словно во сне, взял бумажку. Спрятал ее в складках мантии.

Допил коньяк залпом.

– На рассвете… Хорошо. Я сыграю.

Но помни, Владимир. Если это всплывет…

– Если это всплывет, мы оба сгорим. Но я привык к огню. А вы?

Леманский встал и вышел из ниши.

В другом конце зала, у камина, Роберт Стерлинг работал со шведом.

Гуннар Свенсон, дипломат, был трезв и осторожен. Он не брал взяток. Он был идеалистом.

Но у каждого идеалиста есть слабое место.

– Мистер Стерлинг, – говорил швед, глядя на огонь. – Я понимаю вашу просьбу. Паспорт Нансена. Документы беженца. Это возможно. Но Швеция – нейтральная страна. Мы не можем просто так выдать документы гражданке СССР, если она не на нашей территории.

– Гуннар, – Стерлинг улыбался своей самой обаятельной улыбкой. – Мы не просим нарушать закон. Мы просим интерпретировать его.

Посмотрите вокруг.

Стерлинг обвел рукой зал.

– Это не просто кино. Это культурный мост.

Леманский строит мир, где нет границ.

Если вы поможете нам…

Мы предлагаем вам не деньги.

Мы предлагаем вам стать соучредителем Нобелевского комитета нового типа.

Леманский учреждает премию «Экскалибур». За вклад в объединение человечества.

Первая церемония – в Стокгольме.

Вы будете председателем.

Это престиж, Гуннар. Это карьера. Вы станете не просто атташе. Вы станете лицом новой дипломатии.

Швед задумался.

Тщеславие – грех более тонкий, чем алчность.

– Председатель… Это звучит достойно.

Но мне нужны гарантии, что это не политическая игра против Москвы.

– Никакой политики. Только искусство.

Стерлинг незаметно нажал кнопку на микрофоне, спрятанном в петлице. Запись пошла.

На всякий случай.

В Камелоте не доверяли никому.

Леманский вернулся на свое место у колонны.

Пир продолжался.

Сенатор О’Хара, уже пришедший в себя, снова смеялся, обнимая какую-то старлетку из массовки. Он уже вжился в роль продажного рыцаря. Ему было комфортно.

Лорд Кэмпбелл спорил с Уэллсом о налогах.

Архитектор смотрел на них.

Куклы.

Дорогие, влиятельные, опасные куклы.

Он дернул за ниточки, и они заплясали.

Он купил законодательную власть Америки и дипломатию Европы за один ужин.

Потратил двести тысяч долларов и три ящика коньяка.

Дешево.

Цена свободы Алины была неизмеримо выше.

К нему подошел Ричард Харрис.

Актер был все еще в гриме – грязный, со шрамом на щеке. Он не участвовал в банкете. Он стоял в стороне, грыз яблоко и смотрел на гостей с нескрываемым презрением.

– Посмотри на них, Владимир, – прохрипел он. – Свиньи.

Ты кормишь свиней трюфелями.

Зачем?

– Потому что свиньи охраняют ворота, Ричард.

А мне нужно пройти через ворота.

– Ты продал душу, да? – Харрис откусил кусок яблока, хрустнув так, словно перекусил кость. – Ты строишь великое кино на грязных деньгах и шантаже.

Разве так поступают короли?

– Короли поступают так, как нужно для королевства.

Чистоплюи умирают в первой же битве. А я собираюсь выиграть войну.

– Ты не Артур, – вдруг сказал Харрис. Он посмотрел Леманскому прямо в глаза своим безумным, пронзительным взглядом. – Ты Мордред.

Ты тот, кто готов сжечь мир ради своей цели.

– Может быть. – Леманский не отвел взгляда. – Но в моем фильме Мордред спасает королеву.

– Тогда налей мне вина, Мордред. – Харрис протянул пустой кубок. – Я выпью за твою королеву. Надеюсь, она того стоит.

Потому что ты только что превратил этот замок в бордель.

Леманский налил вина.

Вино было красным, как кровь.

– Она стоит больше, Ричард. Она стоит всего этого дерьма.

За столом грянул тост.

– За Короля Артура! За Леманского!

Сенаторы и лорды подняли кубки.

