Текст книги "Когда-то там были волки"

Автор книги: Шарлотта Макконахи

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц)

11

Телефон разрядился. Сейчас, среди ночи, в доме похолодало. Поленья в камине прогорели до угольков. Я быстро одеваюсь и вместе с псом, следующим за мной по пятам, брожу по комнатам, надеясь отыскать Дункана. Куда может деться мужчина в три часа ночи? Я чувствую себя неловко и глупо из-за того, что заснула.

– Хозяин скоро придет, милый, – говорю я Фингалу, гладя его обеспокоенную морду, прежде чем запереть собаку в доме. Моя машина брошена у аптеки, так что мне остается только идти по лесу пешком. Я с удовольствием дышу воздухом. Голова раскалывается, и я жалею, что не поискала у Дункана в шкафу аспирин.

Между нашими домами есть тропинка, но в тусклом свете ее не видно – под ногами только темная земля. Я позволяю деревьям вести меня. «Спокойно, – говорят они, – не суетись». Опускается густой туман, и я уверена, что заблудилась. Луна исчезает. Я не понимаю, почему Дункан ушел, и, может быть, это ничего не значит, но что-то все-таки меня тревожит, потому что вчерашний вечер как-то отличался от предыдущих.

«Иди осторожно», – шепчут деревья.

Я продолжаю путь, но замедляю шаг, прикасаясь к стволам, когда прохожу мимо. Переступаю через кусты и низкие ветки. На одной из них я поскальзываюсь и шлепаюсь задом на рыхлый зеленый мох. Рядом со мной лежит мертвец с уставившимися в туман глазами.

Из груди вырывается крик. Я отползаю назад.

Живот у него распорот, и оттуда вываливаются кишки. Мои тоже просятся наружу. Я быстро зажмуриваюсь.

Первая оглушительная мысль: а что, если его загрызли?

Я вся превращаюсь в бешено скачущий пульс. Нужно открыть глаза. Я смотрю, и мне так страшно. Смотрю не на раны, не на кровавое месиво, а на лицо, совершенно нетронутое.

Это Стюарт Бернс. Вытаращенные глаза остекленели; мешок с костями, покинутый душой.

Я наклоняюсь, и меня рвет на землю.

Пока меня выворачивает, прокручиваю в голове возможные последствия. Я ясно вижу судьбу каждого волка. Их убьют. Я незнакома с судебной медициной и не знаю разницы между ранами, нанесенными зазубренным оружием и зубами животного, и не могу долго разглядывать труп, чтобы сделать предположение, но я знаю, как это будет выглядеть в глазах местных жителей. Знаю, во что они поверят, и всеобщее убеждение подстегнет их выйти в лес и истребить волков за убийство человека. И потом древний лес тоже будет уничтожен, вместе со всеми деревьями, которые мы пытаемся спасти, и все усилия возродить дикую природу Шотландии пойдут насмарку. Картины будущего мгновенно встают передо мной, и я могла бы зарыдать прямо там, но не над этим человеком. При других обстоятельствах я бы пожалела его, несмотря на его подлую натуру, ведь такого конца никому не пожелаешь. Но я чувствую только злость на него за то, что он оказался здесь, только ужасный страх за своих волков.

Похоже, что они убили его. Очень похоже. Именно так волки и нападают, вцепляясь в одно из самых уязвимых мест, в горло или в живот.

Однако я знаю, что они этого не делали, это невозможно, они не кидаются на людей. Кто-то убил Стюарта и бросил его здесь. И этот человек хотел погубить либо Стюарта, либо волков.

Я принимаю очень тяжелое решение. Но разве у меня есть другой выход?

Я хороню тело.

12

Лопата едва-едва ковыряет твердую почву. Чтобы вырыть достаточно глубокую яму, мне требуется предельное напряжение сил и очень много времени. Когда тяжелые комки грунта засыпают его, он медленно исчезает, покрывается черным одеялом, мало-помалу возвращается земле, корням, истокам. Но когда я начинаю засыпать его лицо, оно перестает быть его лицом и становится моим, это меня хоронят, в мое горло набивается холодная земля, мое тело проглатывает небытие.

