Текст книги "Сезон дождей и розовая ванна"

Автор книги: Сэйте Мацумото

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Полежав немного, Гисукэ принялся крутиться в воде, как это делала Кацуко: на спину, на один бок, на другой, на живот, очень полезно, улучшает кровообращение…

При каждом повороте ему казалось, что вот-вот раздастся её голос, и он продолжал вертеться уже не с оздоровительными целями, а как бы пытаясь вызвать прекрасный образ. Если бы сюда случайно заглянула жена или прислуга, они бы наверняка подумали, что хозяин дома тронулся умом.

И вдруг в один миг всё перевернулось, всё провалилось в тартарары. Из Асия пришла телеграмма от Мицухико Сугимото. «СВОЮ КАНДИДАТУРУ СНИМАЮ РЕШЕНИЕ БЕСПОВОРОТНО ПРОСТИТЕ».

Снимает кандидатуру… значит, не будет мэром… и решил это бесповоротно… До Гисукэ с трудом доходил смысл телеграммы. А когда дошёл, всё поплыло перед глазами, фусума дрогнули, потолок перекосился.

Немного опомнившись, он бросился звонить в Асия. Трубку взял кто-то из членов семьи и сказал, что Сугимото-сан сегодня утром уехал, куда и когда вернётся – неизвестно… Старик сбежал…

Сбежал?.. Да нет, конечно, никуда он не уехал, просто не хочет подходить к телефону. Что же случилось? Почему вдруг такой категорический отказ после такого радостного согласия?.. Гисукэ заметался по комнате. Надо срочно ехать в Асия. Настоять, чтобы Сугимото его принял. Уговорить, уломать, пристыдить, упасть на колени…

Отказ Сугимото баллотироваться был для Гисукэ настоящей катастрофой. Три дня назад вышел специальный номер "Минчи", посвящённый кандидату на пост мэра Мицухико Сугимото. Реакция горожан превзошла все ожидания – в Мизуо ликовали. И вдруг такое! Авторитет газеты упадёт ниже нуля.

Но этим дело не ограничится. Никто не станет разбираться, Гисукэ Канэзаки обвинят в ложной информации. Из бойца, одинокого волка, сражавшегося с целой собачьей сворой, он превратится в дурака, вруна, пустозвона. Станет предметом насмешек всего города.

Но самым нестерпимым будет торжество Мияямы. А он-то ещё собирался подрезать крылья этому зарвавшемуся честолюбцу! Его сторонники будут смеяться, рассказывая на каждом углу, как Канэзаки сел в лужу. Гисукэ представил себе лицо Мияямы: от смеха глаза за стёклами очков превратились в щёлочки, а рот-бантик растянулся. Его передёрнуло.

Сидя в ночном поезде, Гисукэ думал об одном: что же произошло? Неужели отказ Сугимото – результат махинаций Мияямы?! Скорее всего, этот прохвост помчался к старику, начал плакаться, прикидываться этаким несчастненьким, невезучим… А ведь какую радость изобразил, узнав, что Сугимото согласен баллотироваться! Как хорошо, мол, как нам повезло, сейчас же приступлю к подготовке предвыборной кампании, так буду занят, что в ближайшее время и вырваться не смогу, чтобы лично поздравить старика… Вот и приступил… К чему только?..

Ладно, с Мияямой всё более или менее ясно: пустил в ход всю свою пакостную хитрость, чтобы воздействовать на старика. Но Сугимото?! Он-то как мог поддаться на уговоры? Как бы хорошо он к Мияяме ни относился, как бы ни покровительствовал ему в прошлом, но человек он отнюдь не бесхарактерный, чтобы пойти у кого-то на поводу. Наоборот, Сугимото всегда славился своей настойчивостью, упорством, умением довести начатое до конца. Или это уже нечто старческое, если не маразм, то вялость, равнодушие, что ли? В таком случае, пожалуй, можно будет на него воздействовать, уговорить вернуться на прежние позиции. Мол, не по-мужски это – нарушать данное слово… Сейчас у Гисукэ было совершенно другое состояние, чем во время первой поездки в Асия. Тогда надежда превалировала над решимостью нажать на старика, а ныне надежды поубавилось, но решимость ринуться в атаку возросла или, вернее, достигла своего предела. И всё равно дурное предчувствие не покидало его. В поезде он не сомкнул глаз.

В Кобе Гисукэ прибыл в шесть утра, ещё только светало. Привокзальная столовая в такую рань была закрыта, и он, даже не выпив чаю, помчался на такси в Асия. Доехал быстро, гораздо быстрее обычного – часы пик ещё не начались.

Нарушая все приличия, Гисукэ вторгся в утренний сон семьи Сугимото. И это ему помогло. Когда он уже собрался заявить, что готов ждать возвращения хозяина хоть целую неделю у порога их дома, старик сам вышел к нему.

