Текст книги "Когда-то там были волки"

Автор книги: Шарлотта Макконахи

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 19 страниц)

29

Когда на рассвете я просыпаюсь, они уже ушли, и я остаюсь гадать, были ли они на самом деле. Неразрешимая тайна волков. В полубреду я встаю, ноги подкашиваются. Малышка уже давно спит.

Я иду. Мучительно переставляю ноги. Удивительно, что во мне еще осталась кровь.

Вскоре я слышу какой-то звук. Я узнаю его, это лошадь. Я падаю на землю, и на этот раз мне уже не встать.

Не страшно. Она нашла нас.

Или мне это чудится?

Она спрыгивает со спины Галлы и бежит ко мне, и она здесь, моя сестра здесь, и потому уже не важно, что я не смогу снова подняться. Ни в какой жизни она не позволит, чтобы малышка пострадала. Она защитница.

Эгги целует мне щеки и лоб и обнимает девочку. Сквозь рукав сочится кровь. Я в растерянности, я не понимаю, откуда у нее кровь.

Но она говорит моей дочери своим голосом: «Малышка», и я плачу снова, и она тоже.

– Возьми ее, – говорю я.

Эгги встречается со мной глазами, и нам не нужны слова. Она знает, что у меня в душе, в самых дальних уголках. С таким кровотечением я не могу сесть на лошадь, а даже если бы и могла, она везла бы нас всех слишком медленно. Сейчас главное – успеть. Малышка уже давно, очень давно не шевелится. И Эгги кивает, накидывает на меня свое пальто, и снова меня целует, и говорит:

– Я вернусь за тобой. Держись.

Она увозит мою дочь, а ее голос еще долго звучит у меня в голове.

В беспамятстве я сижу перед камином в доме Дункана, голова Фингала лежит у меня на коленях. Вокруг кривобокая мебель. И его большая рука гладит меня по волосам, медленно и нежно, губы прижимаются к моему виску.

– Я знаю, что случилось, – шепчет он, дыша мне в ухо.

И я тоже знаю.

Теперь я наконец-то это знаю.

– Тпру!

Откуда-то издалека доносится крик. Может быть, из другого мира. Я много часов скользила между двумя мирами; завеса между ними тонка как бумага.

Я сопротивляюсь этому крику, я счастлива там, где я сейчас. У огня тепло. Кроме его прикосновений мне ничего не надо.

– Вон там впереди!

«Инти», – говорит он, и я говорю: «Дункан», и мы оба произносим: «Не уходи», но слишком поздно, я ухожу, возвращаюсь в холод.

Сколько я здесь пролежала? Успела ли сестра вовремя? Небо крутится. Снежные облака завиваются воронками. Снежинки падают мне на щеки, на ресницы, на губы. Я могу попробовать их языком.

Появляется лицо.

Это Рэд Макрей.

Моя надежда запинается. Этот бросит меня здесь. И конец всем его неприятностям. Но он поднимает меня на руки и говорит:

– Все хорошо, милая, теперь вы в безопасности, – и я держусь за него, пока он несет меня домой, думая, что ничего-то я не знаю о ненависти и любви, о жестокости и доброте. Я не знаю ничего.

30

Я просыпаюсь и обнаруживаю свою сестру в кровати со мной и девочку между нами. Эгги смотрела, как мы обе спим. Мы держимся за руки, и ее рука такая теплая. Сестра улыбается мне, и я улыбаюсь в ответ.

Позже, когда происходящее снова начинает обретать смысл, она пересаживается в кресло, чтобы я попробовала покормить ребенка. Меня зашили, сделали переливание крови и поставили капельницу. Все тело ноет, но больше всего от переутомления. Малышку напоили, согрели, и теперь за ней наблюдают, у нее легкая желтуха, ей недостаточно молока, но, каким-то чудом, дочка пережила наши приключения без серьезных последствий.

Она крошечная, с густыми черными волосиками и невероятно симпатичным личиком. Я испытываю к ней безмерную нежность.

Эгги рассказывает, что ждала моего возвращения, когда показалась Галла со своей ношей. Сестра сняла с ее спины тело волка, потом снова развернула лошадь и поехала по ее следам ко мне, гораздо быстрее, чем я могла идти по лесу. Странно слышать ее голос. Я еще к этому не привыкла, и в то же время мне кажется, что она никогда и не прекращала говорить. Какое-то время мы молчим, слушая доносящееся из коридора пиканье аппаратов, и я наслаждаюсь кормлением грудью, этой интимностью, даже притом, что молока у меня мало. Мне сказали, если девочка будет сосать, его станет вырабатываться больше.