Под душем я смываю с себя целую лавину грязи. Быстро, ни о чем больше не думая, выскребаю землю из-под ногтей. Когда я вытираюсь, солнце уже стоит высоко. Эгги должна была проснуться, так что я иду к ней и нахожу ее в кровати с открытыми глазами, смотрящими в потолок, и, откинув одеяло, вижу на простыне кровь. Нет, пожалуйста, только не сегодня. Только не этим утром. У меня нет сил сейчас ухаживать за ней. Но никуда не денешься, и потому я приступаю к делу.

Снова в душ. Мою сестру под струей воды. Процедура была бы очень интимной, будь Эгги здесь, но я наедине с ее телом, и это ужасное одиночество. Вода течет по ней, и я вижу, что ее фигура меняется, становится мягче, полнее, и впервые мы физически отличаемся друг от друга. Я обнимаю сестру, прижимаюсь губами к ее плечу и оплакиваю одинаковость, которая покидает нас, украдена у нас. Я очень по ней скучаю и стараюсь не сильно стискивать ее, а потом думаю: может быть, если причинить ей боль, она очнется.

Я отпускаю руки. Эгги позволяет вывести себя из душа, и это больше всего надрывает мне сердце, я полагаю, что у нее сохраняется какая-то доля сознания, что-то от нее должно было остаться, хотя бы только память мышц. Я вытираю сестру, кладу прокладку ей в трусы и натягиваю их на нее; она покорно продевает в них ноги, но, когда я пытаюсь встретиться с ней глазами, в них нет осмысленности. Эгги слишком устала. Надеюсь, она сейчас где-то в лучшем месте. Я и сама хотела бы оказаться в лучшем месте, потому что здесь полный отстой. Кошмар наяву.

Скоро ли его хватятся? Скоро ли стихия, или животные, или и то и другое раскопают его могилу? Я замаскировала все следы, я в этом мастер, поскольку всю жизнь выслеживала добычу, и неопытный человек не заметит ничего подозрительного, но удастся ли мне обмануть более искушенного охотника? Или детектива? Скоро ли я стану сходить с ума и выложу Дункану, что сделала?

Честное слово, и чем я только думала?

Может, еще не поздно покаяться. Если рассказать Дункану сейчас, станет ли он проводить расследование? Или припишет смерть Стюарта нападению волков и выбросит это из головы? Рэд Макрей с радостью возьмется за ружье. А если Дункан решит, что это я убила Стюарта? Я ведь похоронила его, так? Кто в здравом уме будет это делать?

Нет, нужно оставить все как есть. Я влипла по уши, ничего не исправить. Надеяться можно только на то, что тело никогда не найдут, а коль скоро найдут – что я не оставила на трупе кучу своих отпечатков.

А если его действительно загрызли волки? – шепчет в душе тихий голос. Но я знаю ответ. Если это и в самом деле так, значит, я правильно поступила, скрыв тело.

Я нахожусь одна на базе, когда в дверь коттеджа стучат. Эван и Нильс ушли собирать данные о стае Танар, а Зои я послала в город купить что-нибудь на обед, хотя, увидев, кто стоит на пороге, жалею об этом.

Дункан держит в руках шляпу.

– Ты вчера ушла так неожиданно.

В животе все опускается, и я размышляю, не намерен ли он меня арестовать.

– Ты тоже, – говорю я и приглашаю его войти. – Чай, кофе?

– Не могу остаться, у меня дела в городе.

Мы стоим в неловком молчании, и эта новая неловкость между нами обескураживает. Означает ли она, что Дункан знает, чем я занималась ночью?

– Я ходил на прогулку, – говорит он.

– Я не спрашивала, где ты был, – отвечаю я, потом хмурюсь: – В три часа ночи? Почему?

– Всегда гуляю, когда надо подумать.

Я не интересуюсь, что он имеет в виду.

– Я надеялся, что вернусь до того, как ты проснешься, – добавляет он.

Я пожимаю плечами:

– Неважно.