Они пили за человека, который их купил.

Они пили за свою собственную продажность, завернутую в красивую обертку легенды.

Леманский поднял свой бокал. Молча.

Он пил не за них.

Он пил за самолет, который должен взлететь из Шереметьево.

Механизм запущен. Шестеренки смазаны жадностью и страхом.

Осталось дождаться рассвета.

И финальной битвы.

Поле под Глазго больше не было Шотландией. Оно стало чистилищем.

Неделя проливных дождей превратила долину в болото. Но Леманскому этого было мало.

Десять пожарных машин, купленных у муниципалитета Эдинбурга, стояли по периметру, накачивая воду из реки и извергая ее в небо через брандспойты. Искусственный ливень смешивался с настоящим, создавая стену воды, сквозь которую мир казался серым, размытым, нереальным.

Грязь.

Она была главным героем этой сцены.

Не голливудская, аккуратно нанесенная гримерами, а настоящая, жирная, ледяная жижа, замешанная на глине и конском навозе. Она засасывала сапоги по колено. Она пахла могилой.

Тысяча человек стояла в этом месиве.

Массовка.

Леманский отказался от студентов и безработных. Ему нужны были те, кто умеет держать строй и убивать.

Два батальона «Royal Scots» – Королевских шотландцев. Резервисты. Парни, прошедшие Малайю и Корею.

Они стояли в доспехах, выкованных в Питтсбурге, но под ними были шерстяные свитера, пропитанные потом. В руках – тупые, но тяжелые мечи и окованные железом копья.

Орсон Уэллс сидел на высокой деревянной вышке, укрытой брезентом. Его голос, усиленный мегафонами, гремел над полем битвы как глас Господень, уставший от своих творений.

– Слушайте меня, пушечное мясо! – ревел режиссер. – Здесь нет хороших и плохих. Артур мертв внутри. Мордред прав по-своему. Вы убиваете друг друга не за идею. Вы убиваете, потому что это единственный способ согреться!

Я хочу видеть не фехтование. Я хочу видеть бойню. Грязную. Тяжелую. Бессмысленную.

Когда я крикну «Мотор», вы забываете, что у вас есть страховки. Вы звери.

Приготовиться!

Леманский стоял внизу, у первой линии камер.

На нем был защитный костюм пожарного, поверх которого наброшен плащ.

Он проверял пиротехнику.

Это была самая опасная часть плана.

По сценарию, в финале битвы магия Мерлина выходит из-под контроля, и поле боя превращается в огненный ад.

Инженеры КБ заложили сотни зарядов. Бочки с бензином. Фугасы с торфом и магнием.

Это было минное поле.

– Володя, ветер меняется, – Стерлинг, бледный, дернул его за рукав. – Дует прямо на декорации деревни. Если полыхнет – мы не остановим.

– Пусть горит, – Леманский затянул ремень на камере «Arriflex», которую решил держать сам. – Мир горит, Роберт. Почему декорации должны уцелеть?

Вся суть Камлана – это конец света. Апокалипсис.

Мы не можем сыграть это аккуратно.

Он посмотрел на актеров.

Ричард Харрис (Артур) сидел на коне. Он был страшен. Гримеры нанесли ему шрамы, но его собственные глаза были страшнее любого грима. В них была пустота человека, который ведет своих детей на убой.

Кирк Дуглас (Ланселот) стоял пешим. Весь в черной грязи. Его белоснежные доспехи (символ чистоты) были специально изуродованы кузнецами, помяты, испачканы. Он опирался на двуручный меч и тяжело дышал.

Они не разговаривали. Они копили ненависть и боль.

– Камера! – заорал Уэллс. – Мотор!

– Начали!

Земля вздрогнула.

Две лавины людей двинулись навстречу друг другу.

Сначала медленно. Чавканье грязи. Лязг амуниции. Тяжелое дыхание тысячи глоток.

Потом – бег.

Крик.

Низкий, утробный вой, который рождается в животе и рвет связки.

Удар.

Когда армии столкнулись, Леманский почувствовал вибрацию подошвами ботинок.

Это было не кино.

Солдаты-резервисты, подогретые холодом и виски (который выдавали перед съемкой для храбрости), забыли, что это игра.