– Что случилось с твоей рукой? – спрашиваю я Эгги.

– Собака, – отвечает она.

Я, хмурясь, смотрю на нее:

– Что?

Она не отвечает, я вспоминаю свой сон и все понимаю.

Эгги рассказывает маленькими фрагментами, по сколько может за один раз. Кроме голоса, она использует знаки, потому что от привычки общаться жестами нельзя избавиться сразу, а может быть, и совсем нельзя.

Было так.

Когда Лэйни высаживает Стюарта в конце дороги, она думает, что тот пойдет разбираться с Дунканом. Но вместо этого он направляется к моему дому. Это я прилюдно обвинила его в насилии по отношению к жене. Это я слабая; Дункан – слишком сильная мишень для ярости Стюарта, которого один раз уже унизили.

Эгги просыпается ночью, услышав ожесточенный грохот в дверь. У нее нет ни капли сомнения, что это воплощение ее страхов: Гас нашел ее. Она берет с кухни острый нож, как делала уже несколько раз на этой самой кухне, когда возникала необходимость защищаться, смотрит в окно и видит мужчину. Это муж пришел покончить с ней. Она решает, что первая расправится с ним. Ее охватывает волнение. Чувство неизбежности. И страх, уничтожающий все остальное, поглощающий все чувства.

Мужчина бушует. Выкрикивает имя ее сестры, изрыгает оскорбления. Как она посмела совать нос в его дела?

Когда лицо мужчины меняется у нее на глазах, Эгги оказывается в растерянности и недоумении. Это не ее муж, но чей-то муж, который колошматит жену. Я ведь рассказывала о нем. Бесконечно рассказывала о нем сестре, которая, как я считала, меня не слышит, но оказалось, что все это время она слушала и Стюарт Бернс вызывал у нее отвращение. Она тоже видела, как он сидел в машине около нашего дома, наблюдая за нами.

Когда Стюарту надоедает стучать и он уходит в лес, Эгги следует за ним. Она очень напугана, и теперь, когда вышла из дома, боится еще сильнее, но собирает все свое мужество. В отличие от меня, сестра всегда была неистовой и легче мирилась со своей яростью, чем я.

Она окликает его:

– Стюарт.

Он оборачивается и спрашивает:

– Что?

Словно это в порядке вещей, что кто-то зовет его здесь посреди ночи. Он принимает ее за меня и подходит, намереваясь преподать мне урок, ради которого и пришел сюда. Но прежде, чем Стюарт касается Эгги, ее рука, повинуясь какому-то инстинкту, дергается. Она наносит ему удар и разрезает живот зазубренным ножом.

Потом поворачивается и уходит домой. Как ни в чем не бывало.

Она не догадывается, что с дороги за этой сценой кто-то наблюдает, думая, что Эгги – это я.

Когда мы обе возвращаемся из того ночного леса с его призраками, в палате долго стоит тишина. Я дрожу и недоумеваю, почему это не приходило мне в голову раньше. Малышка устала кормиться и заснула.

– Обещай мне, что никому никогда об этом не проболтаешься, – говорю я потом Эгги. – Если его когда-нибудь найдут, мы скажем, что это Номер Десять убила его, а я признаюсь, что закопала тело, чтобы защитить волков.

Эгги долго смотрит на меня, но не отвечает. А Дункан? – хочу спросить я. Но ответ я уже знаю и не вынесу рассказа вслух. Какая-то часть меня погибнет вместе с ним, когда я узнаю наверняка, что он мертв и именно она убила его.

Я уже могу представить, как все произошло.

Эгги видит, что я его боюсь, и больше ей ничего не нужно. Она стреляный воробей. Взяв с собой нож, она снова идет в лес той же дорогой, на этот раз дальше. Ждет около его дома, когда он появится. Вероятно, сначала он выпускает пса. Фингал чует чужака за деревьями и лает. Дункан выходит посмотреть, что там за шум. Может быть, Эгги собиралась только пригрозить ему, чтобы он держался от меня подальше, а может, собака и приближающийся мужчина испугали ее, и потому она замахивается ножом и рассекает Дункану горло. Пес нападает, впивается зубами ей в руку. Она вынуждена полоснуть и его тоже. Потом она убегает, оставляя обоих истекать кровью. Моя сестра, моя тень.

– Я так устала бояться, – говорит Эгги, и голос у нее действительно очень усталый. – И я не хочу, чтобы ты оказалась в такой же тюрьме.

Я понимаю. Потому я и сказала ей, что убила Гаса. Чтобы освободить ее.

– А почему именно в ту ночь? – спрашиваю я. – Что заставило тебя пойти к Дункану тогда?