Теперь все по-другому. Я загнана в угол. Имеется мертвое тело, которое я закопала, а этот человек должен его искать.

– Так будет лучше, – мягко говорю я и обнаруживаю, что это больно, гораздо больнее, чем я ожидала.

Он не спрашивает, что я имею в виду. Вместо этого:

– Приходи в выходные на ужин? Я время от времени собираю друзей. Тебе понравится. Я буду рад, если ты придешь. – От его тихой беззащитности у меня ноет в груди. Он знает: что-то изменилось.

– Не могу, Дункан, – отвечаю я. – Мне нечего тебе дать.

– Тогда возьми что-нибудь у меня. Я имею больше чем достаточно.

Глаза щиплет, и я отворачиваюсь. Это опасный путь.

Дункан вежливо наклоняет голову, воспринимая мое молчание как вполне понятный ответ.

– Кликните меня, мисс Флинн, если вам что-нибудь понадобится или если проблемы найдут вас здесь. Я тут недалеко.

Он удаляется, гулко стуча ботинками по деревянному настилу.

* * *

Я чувствую, что усталость пропитала каждую клетку моего тела: горло, глаза, зубы. Все ноет. День тянется так медленно, что кажется, он никогда не закончится. Но все-таки надо еще приготовить ужин, снова помочь Эгги помыться, и к тому же я забыла поменять ей простыню.

В голове, как завиток дыма, парит тревожная мысль, и все остальное отодвигается на задний план. Наши циклы всегда совпадали. Значит, у меня тоже должны были начаться месячные.

Когда я второй раз за последние два дня еду в аптеку, усталость как рукой сняло. Миссис Дойл кладет передо мной на прилавок тест в бумажном пакете, говорит:

– Смелее, дорогая, – и я думаю: она, вероятно, заметила страх в моих глазах.

Снова домой. В туалете холодно. Я раскрываю упаковку и писаю на полоску, в панике жду, когда пройдет время, но ничего не получается – наверно, я не попала куда надо. Я открываю второй тест и на этот раз, после того как выхлебала литр воды, мочусь в стаканчик и погружаю в него полоску.

Мне не нужно смотреть на результат. Думаю, я знала ответ весь день, еще до того, как оформилась мысль. Но вот доказательство. Не две черточки или нечто столь же расплывчатое, а слово «Беременна», написанное мелкими синими буквами, чтобы исключить всякую неопределенность.

13

– Как вы знаете, мисс Флинн, мы опрашиваем всех, кто контактировал с пропавшим в течение двадцати четырех часов до его исчезновения.

Окно маленькой комнаты для допросов выходит на сосняк, и никакого зеркала-шпиона, как в кино. Есть камера и диктофон, но они не работают. Дункан устроился за столом напротив меня. Рядом с ним сидела женщина-полицейский, которую мне представили как Бонни Пател, но она ушла за чаем для нас и не вернулась. Похоже, он решил начать без нее.

– Можете рассказать мне, как провели субботу? – спрашивает меня Дункан. Я, видимо, выгляжу удивленной, потому что он добавляет: – Это не официальная беседа, мы просто собираем сведения, чтобы составить маршрут перемещений Стюарта.

Я неловко ерзаю на стуле. Он говорит сухо и отчужденно, словно мы видимся впервые.

– Я была на работе.

– В выходные?

– У волков нет выходных.

– Хорошо, а после работы?

– Поехала в город, в аптеку.

– Для чего вы поехали в аптеку?

Я с недоумением смотрю на него.

– Ладно, что случилось потом? – спрашивает он.

– Встретила там Лэйни. Вошел Стюарт, злой как черт, и мы поговорили.

– Почему он был зол?

– Потому что он мудак.

Дункан поднимает на меня глаза. Возможно, подстраивается к моей манере поведения. Я напоминаю себе, что надо быть вежливой и поскорее расквитаться с этим делом. Дункан всего лишь выполняет свою работу, и все же я чувствую укол обиды за то, что он вообще притащил меня сюда.

– В какое время примерно это было?

– Где-то перед самым закрытием аптеки.