Поначалу Гисукэ говорил спокойно, просил одуматься, но Сугимото не соглашался, ссылаясь на какие-то особые соображения. Был он явно смущён. Низко склонив белоснежную голову, пробормотал: "Я очень виноват перед тобой!", но причин отказа так и не объяснил. Гисукэ протянул ему специальный выпуск газеты "Минчи" – как же так, ведь всему городу уже известно, что Сугимото-сан дал согласие баллотироваться, граждане встретили это сообщение с искренней радостью… На лице старика появилось мучительное выражение, однако он сказал, что его решение твёрдо.

Тогда Гисукэ ринулся напролом:

– Что произошло? Мияяма виноват?

– Да нет…

– Наверное, был у вас, умолял отказаться в его пользу, помочь ему по-настоящему стать на ноги?

– Нет. Мияяма не приезжал и даже по телефону не звонил. Я говорю правду…

– Тогда я вообще ничего не понимаю! Что с вами случилось? Неужели ваше обещание пустой звук?.. Какие у вас особые соображения?.. Да поймите же меня, пока я не узнаю истинной причины, я просто не могу, не имею права вернуться в Мизуо! Я ведь далеко не мальчишка, у меня есть чувство собственного достоинства, обязательства перед гражданами, наконец!..

Сугимото вновь забормотал нечто невразумительное: с одной стороны, мол, он не уверен в своём здоровье, с другой – недостаточно знаком с методами управления, основанными на принципе провинциальной самостоятельности… Потом запнулся, поняв, что противоречит собственным прежним утверждениям… И наконец, оказавшись в тупике, сказал: Вчера был у меня один человек… Из Мизуо. Зовут его Киндзи Коянаги… Так вот, он попросил меня отступиться, потому что вопрос о будущем мэре уже решён – им будет Мияяма… Ещё он сказал, что, если я буду настаивать на своём и вопреки его совету выставлю свою кандидатуру, он будет вынужден мне противодействовать, ибо "Врата дракона" поддерживают Мияяму… Оябун Коянаги сам не прибегает к насилию и другим запрещает, однако не может поручиться за молодых парней из "Врат дракона" – за всеми уследить невозможно, да и непослушные среди них есть… Говорил он очень учтиво, но голос его звучал жёстко, и глаза были, как ножи… Я, конечно, уже старый, но мне не хочется, чтобы меня зарезали или сбили машиной… Умереть в собственной постели куда приятнее…

17

Киндзи Коянаги суждено было появиться ещё раз.

Потерпев фиаско в Асия, Гисукэ Канэзаки бросился к Кейсукэ Огаве, – и история повторилась.

Кейсукэ Огава родом был не из Мизуо, а с севера провинции. В недавнем прошлом депутат верхней палаты парламента, сейчас он оказался не у дел. Закат его политической карьеры начался тогда, когда он из палаты представителей перешёл в верхнюю палату. Всем было ясно, что он не пройдёт, если на предстоящих парламентских выборах вновь выдвинет свою кандидатуру. Конечно, у него оставалась партийная работа. Являясь одним из старейших членов "Кэнъю", Огава в настоящее время занимал почётный пост советника провинциального комитета. Но этот человек, всю жизнь находившийся в гуще политических событий и сейчас ещё полный энергии, мечтал расцвести последним цветом и с радостью принял предложение Канэзаки.

Как и в предыдущем случае, Синдзиро Мияяма не мог возражать в открытую против выдвижения его кандидатуры на пост мэра Мизуо. В те времена, когда Огава был на взлёте, Мияяма, "первоклашка" в политике, естественно, сумел к нему приблизиться и заручиться его покровительством.

– Обидно, что такой замечательный человек, как Огава-сан, сейчас не у дел… Хорошо бы его упросить послужить нашему городу в качестве мэра. Это было бы прекрасным венцом его политической карьеры. И со стороны граждан это не акт вежливости по отношению к старейшему из старших наших коллег, а долг благодарности человеку, всю свою жизнь посвятившему служению народу…

С такими речами Гисукэ обходил людей. Говоря о "служении народу", он как бы действовал в соответствии с принципами своей газеты, но на самом деле кривил душой, ибо Огава всю жизнь служил не народу, а правящему большинству партии "Кэнъю". Но бывают такие ситуации, когда приходится поступиться принципами.

Первым принял идею Гисукэ председатель провинциального комитета "Кэнъю", сказав, что надо поддержать честь одного из старейших членов партии. Председатель был депутатом парламента, постоянно жил в Токио и плохо разбирался в местных делах, во всём полагаясь на своего заместителя Тадокоро и прочих видных партийных деятелей провинции. Короче говоря, Тадокоро деваться было некуда, и он тоже высказался за кандидатуру Огавы.

