Текст книги "Даже для Зигги слишком дико"

Автор книги: Сильвия Симмонс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

Счастливый конец

Из моей записной книжки

Где-то читала, что Бодлер однажды пришел домой со склянкой дорогих духов и дал понюхать их своей собаке. С отвращением отскочив, та сердито облаяла флакон. «Да, – сказал Бодлер, – принеси я тебе кусок дерьма, ты бы скакала от радости и весь его изнюхала, а потом бегала бы по городу с мечтой найти и лизнуть жопу, из которой произошло это дерьмо. А тому чудесному, что я предлагаю, ты готова перекусить горло. Ты как моя публика – и отныне я буду потчевать вас только дерьмом».

– Пятнадцать минут славы для каждого? Всего пятнадцать минут? – со смаком говорил в выносной микрофончик сотового телефона глава репертуарного отдела, большой любитель потрепаться и пофилософствовать на публику. – Чушь собачья, дружище! Каждый человек в будущем заимеет собственный персональный телеканал, посвященный только его жизни!

За спиной его называли Маленький Будда или, короче, Эм-Бэ.

Он был такой юный пухлый толстячок с совершенно детской застенчивой улыбкой на совершенно детском лице, что создавалось впечатление: вот простодушный волшебник, который запросто, из одного каприза, убьет тебя и возродит в виде прекрасного принца… или навозного жука.

Собственно говоря, он и был таким волшебником – в музыкальном бизнесе глава репертуарного отдела фирмы грамзаписи есть главный превращатель в прекрасных принцев или в навозных жуков.

Говоря в микрофон, Маленький Будда доброжелательно улыбался нынешнему предмету его магического искусства – очередному претенденту на возвращение на сцену.

Претендент сидел на стуле прямо, напряженно.

А Эм-Бэ полулежал в огромном кожаном кресле, положив ноги на край своего неоглядного письменного стола. Под одному ему слышную мелодию Маленький Будда покачивал жирными бедрами, словно толстая домохозяйка в гимнастическом зале.

Кэл Уэст был в строгом черном костюме. Этот костюм в сочетании с бледным лицом и чинно лежащими на коленях руками делал его более похожим на сотрудника похоронного бюро, чем на рок-певца, который планирует триумфальное возвращение в бизнес. Ему исполнилось пятьдесят, и он выглядел на пятьдесят. Моложе были только глаза – испуганные гляделки первоклассника, которого мама не приехала забрать из школы. Пальцы рук на коленях неприлично дрожали, ладони увлажнились. Кэл Уэст рассеянно наблюдал за бедрами Маленького Будды и вдруг почувствовал, что его укачало и сейчас стошнит.

Он быстро отвел глаза. И тут же в углу комнаты увидел своего брата. Тот прятался за картонным рекламным Брюсом Спрингстином в натуральный рост. Кэл хотел было мотнуть головой в другую сторону, но зловеще раздутое голое тело брата – синевато-серое, как топленое сало, – приковывало взгляд. Открытый рот покойника был набит песком. Брат открыл невидящие глаза, подмигнул и хулиганисто показал средний палец.

Кэл резко развернулся – в надежде с другой стороны увидеть своего психиатра Хэнка. Однако там никого не было. Сегодня Кэл предоставлен самому себе, сегодня он сирота. Он впился ногтями в колени, вперил взгляд в платиновый альбом на стене и попробовал представить, как вел бы себя в подобной ситуации Дэвид Леттерман.

Дэвид Леттерман снял бы пиджак, закатал рукава и раскинулся на стуле, словно это шезлонг.

А потом расцвел улыбкой, которой хватило бы на сто Чеширских Котов.

И Кэл снял пиджак, закатал рукава, раскинулся на стуле… но расцвести улыбкой не успел. Дверь за его спиной шумно распахнулась. Кэл вздрогнул и опять выпрямился в сотрудника похоронного бюро. Только без пиджака и с закатанными рукавами.

– Ладно, пора заканчивать – дела зовут, – сказал Маленький Будда в микрофон. – Заходи, Джоэл, не стесняйся. Ты-то нам и нужен. Как раз о тебе беседовали.