– Ясно, около семи. Что потом?

– Я вышла на улицу вместе со Стюартом и Лэйни и еще перекинулась с ним парой слов. А потом появились вы.

– А какого характера были эти слова?

Ну, пожалуй, с моей стороны это была провокация.

Дуглас ждет, выгнув дугой брови. Он действительно хочет заставить меня произнести это?

– Я пыталась вывести Стюарта из себя, – признаю я. – Хотелось посмотреть, что он сделает, если на него надавить.

– Какой реакции вы от него ждали?

– Что он набросится на меня. Ударит. Как бьет свою жену.

– Зачем вам это нужно?

– Чтобы заявить на него в полицию.

Дункан откидывается на спинку стула и складывает руки. Вздыхает.

– Откуда вы знаете, что Стюарт ее бил?

– Вы сами мне сказали.

– Я?

– Не напрямую, но дали понять.

– Что-то еще можете добавить?

– Да много чего могу.

Он размышляет над моим ответом, изучая меня.

– Не будет ли преувеличением сказать, что вы со Стюартом враждовали?

– Нет, не будет.

– Вы ведь должны ему деньги, так?

Да, две тысячи фунтов за лошадь, которую у него купила.

– Он угрожал вам из-за этих денег?

Я подумываю рассказать правду, но лучше не навешивать на себя еще один мотив устранить Стюарта.

– Нет. Просто просил рассчитаться.

– Он когда-нибудь признавался, что бьет Лэйни?

Я, нахмурившись, наклоняюсь вперед.

– Вы серьезно пытаетесь представить дело так, будто он ее и пальцем не тронул?

Дункан не отвечает.

– Вы испугались, – говорю я. – Поджали хвост, потому что Стюарт исчез.

– Но почему вы так уверены, что он бьет жену, Инти? – снова спрашивает он.

– Да потому, – рявкаю я, – что прежде уже такое видела. Это ясно как день, тут и думать нечего. И вы тоже это знаете.

– Что произошло потом? – спрашивает он.

Я пытаюсь справиться с беснующимися мыслями. Субботняя ночь.

– Я уже сказала. Пришли вы и заставили меня уйти в паб. Так что вам лучше знать, что там произошло.

– Больше вы Стюарта не видели?

Я мотаю головой.

– Вы не замечали, чтобы он конфликтовал с кем-то еще в тот вечер?

Только с тобой. И лицо у тебя было разбито. Правда, я сама этого не видела, так ведь? Понятия не имею, что случилось у аптеки. Я отрицательно качаю головой.

– Вы знаете еще кого-нибудь, кто имеет на него зуб?

– Какой еще зуб?

– Кто на него злится.

У меня вырывается смешок.

– Можете ли вы назвать человека, которого можно заподозрить в причастности к исчезновению Стюарта? – перефразирует Дункан свой вопрос.

– Нет. Меня здесь окружают только мои коллеги, и я уверена, что они ни сном ни духом, кто такой Стюарт.

Дункан снова откидывается на спинку стула, лениво поигрывая ручкой.

– Что привело вас в Шотландию, Инти?

– Я возглавляю проект «Волки Кернгормса». Ваши вопросы, ответы на которые вы знаете, имели бы смысл при включенном диктофоне. А так я что-то не могу понять, для кого весь этот спектакль.

– Это не спектакль. Я просто люблю ясность. Вы ведь пытались осуществить другой проект, правда?

Он навел справки.

– Да, в Юте. Возвратить волков в Пандо, чтобы возродить лес, который называют трепещущим великаном.

– Так почему вы не отправились туда?

– Проект встретил слишком большое сопротивление со стороны местного населения. Вы думаете, что здесь люди плохо нас принимают, но в Юте мы не смогли даже приблизиться к осуществлению своей цели.

– Но разве в Йеллоустоне проект не оказался успешным?

– Да, но вот только осуществление его все время сопровождалось ожесточенным противостоянием. Тамошние жители больше заботятся о фермах и охоте, чем о сохранении деревьев.

– А почему должно быть иначе?