В ход пошли кулаки, щиты, древки копий.

Звук ударов был тошнотворно реальным. Хруст. Звон. Мат.

Дуглас врубился в строй врагов как танк.

Он не фехтовал красиво. Он рубил.

Он вложил в эти удары всю свою злость на студии, на «черные списки», на годы унижений.

Он бил щитом в лицо каскадеру так, что тот отлетел на три метра в грязь.

Он орал, и слюна летела вперемешку с дождем.

Камера Леманского ловила детали.

Сапог, вдавливающий лицо в жижу.

Рука, судорожно сжимающая сломанное копье.

Глаз лошади, расширенный от ужаса.

Это была «Герника», ожившая в грязи.

– Пиротехника! – скомандовал Леманский в гарнитуру. – Давай!

Серия взрывов.

Земля вздыбилась фонтанами черной земли и огня.

Магний вспыхнул ослепительно-белым светом, прорезая пелену дождя.

Лошади обезумели. Строй рассыпался.

И тут случилось то, чего боялся Стерлинг.

Порыв ветра подхватил огненный шар от взрыва бочки с бензином и швырнул его на деревянные постройки «деревни», стоявшей на заднем плане.

Дерево, пропитанное маслом для фактуры, вспыхнуло мгновенно.

Это был не спецэффект. Это был пожар.

Пламя взметнулось на двадцать метров вверх, гудя как реактивный двигатель.

Жар ударил в спины сражающихся.

– Стоп! – заорал Уэллс с вышки. – Пожар! Остановить съемку! Пожарные, на выход!

Но никто не остановился.

Шум битвы, крики и рев огня заглушили команду.

Люди продолжали драться, думая, что так и задумано. Они были в трансе.

Огонь начал окружать площадку.

Операторская тележка, стоявшая на рельсах ближе всего к огню, накренилась. Грунт поплыл от воды и вибрации.

Тяжелая конструкция рухнула.

Оператор, молодой парень по имени Том, оказался прижат станиной к земле. Прямо на пути огненного ручья, текущего из разбитой бочки.

Он закричал.

Леманский был ближе всех.

Он не думал. Рефлексы фронтовика сработали быстрее разума.

Он бросил свою камеру на кофр (мягко, профессионально – даже в аду нельзя бить оптику) и рванул вперед.

Жар опалил лицо. Брови свернулись. Плащ задымился.

Он подбежал к тележке.

Стальная балка весила сотню килограммов.

– Держись, сынок!

Леманский уперся плечом. Рывок.

В спине что-то хрустнуло. Боль пронзила позвоночник.

Но балка подалась.

– Ползи! – заорал он. – Ползи, мать твою!

Том выполз, волоча сломанную ногу.

К ним уже бежали пожарные в асбестовых костюмах, заливая пламя пеной.

Леманский оттащил парня в безопасную зону.

Упал на колени, хватая ртом воздух. Легкие горели от дыма.

Вокруг царил хаос.

Массовка разбегалась. Лошади без всадников носились сквозь дым.

Съемка была сорвана.

Казалось бы.

Леманский поднял голову.

И увидел.

В центре площадки, в кольце настоящего огня, который еще не успели потушить, остались двое.

Харрис и Дуглас.

Они не убежали.

Они были настолько глубоко в образе, что реальная опасность стала для них лишь катализатором.

Артур лежал в грязи, опираясь на сломанный меч. Из раны на лбу (настоящей, полученной в свалке) текла кровь, заливая глаза.

Ланселот стоял над ним на коленях. Он отбросил шлем. Его лицо было черным от копоти.

Вокруг них горели декорации. Искры падали на их плечи, но они не стряхивали их.

Леманский понял: это тот самый момент.

Единственный. Неповторимый.

Если он сейчас не снимет это – фильм мертв.

Он забыл про боль в спине.

Он пополз обратно к своей камере.

Она лежала в грязи, но мотор работал. Красная лампочка горела.

Он поднял ее. Тяжелый «Arriflex» на плечо.

Шатаясь, подошел к актерам. Вплотную.

В зону огня.

Жар плавил резину на бленде объектива.

Леманский навел фокус.