Джоэл, продюсер звукозаписи, был поджарый загорелый малый неопределенного возраста: золотистый атласный жакет а-ля восьмидесятые годы, выбритая голова и бородка а-ля девяностые. Он стремительным шагом подошел к Маленькому Будде, игриво-дружелюбно снял его ноги со стола и медведисто облапил главу репертуарного отдела.

– Выглядишь на миллион долларов! Ну, как жизнь молодая?

– Бьет ключом. Знакомься, Джоэл, это Кэл, если ты его вдруг не узнал. Кэл, разреши познакомить – Джоэл, замечательный сукин сын. Я хочу, чтоб вы на пару трудились над нашим проектом.

Джоэл подошел к Кэлу, пожал ему руку и дружески потрепал по плечу, словно они старые друзья, которые сто лет не виделись. Потом сел на стул, закрыв собой картонного Брюса Спрингстина. Кэл украдкой попытался заглянуть за Джоэла и проверить, на месте ли брат… Угол комнаты оказался пустым.

– Дружище, я твой страстный поклонник, – сказал Джоэл. – Номер один среди твоих фанатов. Мне давали твою новую пленку – там обалденные вещи. «Море стонет», «Мутно-оранжевое небо» – это полный улёт! А на «Старике и море» я весь слезами изошел, клянусь! Кстати, у меня есть для тебя готовая ритмическая группа – ребята, которых я опекаю, – добавил он, словно эта мысль только что пришла ему в голову. – Вы просто созданы друг для друга! И я знаю одного классного клавишника – отметился в восьми топ-хитах подряд! Вы отлично сойдетесь. – Затем последовала перемена тона из бодрого на сдержанно-сочувственный. – Он, знаешь ли, тоже потерял брата: автокатастрофа в Венеции. Гад буду, если вру. Я предложил ему поучаствовать в твоем возвращении на сцену, и он затащился от радости. Он тебя обожает.

– А тебе понравилась песня о лошадях? – спросил Кэл. – Моя самая любимая. Первая из тех, что я написал для своего возвращения. «Эти большие крепкие лошади наверняка потеют как лошади», – напел он своим ангельским голосом с сексуальной хрипотцой.

Маленький Будда бросил на Джоэла быстрый взгляд, который тот правильно расшифровал: в данный момент потные лошади – номер один в списке самых ненужных лейблу вещей, и если ему эта песня случайно нравится, то она должна ему немедленно разонравиться.

– Класс! – сказал Маленький Будда, беря разговор в свои руки. – Нам подходит девяносто процентов того, что ты сделал. То есть, как я уже говорил, нам по душе твои новые работы, и мы готовы тебя поддержать. Только я хочу, чтобы в твоих песнях было, как бы это выразиться, больше сегодня.По звуку что-то среднее между «Кросби, Стиллс энд Нэш» и «Паблик энеми». И с хорошей порцией вызова и протеста. Так сказать, надрывный крик сердца… только надрыв не громкий, такой нежный, почти неслышный… Чтоб ершисто, но гармонично,не в лоб. Чтоб всех проняло, но никого не задело. Короче, прежде у тебя было лето. И музыка соответственная. Теперь у тебя осень жизни. Пора подбивать бабки. Понимаешь меня? Только без обид. Я дело говорю. От тебя ждут мудрости. Ты живая легенда, ты прошел через ад: наркотики, нервные срывы, сумасшедшие выходки. И, благодарение Богу, в итоге победил. Вот это для людей исключительно важно.

«Нет, – подумал Кэл, – не Бога надо благодарить, а Хэнка. Он не просто мой психиатр. Он мой доктор, мой соавтор, мой парикмахер, мой гуру, мой друг – единственный друг. Без него я ничто».

– Сам знаешь, Кэл, – продолжал Маленький Будда, – далеко не всем твоим современникам удалось выйти живыми из персонального ада. Тебе дьявольски повезло. И все хотят слышать рассказ выжившего ветерана: и критики, и публика – вся наша огромная грёбаная демография.Они ждут твоего возвращения, как глотка воды в пустыне. И когда в народе такое настроение – о, тут надо ловить момент, это в нашем бизнесе бывает реже редкого! Твой очереднойальбом – я ненавижу термин «возвращение на сцену» – будет великим продолжениемтвоей музыкальной карьеры, откроет новую фазу в твоей жизни.