– Потому что эта планета не принадлежит людям, – рявкаю я. – Мы не имеем на нее права, это не наша собственность.

Некоторое время он молчит, изучая меня. А потом замечает:

– Обрабатывать землю – очень тяжелый труд.

– Я и не отрицаю.

– Вы никогда не задумывались, почему борцы за сохранение природы склонны рассматривать вещи с высоких социоэкономических позиций? Да потому, что у них есть деньги. Им не приходится полагаться на землю, чтобы выжить, они не перебиваются кое-как изо дня в день.

– Я понимаю, что последствия мероприятий по охране природы неравномерно ложатся на плечи сельского и городского жителя и что мы должны делить бремя перемен поровну, – говорю я. – Я понимаю это, Дункан. Здесь, похоже, все считают, будто я задумала кровную месть, но единственное, что меня отталкивает в фермерах, – их очевидная недоброжелательность по отношению ко мне.

– Ваш проект ставит под угрозу источник их дохода.

– Вообще-то нет. Они просто не хотят делиться. – Я думаю об отце. – Можно питаться с земли и обрабатывать ее и одновременно кормить ее и заботиться о ней. Можно уменьшить вред, наносимый окружающей среде. Это никак не связано с деньгами. Мы обязаны сокращать влияние нашей деятельности на природу. Возрождение лесов – это способ борьбы с изменением климата, и, кажется, все забыли, что сейчас это самая важная задача. Мы, люди, определенно не имеем никакого значения. – Помолчав, я добавляю: – Не исключено, что человеческую расу вообще следует стереть с лица земли, проявив милосердие по отношению к нашей бедной искалеченной планете.

– Это какой-то экофашизм.

Я удивляюсь и смеюсь.

– Должно быть, это досадно, – говорит Дункан, и я жду, когда он пояснит, что имеет в виду. – Когда ты умнее других, а тебя никто не слушает.

Я закатываю глаза.

– Я серьезно, – продолжает Дункан. – Вы приехали сюда из благородных побуждений, а встречаете одну только враждебность. – Он снова наклоняется к столу. – Вы имеете право злиться. Я бы на вашем месте просто из себя выходил. – Пальцы его переплетаются, и мне кажется, будто он берет мою руку. – Вопрос в том, насколько сильно вы злитесь.

– Злюсь ли я настолько, чтобы убить кого-то? – проясняю я вопрос.

– Никто не говорил об убийстве.

– Но мы оба об этом думаем. И оба знаем, что мужик был ублюдком.

– Довольно смелое мнение о человеке, которого вы едва знали.

– Смелое, – соглашаюсь я.

– А я знаю этого человека всю свою жизнь, – говорит мне Дункан. – В таких местах живут демоны, которые порой влезают в голову.

Я изумленно смотрю на него.

– Можете оправдывать его поведение как угодно, господин полицейский, но мужчины бьют жен по всему свету, и место жительства здесь ни при чем, и вовсе не важно, по какой причине они это делают.

– Если мы не знаем, почему они это делают, то нет надржды помочь им остановиться.

Я складываю руки на груди.

– Сдается мне, Стюарта остановили.

Дункан молча смотрит мне в глаза.

– Вы и так выявили достаточно мотивов. Зачем приплетать к этому делу меня и моих волков? – спрашиваю я.

– Вот в том-то и беда. Никто здесь не умирал, пока не появились вы со своими волками.

– Кажется, вы сказали, что никто не говорил об убийстве.

Он улыбается своей редкой кривой улыбкой.

– Я ошибся. – Он замолкает, и я надеюсь, что разговор на этом и закончится, однако Дункан произносит: – Вы были замужем, Инти?

– Нет.

– А в серьезных отношениях состояли?

Я чуть не ерзаю на месте, но заставляю себя сидеть спокойно.

– Нет.

– Ваши родители применяли насилие по отношению друг к другу?

– Мои родители жили в разных частях света и едва знали друг друга.

– Я пытаюсь понять, почему вы так стремитесь защищать женщину, которую почти не знаете.