– Он заходил к нам, – объясняет сестра. – В тот же день. Ты была на работе, и я не открыла. Он стучал, стучал, звал меня по имени, говорил, что хочет поговорить со мной, и я просто… Я знала, что он не прекратит попытки добраться до тебя. Пока я не устраню его.

Ах, Эгги.

– Я люблю его, – говорю я.

Она моргает, и потом рот ее округляется в тихом удивленном «ой». «Нет», – знаком показывает она. Отрицание очевидного.

– Люблю. Он не сделал ничего, чтобы заслужить наш страх. Это Гас был монстром.

Эгги закрывает глаза. Ее охватывают ужас и боль. «Я думала, это случилось снова».

«Я тоже», – жестикулирую я в ответ. Но, как оказалось, это нам с ней нельзя доверять.

Раздается стук в дверь. Я поворачиваюсь в постели и вижу Рэда и Дугласа Макрея, которые вежливо просовывают головы в дверь.

– Посетителей принимаете?

– Да, входите.

Отец и сын, шелестя бахилами, входят в палату. Дуглас ставит букет на мою тумбочку, переворачивая по пути чашку с водой.

– Посмотрите-ка на эту крошку, – улыбается старик, подхватывая мою дочь на руки и со знанием дела качая ее.

Я удивленно хлопаю глазами. Ну и ну.

Рэд переводит взгляд с меня на сестру и обратно:

– Так вас двое.

Я представляю их друг другу, и Рэд вежливо кивает Эгги. Она окидывает его с ног до головы холодным оценивающим взглядом.

– Говорят, вы сами застрелили волка, – обращается ко мне Рэд.

За нападение на двух людей – преступление, которого Десятая не совершала. Никогда не прощу себе этой ошибки, но, с другой стороны, волчицу все равно пришлось бы убить, потому что она повадилась таскать скот со всей округи, а ярость человека безжалостна.

– Тело у нас дома, – отвечаю я. – Можете прийти и убедиться сами, если вам нужны доказательства.

Рэд качает головой:

– Я вам верю. Уже отозвал охотников.

– Спасибо.

Рэд неловко топчется на месте, и мне не терпится услышать, что же его так смущает.

– А волк… Он колеблется. – Он показал страх, когда это случилось?

Я удивлена вопросом и рассматриваю его лицо.

– Нет. – В горле у меня першит. – Она была очень спокойна.

– Мой волк тоже, – говорит Рэд. – Большой самец. – И потом тихо признает: – В тот миг, когда я спускал курок, я знал, что поступаю дурно.

Я закрываю глаза. Кровать кружится, и сестра садится рядом и берет меня за руку.

– Насколько я вижу, – угрюмо произносит Рэд, – нам с вами нужно многое обсудить. Ничего не получится, если мы не попытаемся найти общий язык.

С моей души сваливается тяжелый камень.

– Совершенно с вами согласна, Рэд.

Позже, после того как я поспала, я смотрю, как сестра, стоя у окна, качает младенца на руках.

– Прости меня, Эгги, – говорю я. С большим опозданием.

Она поворачивается ко мне.

– Прости, что не остановила их. Ненавижу себя за то, что тогда не бросилась в драку.

– Ты ничего не могла сделать. С тобой они поступили точно так же.

Я качаю головой.

– Это не по-настоящему.

Сестра встречается со мной глазами.

– Ты пришла туда, чтобы быть со мной. А значит, с тобой они сделали то же самое.

И все равно с твоими мучениями не сравнить.

– Ты осталась со мной. Ты всегда со мной.

Я говорю:

– Я не убивала Гаса.

Эгги осмысляет эту новость. Потом устало выдыхает и прижимается щекой к лицу малышки.

– Ясно. Это разумно.

– Я пыталась, Эгги. Извини.

Я так его ненавижу за то, что он сделал, за все, что забрал у нее. И у меня тоже. Так много времени потрачено на страх перед людьми.

– Я люблю тебя, – говорит мне сестра.

– А я люблю тебя.

Я смотрю на дочь, и она помогает мне собраться с силами.

– А Дункан…

Эгги отвечает:

– Он ждет тебя.

Я сижу в кресле-каталке с девочкой на руках, а моя сестра завозит нас в его палату. Это на другом этаже. Дункан лежит под капельницей, и к нему присоединен какой-то монитор. Шея плотно замотана бинтами. Глаза закрыты, лицо бледное. Эгги подвозит меня как можно ближе к кровати и оставляет нас.

За окном спускается солнце, бросая на нас теплый вечерний свет. Мы обе ждем, когда он проснется. Возможно, из-за тихого гуканья младенца вскоре он открывает глаза. Видит нас, и слезы текут у него по щекам.