Однако Кэл уже сам угадывал начало новой фазы в своей жизни. Он прошел через столько фаз, что начало новой прозевать не мог. И он прошел через столько отвратных, диких фаз, что начало хорошей ни с чем спутать не мог. Этот этап своей жизни он про себя называл эпохой Дэвида Леттермана. Кэл не раз говорил Хэнку, что в современной Америке Дэвид Леттерман – самый обожаемый человек, пример для подражания. Он как бы совершенно неэгоистичный эгоист. Носит безумно дорогие темные строгие костюмы, но на нем они выглядят хиппово – словно он в них принимал душ и валялся в пыли. И все кругом твердят, что он и в шоу-бизнесе оказался суперталантлив – поднимает к славе певца за певцом. Кэл купил себе костюм в стиле Дэвида Леттермана – тот же цвет, тот же покрой… И пытался всего себя перекроить под Дэвида Леттермана.

– Ну, что скажешь, Кэл?

Кэл молчал, вспоминая свои поганые фазы. Был у него период, когда он выдавал себя за беременного. Совершенно безумная идея? Но, как правильно заметил Хэнк, по-настоящему сумасшедший только тот рок-певец, который выдает себя за нормального. Каждое утро Кэл бежал в туалет, совал два пальца в рот и блевал – как беременная в первые недели. Дни и ночи он проводил почти безвылазно в постели. Когда сестры пытались урезонить его и вытащить в студию, он молча показывал им на свой живот: разве я могу работать в таком состоянии? И позже его, добровольного пенсионера, неоднократно соблазняли вернуться в музыкальный бизнес. Одно время пошла особая мода: молодые поп-звезды вытаскивали на сцену забытых «старичков». К примеру, «Пет шоп бойз» возродили из пепла Дасти Спрингфилд – а Кэл любил Дасти Спрингфилд. Потом был один настырный малый из Англии – Кэл забыл его имя. Этот парнишка имел большой успех у девочек-подростков – трогательно разливался в своих песнях про то, как несладко живется в спальных районах Манчестера. Хотя на письмах стоял обратный адрес: Лондон, Челси. Парнишка, видать, крепко на него запал, потому что писал снова и снова. Собственно, это были любовные письма. Парень утверждал, что он не гомосексуалист, но если Кэл согласится записать альбом вместе с ним, он готов отрезать себе член к чертовой матери и с помощью хирурга сочинить влагалище. Кэл однажды даже ответил ему. «Я бросил музыку, потому что больше не хочу быть знаменитым. Быть знаменитым на самом деле нисколько не сладко. Сейчас у меня единственное желание – чтобы меня оставили в покое и забыли напрочь. Могу сказать, положа руку на сердце, меня совершенно устраивает моя нынешняя жизнь: есть, спать и бить баклуши. Если к этим трем делам подходить серьезно, то на них решительно не хватает и двадцати четырех часов в сутки. Удачи тебе. Кэл». Да, то была постельная фаза – лучшая в его жизни.

Почувствовав, что молчание затянулось, Кэл блеснул ослепительной улыбкой, подсмотренной у Дэвида Леттермана, и произнес внушительным тоном:

– Идей у меня куча. Выбирай любую.

Оба собеседника впились в него глазами.

– К примеру, Барби сейчас исполняется тридцать два года.Как подумаешь об этом – кажешься себе ветхим стариком! Любопытный факт, всеми произведенными кукольными Барби можно десять раз опоясать нашу планету. Кстати, то же когда-то говорили о моих пластинках – их было десять миллионов! Если не опоясывать ими Землю, а просто сложить в одну большую кучу в Южной Калифорнии, Лос-Анджелес провалится под тяжестью в океан, и мы все утонем… хотя Барби, конечно, выплывет. Этой ничего никогда не делается. Но у кучи моих хитов был бы такой сумасшедший вес только потому, что тогда ходили виниловые пластинки. Нынешние компакт-диски куда легче. Можно смело говорить: в свое время мы делали более тяжелуюмузыку. – Он хихикнул собственной шутке. – И знаете что? Для Барби сочиняют шестьдесят новых нарядов ежегодно!