Руки дрожали, но кадр стоял как влитой.

– Говори… – прошептал он пересохшими губами. – Говори, Ричард.

Харрис поднял глаза.

В них не было актерской игры. В них была смерть.

– Посмотри… – его голос был тихим, но микрофон-пушка ловил каждое слово. – Посмотри, что мы наделали, Ланс.

Мы хотели построить рай.

А построили костер.

Дуглас плакал.

По-настоящему. Слезы прочерчивали светлые дорожки на черном лице. Его трясло.

Он взял руку Харриса. Грязную, в крови. Прижал к своему лицу.

– Я любил тебя, Артур.

Больше, чем ее. Больше, чем Бога.

Прости меня.

Прости нас всех.

Это была не легенда.

Это был реквием.

Реквием по поколению, которое прошло две мировые войны и стояло на пороге третьей.

По друзьям, которых предали. По любви, которую разменяли на политику.

Харрис уронил голову в грязь. Его тело обмякло.

Дуглас завыл.

Дикий, звериный вой, полный отчаяния, перекрыл треск пожара.

Он поднял лицо к небу, в которое били струи воды, и закричал. Без слов.

Леманский держал кадр.

Он видел, как огонь на заднем плане обрушил стену декорации, подняв сноп искр.

Это был идеальный фон для смерти короля.

– Снято… – выдохнул он, когда пленка в кассете кончилась.

Только тогда он позволил себе опустить камеру.

Силы кончились. Он сел прямо в грязь.

Пожарные наконец прорвались к центру, заливая огонь пеной. Белые хлопья падали на черную грязь, как грязный снег.

К нему подбежал Уэллс.

Режиссер был без шляпы, его халат был забрызган грязью. Он выглядел потрясенным.

– Ты жив? Володя, ты жив?

– Пленку… – прохрипел Леманский. – Забери кассету. Прояви лично. Никому не давай.

– Ты псих, – Уэллс помог ему подняться. – Ты сгорел бы там.

Но… Боже мой.

Я видел это в монитор.

Это… это Шекспир. Нет, это выше. Это жизнь.

К ним подошли Харрис и Дуглас.

Они шатались, поддерживая друг друга.

Харрис сплюнул кровь.

– Если ты скажешь «Еще дубль», русский, я тебя убью этим мечом.

– Дублей не будет, – Леманский вытер копоть с лица. – Король умер. Да здравствует монтаж.

Он посмотрел на поле битвы.

Дымящиеся руины. Стонущие статисты (ушибы, ожоги, переломы – врачи уже работали). Грязь, смешанная с пеной.

Это была картина полного уничтожения.

Но именно из этого уничтожения рождался Миф.

К Леманскому пробился Стерлинг.

– Володя! Страховая компания нас повесит! Убытков на миллион! Декорации сгорели! Три лошади погибли!

– Плевать на лошадей. – Леманский похлопал по камере. – У нас в этой коробке лежит миллиард долларов. И три визы.

Сенатор О’Хара видел этот пожар?

– Видел. Он сидел в шатре. Он в ужасе. Он спрашивал, не настоящая ли это война.

– Отлично.

Страх – лучший мотиватор.

Скажи ему, что если он не добудет визу, я устрою такой же пожар в его карьере.

Скажи ему, что Ланселот уже едет за ним.

Леманский заковылял к машине.

Ему нужно было выпить. Много.

И ему нужно было позвонить в Швейцарию.

Битва при Камлане выиграна.

Теперь оставалась последняя битва. Битва за Алину.

Она была сложнее. Там нельзя было использовать пиротехнику. Там нужно было использовать компромат.

– Степан! – крикнул он. – Готовь самолет.

Мы летим в Цюрих.

Я везу им кино, которое они не смогут забыть.

Лондон. Октябрь 1959 года.

Вечер премьеры.

Площадь Лестер-сквер не была видна. Она исчезла под ковром из зонтов, мокрых плащей и человеческих тел. Двадцать тысяч человек собрались под дождем, чтобы увидеть рождение новой религии.

Фасад кинотеатра «Odeon» пылал.

Огромные неоновые буквы: «EXCALIBUR: AGE OF WOLVES».

И ниже, меньше, но весомее: «A LEMANSKY PRODUCTION».