– Потому что кто-то должен это сделать. – Я вытягиваю руки на столе; они дрожат. – Мне странно, что ее судьба никого не заботит. Сколько женщин должно погибнуть от рук мужей, чтобы вызвать всеобщее возмущение? – Мой голос дрожит. – Почему мы все до сих пор не бьем тревогу? Почему мы до сих пор не пришли в бешенство, Дункан?

Ничего не отвечая, он рассматривает мое лицо. Я делаю глубокий вдох.

– Я не убивала Стюарта, – ровно произношу я. – Я не имею представления, что с ним случилось, но, сдается мне, этот тип, скорее всего, слинял в какое-то теплое местечко, где не придется думать о загибающейся ферме и где собственный стыд не смотрит на тебя каждое утро с соседней половины кровати.

– Может, и так. А может, он лежит где-нибудь мертвый.

– Не исключено.

– Мне неизвестно, где вы находились после половины второго в ночь с субботы на воскресенье.

Я больше не в силах выносить этот допрос, я хочу уйти отсюда к чертовой матери. Я глубоко вздыхаю и говорю ему то, что не могла сказать во время ласк, я мечу в него свои слова, как оружие:

– Я не убивала Стюарта, потому что вообще не способна причинять физический вред.

– Как это?

– Я страдаю неврологическим расстройством под названием синестезия зеркального прикосновения, когда мозг заставляет тело ощущать то, что видишь.

Дункан озадаченно сдвигает брови.

– Я пришлю вам свои медицинские документы.

Их немало: учитывая, что заболевание это редкое и малоизученное, на диагностику ушло много времени. Но и постановка диагноза не сыграла большой роли, поскольку лечение неизвестно и избавиться от этого синдрома невозможно; просто теперь я знаю причины своей чувствительности. Только мама проявила заботу и помогла мне научиться жить с этой патологией. Как ни странно, я почти не помню своих визитов к врачам во время обследования.

Дункан переваривает сказанное, глядя на меня, прокручивает в мозгу новые сведения. Вероятно, думает о ночах, которые мы провели вместе, о том, как я отреагировала на его разбитое лицо… Он поднимает ручку и стучит пальцем по пластику.

– Вы все ощущаете?

Я киваю; настроения проводить демонстрацию у меня нет.

– И это чувствуете? Где?

– В пальцах, словно ручка у меня в руках.

Он чуть расширяет глаза.

– Черт. Вы ощущаете все, что видите?

– Именно.

Все-все, Инти?

– Абсолютно.

Следует долгая тишина. Я ожидаю, что он станет испытывать меня дальше, коснется где-нибудь своего тела, чтобы проверить, как я буду себя чувствовать, и тогда я возненавижу его.

Но он только спрашивает:

– Значит, это все-таки не исключено?

– Что именно?

– Причинить кому-то боль для вас тяжело, но не невозможно, так? Если вы заберете чью-то жизнь, это не убьет вас?

Я удивленно таращу на него глаза. Неужели я ошиблась, не принимая этот разговор всерьез? Он действительно хочет повесить на меня убийство Стюарта?

– Ты в самом деле думаешь, что я на такое способна? – спрашиваю я, пытаясь не выдать голосом обиду.

– Я уверен только в том, – отвечает Дункан, – что все мы на это способны. Давайте пока закончим, Инти, я узнал все, что мне нужно. Спасибо, что пришли.

* * *

Эгги поддерживает огонь. В маленьком коттедже тепло, она сидит спиной к камину и читает книгу. Я опускаюсь около нее на старый ковер; он видел лучшие времена, ворс тут и там прожжен угольками, брызжущими из очага. В углу красное пятно, надеюсь, от пролитого вина. Весь дом не мешало бы подновить, и я не против купить сюда новую мебель (с рисунком в цветочек), но все же я начинаю привязываться к нашей уютной берлоге. Эгги, не поднимая головы, тянется ко мне и быстро пожимает руку. У нее сегодня хороший день, и меня это радует, потому что я совсем без сил; я устало падаю на пол, ложусь на спину и смотрю в низкий потолок. Завитки дыма вырываются из камина и змеятся вверх. Я наблюдаю за ними, и зрение ненадолго мутнеет. Руки машинально ложатся на живот; осознав это, я убираю их. Представляю, как отреагировал бы Дункан, проговорись я во время допроса о беременности.