Маленький Будда вопросительно уставился на Джоэла. Тот ответил быстрой кривой усмешечкой, которая означала что-то вроде: не дергайся, я слышал еще большие глупости, а в итоге получалась тройная платина!.. Ободренный Эм-Бэ повернул голову в сторону Кэла и широчайше улыбнулся ему. Затем, как бы в порыве чувств, вскочил и обошел на своих слоновьих ногах письменный стол. Одной рукой он отечески обнял Кэла, другой Джоэла.

– Отличненько! А теперь, ребята, вставайте и проваливайте! – Он театральным жестом показал на дверь. – Вам предстоят великие дела. Поэтому быстро за работу! Вам нужно делать альбом – а это чертова уйма труда. Я подскочу в пятницу и погляжу, как вы продвигаетесь.

Кэл и Джоэл встали и пошли к двери. Маленький Будда провожал их. Но тут за его спиной зазвонил телефон.

– Ах, – вздохнул с досадливой гримаской глава репертуарного отдела, – жизнь немилосердна.

Кэл остановился на пороге, обернулся и посмотрел Маленькому Будде прямо в глаза.

– Не унывай, – сказал он ласково. – Я имел случай дочитать эту книжку до конца. У нее счастливый конец.

Пятно любви

Фрэнки Роуз внезапно скончался на тротуаре в Кэмпден-Тауне у выхода из ночного клуба «Змеюшник».

И куда бы я ни пришла, везде знакомые первым делом взволнованно спрашивали: «Ты уже слышала?..» Этот незаконченный вопрос повсюду витал в воздухе. Все были в глубоком шоке. Не успели оглянуться, как уже весь город знал, что Фрэнки покинул бренный мир, хотя поверить в это было невозможно. Как будто снова умерла принцесса Диана, только пародийный вариант, потому что на место трагедии сгреблись клубные завсегдатаи – в туфлях на гигантских танкетках, с пестрыми вставками в волосах, в клоунских прикидах. Эта публика не разошлась по домам и с наступлением темноты – отдавали последний долг до самого утра.

Тут же всплыло – почти обязательное в наши дни – случайное любительское видео, на котором были запечатлены последние секунды жизни Фрэнки Роуза. Повезло молодоженам из Японии. Полученный от них видеоматериал крутили по телевидению, и мы, не слезая с дивана, могли присутствовать при акте смерти звезды.

Молодой человек нормальной комплекции лежит навзничь на тротуаре, и его тело, выгибаясь и дергаясь, танцует брейк-данс агонии – затылок молотит по асфальту. После очередного сотрясения тело вдруг замирает, расслабляется и опадает. И больше не двигается. Юная спутница Роуза – явно не его официальная подружка суперзнаменитая Пусси, но удачно, словно нарочно, одетая в черное, – сидит на кромке тротуара и с отрешенным ужасом таращится на происходящее. Из клуба выбегает Лео, певец группы «Нимфолептикс», и приказывает вышибалам что-нибудь срочно предпринять. Те равнодушно отворачиваются: не наше, мол, это дело. Лео жутко огорчен – сказать по совести, не столько внезапной смертью друга, сколько хамством вышибал: за три недели работы агентом Фрэнки он уже успел привыкнуть к тому, что все окружающие у него на побегушках.

Затем в кадре возникает миниатюрная молоденькая японка, которая вначале склоняется над трупом Фрэнки, потом с застенчивой улыбкой смотрит в камеру своего супруга. После этого короткое затемнение – теперь камера в руке японочки, и мы любуемся тощим молодоженом. В стороне виден лежащий на тротуаре труп, через который выходящие из клуба люди преспокойно переступают – как через тело пьяного бездомного, которых в Кэмпден-Тауне пруд пруди. Останавливается машина, водитель высовывается из окна с фотоаппаратом, щелкает труп и едет прочь. Занятный был, наверное, натюрморт: любопытствующая пара японских туристов с камерой, одурелая подружка Фрэнка на кромке тротуара, труп лицом вверх на асфальте, пара неподвижных вышибал в дверях клуба и обиженно надутый Лео на ступенях.