На подносе перед ним лежат блокнот и ручка. Дункан что-то пишет и передает мне.

«Ты спасла мне жизнь».

Меня распирает от понимания, что он был прав. Как же он был прав. Он мог бы пойти по стопам отца, но выбрал путь матери. Мы все делаем этот выбор, и большинство из нас следуют ему. В жизни порой приходится сталкиваться с жестокостью, переживать ее, бороться с ней, но доброта встречается чаще, наши корни уходят глубоко в землю и переплетаются. Вот что мы храним внутри, вот что приносим с собой – заботу друг о друге. Я смотрю на малышку и говорю Дункану:

– А ты спас жизнь мне.

«Врач сказал, я больше не буду говорить», – пишет он.

Я улыбаюсь.

– Есть языки без слов и без голоса, – отвечаю я. – Я научу тебя им.

Он берет девочку с такой нежностью, что руки у него дрожат.

– Осторожно, – предупреждаю я.

31

Мы уже дома. Между нами все перепутано, как веточки в птичьем гнезде, но нам нужно заботиться о малышке. Не знаю, как мы найдем свое место на орбитах друг друга, потому что теперь нас не двое, а четверо.

Дункан дал письменные показания, где заявил, что на него напал волк, как все и думали. Никто не стал изучать рану, которую он получил, – резаную, а не рваную, нанесенную острым лезвием, а не зубами животного. Ни у кого не возникло вопросов, потому что он шеф полиции и потому что это объяснение всем понятно: преступник уже наказан. Я ведь убила монстра. Номер Десять лежит мертвая из-за лжи. Из-за моей ошибки. Она станет легендой, и репутация волков будет страдать, хотя не они пришли на эти земли и пролили кровь, а я и моя сестра.

И Дункан первым вычислил это. После того как он встретился с Эгги и увидел, насколько мы похожи и насколько она нездорова, у него возникли подозрения. Фергюс назвал его ищейкой, и был прав, однако Дункан сделал все возможное, чтобы защитить нас, и я этого никогда не забуду.

Сегодня вечером, пока Эгги купает малышку, мы с Дунканом сидим у камина, он гладит меня по волосам, и мой сон сбывается наяву. Потом он пишет в блокноте: «Ее нужно поместить в больницу. Она может представлять угрозу для других».

Я смотрю в его темные глаза.

– Я не могу, Дункан.

Он откладывает ручку, но я знаю, что этот разговор еще не закончен. В нем живет полицейский. Защитник. В этом смысле он такой же, как она.

Я звоню маме. Не знаю, как расскажу ей обо всем случившемся, но ее нужно поставить в известность.

Она отвечает быстро.

– Вот и ты, конфетка. А я все звоню, звоню. Мне нужно сообщить кое-что вам обеим.

Это меня удивляет, и я придерживаю собственные ошеломительные новости.

– Мы с Джимом женимся.

Я смеюсь.

– Как это, мама?

– Ну, я и сама пыталась понять, как так вышло, и мне кое-что пришло в голову. Помнишь, я говорила тебе о временной шкале? Что нужно составить хронологию событий, чтобы распутать дело, – спрашивает мама.

– Да.

– Моя идея проистекает отсюда. Да, люди плохо поступают по отношению друг к другу. И мы помним причиненные нам обиды, боль, но только по той причине, что это из ряда вон выходящие события. На временной шкале есть деления, которые не встраиваются в общую картину, а все потому, что остальная шкала, которая, собственно, представляет собой нашу жизнь, состоит из доброты. Доброта – нормальное состояние, настолько нормальное, что мы его даже не замечаем.

Я улыбаюсь.

– Мама, – говорю я. – Ты можешь приехать в Шотландию?

– Думала, ты никогда не спросишь.

Мы с Эгги прогуливаем в загоне Галлу, пока Дункан готовит ужин с дочерью, висящей на перевязи у него на груди. Обе смотрим в небо, чтобы снова увидеть северное сияние, но сегодня оно нас не балует. Там только звезды и луна.

Через некоторое время я осторожно говорю, нарушая тишину:

– Я видела отца, когда была в лесу.

Эгги разглядывает мое лицо.

– И как он?

Я улыбаюсь.

– Как обычно.

– Лес все еще зовет тебя, да?

– Неизменно. – Но мой взгляд падает на теплый Голубой коттедж и то, что он хранит. – Правда, сейчас уже не так громко.

– Думаю, я в конце концов поняла, – с улыбкой произносит Эгги. – Тебе от него никуда не деться. Мы обе принадлежим ему.