Это был не просто показ. Это была коронация.

Полиция не справлялась. Конные констебли, с трудом сдерживая лошадей, пытались создать коридор для лимузинов. Вспышки фотоаппаратов сливались в одну сплошную, ослепительную молнию, от которой слезились глаза. Казалось, что в центре Лондона взорвалась сверхновая звезда.

Владимир Леманский вышел из «Rolls-Royce Phantom».

На нем был черный смокинг, сшитый на Сэвил-Роу, но сидел он на нем как доспех. Белая рубашка, черная бабочка. Никаких украшений, кроме простых стальных часов «Полет» на запястье.

Рев толпы ударил в уши физической волной.

– ЛЕ-МАН-СКИЙ! ЛЕ-МАН-СКИЙ!

Они не звали актеров. Они звали Создателя. Того, кто продал им право на бунт и мечту о справедливости.

Он шел по красной дорожке.

Слева шел Кирк Дуглас – сияющий, вернувший себе статус полубога. Справа – Ричард Харрис, уже пьяный, в расстегнутой рубашке, посылающий воздушные поцелуи и средние пальцы одновременно. Чуть позади плыл Орсон Уэллс, похожий на дирижабль в бархатном плаще.

Леманский улыбался. Той самой улыбкой волка, которую они репетировали.

Он пожимал руки. Он кивал герцогу Эдинбургскому, который ждал в фойе.

Но внутри него была ледяная пустыня.

Весь этот шум, этот блеск, эти миллионы долларов (предпродажи билетов уже окупили бюджет трижды) были лишь дымовой завесой.

Декорацией для одной-единственной встречи.

Фильм начался.

Зал погрузился в темноту.

Экран ожил.

Первый кадр: крупный план глаза, в котором отражается горящий Рим. Голос Уэллса: «Когда закон умирает, рождается легенда…»

Зрители замерли. Они перестали дышать.

Леманский не стал смотреть.

Он тихо встал и вышел из королевской ложи, шепнув Стерлингу: «Держи оборону».

Он прошел по пустым коридорам кинотеатра, мимо охраны, которая вытягивалась в струнку при виде его тени.

Вышел через черный ход.

Там, в переулке, где пахло мокрым кирпичом и мусорными баками, его ждала обычная черная «такси-кэб».

Он сел на заднее сиденье.

– Отель «Claridge’s».

Люкс 212.

Тишина здесь была плотной, дорогой, ватной. Ни звука с улицы. Только тиканье напольных часов.

Леманский сидел в кресле. Перед ним на столике стоял стакан воды.

Он ждал.

Ровно в 21:00 в дверь постучали.

Три коротких удара.

– Войдите.

Дверь открылась.

Вошел человек.

Он был настолько незаметным, что глаз скользил по нему, не задерживаясь. Серый костюм, серое пальто, лицо без особых примет. Возраст – от сорока до шестидесяти.

Господин Шмидт.

Посредник. Человек из Женевы. Тот, кто передает послания между Кремлем и Белым домом, когда «красный телефон» слишком горяч.

– Добрый вечер, мсье Леманский, – голос Шмидта был сухим, как осенний лист. – Поздравляю с триумфом. Говорят, королева в восторге. Ватикан в ярости. Это успех.

– Мне не нужны рецензии, Шмидт. Садитесь.

Шмидт сел. Положил на колени портфель.

– Я пришел, потому что вы просили. Но боюсь, вы тратите мое время. И свое.

Позиция Москвы неизменна. Алина Громова – гражданка СССР. Она осуждена закрытым трибуналом за соучастие в хищении государственных средств. Срок – пятнадцать лет. Лагеря.

Она не продается.

Ни за какие деньги. Даже если вы предложите весь бюджет вашего фильма.

Для товарища Суслова это вопрос принципа. Вы – предатель. Она – наказание.

Леманский сделал глоток воды.

– Я знаю про принцип, Шмидт. Идеология дороже золота.

Поэтому я не предлагаю золото.

Он наклонился и достал из-под стола папку.

Толстую. Черную. Кожаную.

На обложке не было надписей. Только тиснение: глаз в треугольнике. Логотип «Пиратов».