В конце концов подъехала «скорая», а потом и полицейская машина – и учинилась обычная в таких случаях официальная катавасия.

Не прошло и часа, как пространство, где скончался Фрэнки, превратили в место паломничества, куда стекались клабберы со всего города.

Началось с маленьких групп заплаканных девочек и мальчиков с букетами и открытками. Однако народ подваливал – и дело дошло до транспортного коллапса: давка в поездах Северной линии подземки, толпы запрудили Хай-стрит и перекрыли движение машин. И всё время подходили и подъезжали новые и новые фанаты, которые по мобильникам звали на незапланированную тусовку своих друзей и приятелей. Полиция пыталась навести порядок, однако толпа росла так стремительно, что горстке блюстителей порядка пришлось в итоге лишь бессильно наблюдать за всем этим хаосом. В нескольких концах толпы наяривала музыка, все обнимались и истово танцевали, даром что солнце шпарило немилосердно – тем летом в Лондоне царила африканская жара.

Перед входом в «Змеюшник» первые из прибывших девиц забили себе место и отстаивали его с яростью диких кошек, которые защищают свою охотничью территорию. Самой дорогой собственностью были первые четыре ступеньки, облеванные Фрэнки Роузом на пути из клуба к смерти. Там бдили наикрутейшие фанатки: словно клубные охранники, сортирующие толпу, они распоряжались тем, кому из «посторонних» будет позволено подойти к святому месту вплотную и исследовать блевотину с максимально близкого расстояния. Какие-то ушлые малые уже сновали в толпе и предлагали желающим купить полароидные фотографии Четырех Святых Ступеней. Под снимками были выведены слова «Пятно любви» – тем витиеватым шрифтом в духе «Секс пистолс», который Фрэнки использовал для обложки своего последнего альбома.

Много разглагольствуют о непредприимчивости британцев, но то, с какой прытью самые разные люди начали доить смерть Фрэнки, напрочь опровергает эти домыслы. Вмиг обычную дешевую дребедень на прилавках уличных торговцев потеснили кружки с физиономией Фрэнки, майки с физиономией Фрэнки, молельные коврики с физиономией Фрэнки и прочее черт знает что с физиономией Фрэнки. А также толстенные шариковые ручки, на конце которых, если их перевернуть вверх тормашками, крохотный Фрэнки приспускает штаны. Уже к концу неделив книжных магазинах появились пухлые свежевыпеченные биографии Фрэнки. Хотелось бы посмотреть на людей, которые способны накатать семьдесят пять тысяч слов за двое суток! Или есть типы, у которых всегда под рукой готовый к печати жизненный путь любой звезды – в ожидании, когда та сыграет в ящик?

Но это пустяки в сравнении с той свистопляской, которая началась в интернете. Через «гугл» вы могли найти сотни сайтов, где шли жестокие дебаты по поводу причины смерти Фрэнки Роуза: убийство или случайная передозировка? Большинство склонялось к первой версии. Список подозреваемых возглавляли Пусси и Лео из «Нимфолептикс». Впрочем, другоебольшинство было уверено, что Фрэнки на самом деле жив-здоров. Просто он решил самым радикальным образом отвязаться от Пусси, Лео и всего долбаного музыкального бизнеса и сейчас или живет припеваючи в какой-нибудь Швейцарии или Тоскане, или унырнул в австралийскую глубинку, или путешествует по горам с перуанской коммуной хиппи. Не было числа лондонцам, которые видели его в ближайшем супермаркете, или в лохмотьях под мостом, или в «дьюти-фри» на пароме из Дувра в Кале… Один якобы даже подошел к нему где-то в парке и долго безуспешно уговаривал вернуться в мир и на сцену – ибо у певца, в конце концов, есть святой долг перед поклонниками! Ежеутренне десяток женщин из городов, отстоящих друг от друга на сотни миль, извещали жадную на сенсации газетную публику о том, что эту ночь они провели с мнимо-покойным Фрэнки, – результат чего они предъявят через девять месяцев!