* * *

Ты просыпаешься рано. За окном густой туман. Лошадь ждет тебя, как всегда. Ты ведешь ее к холмам.

Ты здорова, заботишься о нашей маленькой семье – даже о Дункане, хотя между вами существует натянутость и чувствуется безысходность. Ты забрала у него ценный дар, и он знает, что ты была больна, но все же. Жизнь странная штука, и мы стараемся изо всех сил. Он умеет прощать, он научился этому еще в юности. Ты счастлива, я знаю это. Сейчас у нас есть цель, и Гаса мы отпустили. Тогда почему?

Ты идешь вдоль горного хребта смотреть на золотой рассвет. Галла храпит, ее теплое дыхание щекочет тебе ладонь. Здесь красиво; необъятная ширь. У ног твоих лежит пробуждающийся мир, и ты свободна.

Может быть, это вина за совершенное насилие мучает тебя, и ты не в силах переступить через нее.

Может быть, ты боишься встать между нами или просто хочешь освободить пространство для перемен к лучшему. Или потому, что боль не уходит и не уйдет никогда, даже в этой новой жизни.

Может быть, это потому, что ты наконец уверена: я буду счастлива и без тебя.

Я точно не знаю почему. Но однажды утром я просыпаюсь и обнаруживаю, что ты ушла.

На столе ты оставила записку.

Написано просто: «Ушла домой. Ц.».

И ты взяла с собой Галлу.

Я оставляю малышку с Дунканом и отправляюсь на поиски. Пока возможно, иду по следам, но потом они исчезают. Хриплым от горя голосом я выкрикиваю твое имя, но такое со мной уже бывало, и я знаю, что это конец. Ты ушла так же, как отец. Словно животное, удалилась в дикие дебри, чтобы умереть.

А может быть, чтобы жить.

Эпилог

В прошлом месяце холодной ночью самка Пепел, вожак стаи Абернети, легла спать и не проснулась. Ее семья лежала вокруг нее, согревая ее, пока она умирала. Ей было девять лет. Она первая собрала стаю в этом новом краю, первая принесла приплод и защищала его, в одиночку противостояла всевозможным угрозам. Она провела сородичей по этой земле и научила их выживать. После смерти Номера Девять она больше не спаривалась. Она родила здесь только один раз, но все волчата из помета оказались сильными и смелыми, и из жизни она ушла самым тихим образом из всех, что суждены волкам.

У стаи Абернети теперь новый вожак. Это самка, такая же белая, какой была и ее мать. Она меньше и даже, как это ни удивительно, сильнее. Я люблю ее всеми фибрами души, и, вероятно, в какой-то другой, глубинной жизни, в более красивом, живущем по иным законам мире она отвечает мне взаимностью. Однажды она спасла нас. И невозможно усомниться, что у волков есть тайна.

Прошлой зимой я выходила в лес с дротиками, заправленными транквилизатором, и сняла все радиоошейники, чтобы волки стали по-настоящему свободными.

Сейчас весна, и холмы меняют цвет. Олени мигрируют. Растения снова начинают зеленеть. Волки вернулись домой. И каким-то чудом, а может, в силу естественного порядка вещей люди стали привыкать к ним. После смерти Номера Десять несчастных случаев больше не было, на Хайленд снизошло спокойствие, и когда я вижу местных жителей, которые терпеливо наблюдают в бинокли, чтобы увидеть хищника, то подозреваю, что волки находят дорогу в сердца шотландцев.

Дочь крутится в перевязи у меня на спине. Она бы предпочла топать ножками, но я хочу добраться до гребня холма, а уже потом поставить ее на землю изучать местные красоты. Серое небо готово разразиться дождем, но здесь, на севере, такая погода стоит чаще всего. Благодаря этому все пышно растет и процветает.

Мы доходим до опытной делянки на склоне холма, куда меня впервые привели несколько лет назад, куда я прихожу снова и снова, надеясь увидеть новую поросль. Я вынимаю девочку из перевязи, чтобы она могла свободно побегать по вересковой пустоши. Дочь счастливо смеется, словно влюблена в природу так же, как когда-то была влюблена я сама. Она родилась здесь и крепко связана с этой землей. Даже если мы уедем – есть ведь и другие леса, которые нужно спасать, другие волки, которых нужно возвращать домой, трепещущий великан зовет, – часть ее души навсегда останется в этих краях.

– Иди-ка посмотри, – говорю я, и малышка радостно бежит, проводя ручкой по бодрым свежим росткам, которых мы так ждали. – Ива и ольха, – объясняю я. Потом я показываю дочери, как прижаться ухом к земле. – Прислушайся, – шепчу я. – Слышишь их?