Он бросил папку на столик перед посредником.

Звук падения был тяжелым. Как будто упал кирпич.

– Что это? – Шмидт не притронулся к коже.

– Это сценарий, Шмидт.

Только не фильма. Реальности.

Сценарий краха западной политической системы. И восточной агентурной сети.

Откройте.

Шмидт помедлил. Потом открыл.

Первая страница. Фотография.

Сенатор Билл О’Хара. В костюме рыцаря. Пьяный. Берет чек из рук Леманского.

Вторая страница. Расшифровка аудиозаписи.

«…Я позвоню Добрынину. Мы протащим визу. Но мне нужны деньги на перевыборы…»

Шмидт поднял брови.

– Компромат на сенатора? Это грязно, но банально. О’Хару уберут, поставят другого.

– Листайте дальше.

Третья страница.

Лорд Кэмпбелл. Член комитета по обороне Великобритании.

Фотографии из спальни в замке Камелот. Мальчики. Несовершеннолетние. Которых ему «поставили» люди Стерлинга (по его же просьбе).

И запись разговора, где он обсуждает продажу секретов королевского флота за пакет акций КБ «Будущее».

Шмидт нахмурился.

– Это уже серьезнее. Это правительственный кризис в Лондоне.

– Дальше.

Середина папки.

Схемы. Банковские проводки.

Офшоры на Кайманах.

Через которые ЦРУ финансирует свои «черные операции» в Италии и Франции. Покупка профсоюзов, убийства коммунистов.

Леманский нашел эти схемы, когда покупал стекольный завод в Питтсбурге. Маккензи был болтлив, а бухгалтеры КБ умели копать глубоко.

– Откуда у вас это? – голос Шмидта стал жестче.

– Я купил много информации, Шмидт. У меня свой департамент разведки.

Но самое интересное – в конце.

Шмидт перевернул последние страницы.

И побледнел. Впервые за вечер его серое лицо изменилось.

Фотокопии телеграмм.

Шифровки советского посольства в Лондоне.

Переписка посла с Сусловым.

О том, как они используют западные банки для отмывания партийного золота. О финансировании левых радикалов. О планах по дестабилизации фунта стерлингов.

И… личная характеристика на Хрущева, написанная резидентом КГБ. «Волюнтарист. Некомпетентен. Опасен для Партии».

– Это… – Шмидт закрыл папку. Его руки дрожали. – Это война.

Если это попадет в прессу…

В Москве полетят головы. Посол. Резидент. Может быть, сам Суслов.

В Вашингтоне начнется «Уотергейт» до Уотергейта.

В Лондоне падет кабинет министров.

– Именно. – Леманский откинулся в кресле. – Это ядерная бомба, Шмидт. Информационный термояд.

Я собрал всех: капиталистов, коммунистов, монархистов.

Я снял их всех. Я записал их всех.

У меня есть копии. В Цюрихе. В Нью-Йорке. В сейфе у нотариуса, который вскроет конверт, если я не позвоню ему завтра в полдень.

Шмидт молчал. Он смотрел на папку как на ядовитую змею.

Он понял.

Перед ним сидел не режиссер. И не торговец.

Перед ним сидел самый опасный человек в мире. Человек, который держал за яйца обе сверхдержавы.

– Чего вы хотите? – спросил посредник тихо. – Денег? Власти? Неприкосновенности?

– Мне плевать на власть. У меня ее больше, чем у ваших президентов.

Мне нужна Алина.

Леманский наклонился вперед.

– Условия сделки:

Первое. Завтра утром, в 10:00, из Шереметьево вылетает спецборт «Аэрофлота». Рейс Москва – Цюрих.

На борту – один пассажир. Алина Громова.

Живая. Здоровая. Без следов допросов. С чистыми документами.

Второе. Все обвинения против нее сняты. Ее имя вычеркнуто из всех баз данных. Официально – она никогда не была арестована.

Третье. Вы лично, Шмидт, встретите ее у трапа. И позвоните мне.

Только когда я услышу ее голос…

Я отдам вам ключ от ячейки в Цюрихе, где лежат негативы и пленки.

И я уничтожу копии.

Я забуду все, что знаю. Я снова стану просто эксцентричным богачом, который снимает кино.