Я скачала себе страничку из интернета, где приводились подробные инструкции для долбанутых, как уйти из мира точнёхонько тем же способом, что и их кумиры: какова должна быть смертельная доза героина; из чего стрелять, куда и под каким углом; как и куда лечь и в какую сторону нагнуть голову, чтобы конечная картинка получилась идентичной… Там было всё о любимых наркотиках Фрэнки – что и как и в каких пропорциях он смешивал, чтобы лучше дуреть. Ребята проявляли удивительную информированность – похоже, они стояли со свечкой каждый раз, когда Фрэнки ширялся.

Через две недели после смерти Фрэнки я случайно набежала в клубе «Подполье» на Лео из «Нимфолептикса». Складывалось впечатление, что Фрэнки завещал ему своего наркоторговца, и Лео на радостях отрывается по полной. Он слонялся на нетвердых ногах по клубу, натыкаясь на людей. Правда, натыкаясь избирательно – преимущественно на хорошеньких девушек. Когда он наконец рухнул на высокий табурет у бара и уставился в свое отражение в зеркальной стене, прикидывая, что делать с поганцем, который внаглую таращится на него, я присела рядом.

Он увидел меня в зеркале и произнес моему отражению:

– А, журналистка. Видел, как в блокнот пишешь.

– Попалась, – сказала я с улыбкой.

– Про кого пишешь, красавица?

Он повернулся ко мне реальной, но уставился, мимо лица, на грудь. Сперва на левую, затем на правую, потом опять на левую и опять на правую – как в Уимблдоне. Мячик налево, мячик направо.

– О васпишу! – сказала я.

И он расплылся в счастливой улыбке.

Для приличия я немного потрепалась с ним о его группе и ее планах, а потом перешла к главному – к вечеру, когда они играли в «Змеюшнике». Насчет себя Лео тут же завелся и в подробностях пересказал мне весь концерт – кто что делал и как реагировали. Про Фрэнки он даже не обмолвился. Тогда я для затравки сообщила, что мой знакомый якобы видел Фрэнки в разгар выступления «Нимфолептикса» в туалете: тот стоял у писсуара, привалившись лбом к кафелю. Был бледен как смерть и тупо смотрел на бычок, плавающий в озерце мочи. Мой знакомый даже испугался и спросил, всё ли с Фрэнки в порядке. Тот рыкнул «Разумеется!», резко выпрямился, застегнул штаны и был таков.

Лео сразу потух, затем посмотрел мне прямо в глаза и изрек:

– Никто из этих пидоров не знает правды про Фрэнки. Никто. Ничего они про него не знают.

– Но вы-то, вы-то знаете! – ввернула я вкрадчиво.

Он молча отвернулся.

– Какая она, правда о Фрэнки? – не унималась я.

Лео словно воды в рот набрал.

Тогда я написала на листочке бумаги номер своего телефона и попросила его позвонить, если он вдруг надумает разговориться. Напоследок я добавила, что мое намерение писать о нем и о его группе не туфта, и мне очень пригодится его помощь.

Когда я через час вернулась домой, на моем автоответчике было приглашение от Лео.

Он жил в убогой тесной квартирке над химчисткой в переулке рядом с Севен-Систерз-роуд. Совмещенная гостиная-спальня, допотопная мебель, обои цвета детской неожиданности, на столе горка засаленных «Плейбоев». Судя по всему, роль главного представителя Фрэнки денег принести не успела.

Хозяин предложил садиться на стул у открытого окна. Было дьявольски жарко. Что снаружи, что внутри – везде неподвижно стоял влажный раскаленный воздух, впитавший все городские миазмы.

– Чашечку чая? – На Лео была замызганная тенниска – возможно, некогда белая.

– Да, спасибо.

– Если я угощу тебя чашечкой, покажешь свои титьки? – спросил он с ухмылкой, ставя чайник на газовую плиту. Я промолчала.

Лео снял с полки чашку, вытряхнул из нее что-то, налил кипятка и молока.