– Исчез человек, – сообщаю я Эгги и краем глаза вижу, как она опускает книгу. – Полиция собрала волонтеров, и завтра они будут обыскивать лес.

«Ты пойдешь?» – знаками спрашивает сестра.

Я киваю, и у меня подводит живот. Отвратительно притворяться, что я хочу его найти. Это почему-то кажется еще более страшным преступлением, чем закапывать найденный труп.

«Хочешь, пойду с тобой?»

Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть в лицо сестре.

– А ты сможешь?

Эгги не отвечает, и я знаю: она хочет составить мне компанию, хочет быть со мной, точно так же, как и я отдала бы все на свете, только бы она была рядом, но какие-то невидимые замки не выпускают ее из этого маленького коттеджа, а другие замки не выпускают ее из тела. Да и предприятие слишком жуткое, чтобы можно было подвергать сестру таким испытаниям. Я не могу просить ее пойти со мной. Что, если труп обнаружат?

– Не надо, – говорю я, – лучше я одна.

«Ты думаешь, он мертв?»

Я открываю рот, но ничего не говорю, только скованно киваю. Кажется, все мышцы у меня свело судорогой; я чувствую себя древней старухой.

«Почему?»

Я хочу признаться ей во всем. До Аляски я бы так и сделала. Все, что я знала, Эгги знала тоже. Но теперь мне нужно защищать ее от окружающего мира, не подпускать к ней насилие.

– Потому что такие мужчины просто так не исчезают, – объясняю я. – Не бросают свое имущество. Раз он исчез, значит, умер.

По лицу Эгги пробегает дрожь воспоминания. Она тяжело глотает, и я тяну к ней руку, желая задержать сестру, прежде чем она уйдет в свой мир снова, и слишком поздно понимая, что совершила ошибку.

– Все хорошо, – говорю я. – Не волнуйся.

«А он пойдет?» – спрашивает сестра, и каждый раз, задавая этот вопрос, она становится похожа на ребенка, и у меня разрывается сердце.

«Нет», – знаком отвечаю я, потому что нашему языку она доверяет.

Мы встречаемся на ферме Бернса на заре. Около шестидесяти местных жителей, а также толпа полицейских с несколькими собаками-ищейками. Хотя волчица Номер Тринадцать еще в загоне и мы с коллегами волнуемся, почему она не уходит, моя команда тоже здесь – Нильс, Эван и Зои пришли по собственному почину. Вокруг Лэйни, которая стоит с непроницаемым лицом, я вижу нескольких молодых мужчин, вероятно ее братьев, приехавших из других городов, Амелию и Холли, Рэда Макрея и мэра Оукса. Дункан и его коллеги выходят вперед, чтобы дать нам инструкции – идти на расстоянии не больше полуметра друг от друга и внимательно оглядывать землю впереди, обращая внимание на любые признаки присутствия человека: следы, предметы одежды, личные вещи. О каждой необычной находке необходимо докладывать. Дункан не упоминает, что мы ищем еще и тело, но это всем известно.

Мы как один направляемся к зарослям деревьев, и лес, которому положено быть тихим местом, быстро наполняется людскими криками. Ноги безжалостно топчут подлесок, руки ломают низко висящие ветви, чтобы убрать их с пути. Услышав этот гвалт, любое животное сбежит куда глаза глядят. Норы и гнезда будут затоптаны.

Только бы волки были далеко отсюда.

К сумеркам мы все замерзли и утомились, но тела не нашли. Стюарт Бернс лежит к югу от того участка, который мы обследовали. Я хочу спросить, долго ли будут продолжаться поиски, насколько велика территория, которую Дункан хочет прочесать. Но не спрашиваю. Мне удается притвориться перед самой собой, что я знаю не больше, чем остальные волонтеры; видимо, в своем сознании я похоронила тело гораздо глубже, чем в земле.