– А если нет? – спросил Шмидт. – Если Москва откажется? Суслов упрям.

– Тогда премьера фильма «Экскалибур» будет продолжена.

Только во второй части я покажу не рыцарей.

Я покажу ваши лица.

Я опубликую это везде. На своем пиратском канале. В «New York Times» (я куплю полосу). Я разбросаю листовки с самолетов над Красной площадью.

Я устрою такой хаос, Шмидт, что Карибский кризис покажется вам детской ссорой в песочнице.

Мир рухнет.

И вы, Шмидт, рухнете вместе с ним. Потому что вы – посредник, который не смог предотвратить катастрофу.

В комнате повисла тишина.

Шмидт встал. Взял папку.

– Вы безумец, Леманский.

Вы понимаете, что после этого вы станете мишенью номер один? КГБ не прощает шантажа. ЦРУ не прощает унижения.

Вас убьют. Через год. Через пять лет. Но убьют.

– Пусть встают в очередь. – Леманский усмехнулся. – За мной уже охотится половина мира.

Но пока у меня есть эта папка – я бессмертен.

Идите, Шмидт. У вас мало времени. Будить Суслова лучше сейчас.

Посредник поклонился. Сухо, как автомат.

– В 10:00. Цюрих. Молитесь, чтобы погода была летной.

Он вышел.

Дверь закрылась беззвучно.

Леманский остался один.

Адреналин схлынул. Осталась свинцовая усталость.

Он посмотрел на свои руки. Они не дрожали.

Он только что объявил войну всему мировому порядку ради одной женщины.

Это было эгоистично. Это было иррационально.

Это было единственно верно.

Он встал. Подошел к окну.

Лондон внизу сиял огнями. Где-то там, на Лестер-сквер, толпа все еще скандировала его имя. Они думали, что празднуют премьеру.

Они не знали, что настоящий финал еще не написан.

Он достал из кармана билет.

«British Airways». Лондон – Цюрих.

Вылет через три часа.

Он не взял багаж.

Все, что ему было нужно, он носил в голове. И в сердце.

Он налил себе еще воды.

Поднял стакан, глядя на свое отражение в темном стекле.

Лицо постарело. В волосах появилась седина. Шрам у глаза стал глубже.

Артур заплатил за корону молодостью.

Он заплатил душой.

– Я иду, Алина, – сказал он тишине. – Ланселот уже в седле.

И он сжег мосты.

Он вышел из номера, не оглядываясь.

Ключ остался на столе.

Рядом с билетом в кино, которое стало его жизнью.

«Экскалибур» был вынут из ножен. Теперь он должен был либо разрубить узел, либо отсечь голову своему хозяину.

Третьего не дано.

4 утра. Пустой терминал.

Леманский сидел в зале ожидания. Вокруг спали редкие пассажиры.

Уборщик возил шваброй по полу, размазывая мыльную пену.

В углу работал телевизор. BBC. Утренние новости.

Диктор с бесстрастным лицом читал:

«…Небывалый успех фильма Владимира Леманского… Очереди… Королева назвала это шедевром…»

Леманский смотрел на экран.

Там показывали кадры с премьеры.

Вот он, улыбающийся, машет рукой. Король.

А здесь, в зале ожидания, сидел уставший человек в помятом смокинге, который ждал самого важного звонка в своей жизни.

К нему подошел Степан.

Верный телохранитель нес два кофе в бумажных стаканчиках.

– Самолет готов, Владимир Игоревич. Пилот ждет.

– Спасибо, Степа.

– Думаете, отдадут? – Степан сел рядом. – Суслов же зверь.

– Отдадут. Звери понимают только силу. А мы показали им клыки.

Объявили посадку.

Леманский встал. Выбросил недопитый кофе в урну.

– Пошли.

В Цюрихе идет дождь. Алина любит дождь.

Он шел к гейту, и его шаги гулко отдавались в пустоте.

В кармане лежал ключ от банковской ячейки.

Ключ от мира. Или от ящика Пандоры.

Это уже не имело значения.

Главное – самолет из Москвы уже рулил на взлетную полосу. Он чувствовал это.

Связь была восстановлена.