Пока он задумчиво макал мешочек с чаем в кипяток, его лицо становилось мрачнее и мрачнее.

Наконец он проворно выудил пальцами утонувший с веревочкой мешочек, швырнул его в мусорное ведро, поставил чашку передо мной на подоконник и произнес замогильным голосом:

– Думаю, очень и очень возможно, что Фрэнки убили.

– Почему вы так думаете?

Лео покосился на мой диктофон, лежащий рядом с чашкой.

– Включен?

Похоже, Фрэнки неплохо проинструктировал его насчет трюков во время интервью.

– Как прикажете, – сказала я.

Он жестом приказал выключить. Я подчинилась.

Лео отошел в глубину комнаты, сел на край кровати и, с бутылкой пива в лапище, рассказал мне странную, а может быть, и дурацкую историю.

– Клайв Макфи, менеджер Фрэнки, в свое время распоряжался делами жалкого долбоёба по имени Перри Кэй – может, слышала про такого. У него был пучок хитов в восьмидесятые, но с той поры он ничего путного не сделал. Кэй периодически наседал на Макфи – дескать, давай организуем мое триумфальное возвращение! Но Макфи постоянно отнекивался. Про себя он давно решил, что старым пердунам место лишь в рождественских компиляциях старых хитов да в роли почетных приглашенных на вручении музыкальных наград.

Лео приподнял рукой свою правую ягодицу. Я приготовилась к неприятному звуку и дополнительной ноте в могучем аккорде лондонского летнего смрада. Однако Лео просто извлек из заднего кармана джинсов помятую пачку «Кэмел».

– Так на чем мы остановились?

– На старых пердунах.

– Правильно. Короче, Макфи рассказал Фрэнки, как он вместе с одним типом из фирмы грамзаписи был на шоу этого Кэя, где тот исполнял свои допотопные, всеми забытые распрекрасные хиты. В задней комнате, с бутылкой шампанского на столе, они отсмотрели всё шоу на мониторе. Печальное зрелище. Оба сошлись на том, что по достижении пятидесяти лет рок-звезд нужно отправлять в принудительную отставку – как в армии.

«А еще лучше, – сказал тип из фирмы грамзаписи, – убивать их к чертовой матери. Ничто так не увеличивает продажи, как смерть исполнителя».

«Да, тут не поспоришь, – отозвался Макфи. – Вспомни гибель Леннона. Альбом, с которым он вернулся на сцену, продавался как из пушки! Не застрели его тот придурок, вряд ли был бы такой бешеный успех».

Тип из компании звукозаписи поднял свой бокал и провозгласил тост: «За Марка Дэвида Чэпмена!»

«За нашего благодетеля Марка Дэвида Чэпмена!» – с циничным хохотком повторил Макфи и осушил бокал до дна.

Посмеялись, и вроде бы всё. Однако идея, похоже, запала в голову Макфи. Он всерьез снова и снова прокручивал в башке способы безнаказанно убить Кэя и сорвать сказочный куш на его посмертном альбоме. И это не мои фантазии: все эти варианты Макфи пересказывал Фрэнки. Тот даже не понимал, шутит он или всерьез советуется! К примеру, фотосессия в дуврских Белых Скалах. Фотограф говорит: «Сдай-ка назад, Перри! Не робей, до края далеко. Еще чуток… и еще чуток… Ой!» Или фокус с ненадежными старинными пистолетами, которые Макфи в итоге действительно подарил Перри на день рождения. Один из них мало-мало не снес голову уборщице, которая его протирала.

– Это всё пустое зубоскальство, – сказала я. – Макфи лялякал, чтобы позлить Фрэнки.

– Хороши шуточки! Кэй погиб на съемках клипа к песне «Удержи меня – я падаю». Любопытно всё получилось. Каскадер для опасного номера вовремя не является. Знаменитый режиссер становится в позу: платите вдвое за простой. Смазливая блондинка, которая должна изображать подружку Кэя, смотрит на него презрительно, как на трусливого жалкого старичка со вставными волосами, как у Элтона Джона. И Кэй, задетый за живое, сам вскакивает в самолет. А парашют возьми и не раскройся. И последний альбом Перри Кэя – присыпанное сахаром дерьмо – становится номером один в списке самых популярных! После этого говорите мне, что это не менеджер его укокошил!

– Предположим, вы правы насчет Кэя. Но зачем убивать Фрэнки? Он был на вершине успеха! Всё, к чему он прикасался, превращалось в хит. Весь мир тащился от Фрэнки!

– Кроме него самого. Фрэнки мог быть капитаном команды фрэнконенавистников. Помните историю про простудную инфекцию, из-за которой отменили его последние гастроли? Вся «инфекция» заключалась в том, что Макфи сорвался в четыре утра на телефонный сигнал бедствия от Фрэнки и застал его голым, чем-то накачанным, полувменяемым – и с ремнем вокруг горла. Тот пытался повеситься, сорвался – лежал и рыдал как малый ребенок. И стал кричать Макфи, что ему эта жизнь надоела и он хочет завязать.

Лео выдержал театральную паузу.

– Ты этого, конечно, не знаешь, но Фрэнки хотел покончить с музыкой.

– Почему?

– Об этом, может быть, позже. Но я скажу тебе, что меня больше всего бесит. Идиотские разговоры, будто всё это инсценировка.

– Что вы имеете в виду?

– Все эти домыслы, что на самом деле он не умер. Что всё искусно подстроено. Что в машине «скорой помощи» он выпрыгнул из покойницкого мешка, переоделся, загримировался и был таков.

– Вы не верите, что он просто добровольно скрылся от мира, как и его бывшая подружка Пусси?

Лео выудил из пачки новую сигарету, закурил и рухнул спиной на кровать. Закинув одну ногу на другую и глядя в потолок, он молча пускал облачка дыма. На несколько секунд транспорт за окном стих, и было слышно, как внизу подвывают машины химчистки.

Наконец Лео снова заговорил:

– В машине «скорой помощи » реальномогло случиться только одно: мешок с Фрэнки тряхнуло на рытвине, и сердце вдруг опять заработало. Но чтобы он, очнувшись, решил воспользоваться ситуацией и слинять? Не смешите меня! Как он мог пропасть?Это я могу, хоть и не без труда, уйти в подполье. А самый популярный рок-певец Великобритании… где ему спрятаться? Ну и наконец, такой «пустяк»: я его ближайший друг – уж со мной-то он бы сто раз успел связаться за это время! На кого еще ему положиться?

Что он ближайший друг Фрэнки, Лео вряд ли врал. Иначе почему Фрэнки был на концерте в общем-то никчемного и никому не интересного «Нимфолептикса»? Иначе почему Лео стал его агентом?

– Короче, миру надо смириться с тем, что Фрэнки мертв. Всё, конец интервью.

Лео вскочил с кровати, уставился на меня и с лукавой улыбкой добавил:

– Так дашь на титьки твои поглядеть?

– Нет. Ты, дружок, не заслужил: попотчевал меня дерьмовым чаем. Но за приглашение – спасибо.

Это произошло десять месяцев назад. С тех пор Фрэнки не объявился, равно как и детишки, якобы зачатые от него после его официальной смерти.

А Клайв Макфи теперь менеджер «Нимфолептикса» – с его хваткой он выведет группу на первое место в хит-парадах!

Лео и «Нимфолептикс» готовят к годовщине смерти Фрэнки свой первый сингл – «Мой лучший друг».

И Макфи, кстати, купил все права на японское видео с последними мгновениями жизни Фрэнки.

Вход в «Змеюшник» теперь заколочен досками: полицейские во время рейдов снова и снова находили там жуть жуткую наркотиков, поэтому власти решили прикрыть лавочку.

Но безутешные девицы по-прежнему дежурят у двери, облагая данью туристов, которые желают там щелкнуться, и берут особую мзду за оставление на святом месте фотографий, сувениров и любовных писем.

«Любовное пятно» на том же месте и хорошо различимо.

Судя по всему, оно там еще долго останется – благо кэмпденский муниципалитет известен своим разгильдяйством в деле уборки улиц.