На сей раз Гисукэ действовал официально, однако, наученный горьким опытом в случае с Сугимото, не стал давать в "Минчи" статьи о выдвижении кандидатуры Огавы на пост мэра Мизуо. Решил подождать и, лишь уверившись в успехе на все сто процентов, дать развёрнутый материал о новом кандидате. Меж тем другие газеты время от времени помещали соответствующие сообщения.

– Господин директор, все газеты уже пишут о новом кандидате. Может быть, и нам следует дать редакционную статью?! – спросил однажды Гэнзо Дои.

– Не торопись. Когда будет окончательное решение, тогда и дадим материал. А пока что готовь черновые варианты и, так сказать, держи порох сухим.

– Хорошо…

Казалось, Гэнзо не очень доволен. Впрочем, угадать по выражению лица, доволен он или нет, было почти невозможно. Если учесть, что Гэнзо никогда по-настоящему не улыбался, никогда откровенно не выказывал радости, могло сложиться впечатление, что недовольство – его обычное состояние. Однако и печаль на его лице не отражалась. Так что пойди разберись, что у него на душе…

Гисукэ, привыкший всё заранее взвешивать и анализировать, отверг предложение своего медленно соображавшего помощника. Его не переставал точить червячок сомнения. Дорога, казавшаяся прямой, могла оказаться тупиком.

Случилось же такое с Сугимото. Всё шло как по маслу, и вдруг появился Киндзи Коянаги. Когда Гисукэ тем утром услышал об этом из уст старика он был просто раздавлен.

Мицухико Сугимото хотел умереть в собственной постели… Всё правильно: любой человек – и молодой, и старый – боится насильственной смерти. А где появляется Киндзи Коянаги – там пахнет насилием. Нет, сам он вряд ли пойдёт убивать, разве что в исключительных случаях. Но за его спиной стоит около сотни парней, которым убить – что плюнуть. Коянаги вежливо сказал: "Уследить за всеми невозможно". Вот эта самая вежливость внушает настоящий ужас. Гисукэ вспомнил как в кабаре "Краун" Коянаги предложил ему пощупать его бицепсы. Подошёл к столику, улыбался, говорил негромко, манеры – хоть в императорский дворец его. Низкорослый, широкий, как шкаф, с квадратной челюстью и пронзительными глазами на смуглом лице, он подавлял своей силой, и, прекрасно понимая это, мог позволить себе роскошь быть безупречно вежливым. Зачем угрожать, зачем напоминать собеседнику, что его надо бояться? Лучше милостиво разрешить прикоснуться к стальным бицепсам… Естественно, что Сугимото испугался.

Нетрудно догадаться, кто подослал Коянаги к старику: Синдзиро Мияяма, разумеется. Оябуну нет никакого дела до того, кто будет в городе мэром. У него в жизни только один интерес – деньги. Мияяме пришлось как следует раскошелиться, за какую-нибудь мелочёвку Коянаги работать не станет.

Не совсем понятно только, почему этот бандит пошёл на сделку с Мияямой. Их штабы – в двух конкурирующих кабаре. Киндзи Коянаги обосновался в "Крауне", по слухам, живёт с его хозяйкой и без ограничений пользуется её деньгами. А Синдзиро Мияяма свой человек в "Куинби", главном? конкуренте "Крауна", и самая красивая хостес – его любовница. В смысле денег всё иначе: они текут не в карман Мияямы, а из его кармана. Вот и странно, что Коянаги вступил в сговор со спонсором конкурирующей заведения. Впрочем, в данном случае деньги Мияямы потекли к нему, а на все прочие соображения Коянаги плевать.

Но, как бы ни был уверен Гисукэ в своей правоте, предъявить обвинение Мияяме он не может: доказательств никаких. Мияяма скользок как уж, не ухватишь. И беспримерно подл. Ведь и среди подлецов не каждый подошлёт наёмного убийцу к своему благодетелю.

Самолюбие Гисукэ было уязвлено до последней степени. Он стал просто одержимым в своей ненависти к Мияяме. В буквальном смысле потерял аппетит и сон, думая об одном и том же: как разбить вдребезги честолюбивые замыслы Мияямы. И наконец додумался – Кейсукэ Огава!

Казалось, всё складывается удачно, даже удачнее, чем в прошлый раз. Ведь сам председатель провинциального комитета заинтересовался предложением Гисукэ и поддержал кандидатуру Огавы. "Настоятель" не мог перечить начальству и с елейной улыбкой заявил, что он в восторге и прочее, и прочее.

Следовательно, Мияяме ничего не остаётся, как ретироваться, – Тадокоро при всём желании не рискнёт играть ему на руку.

И всё же оставалось опасение, что Мияяма вновь использует Киндзи Коянаги. Возможность вполне реальная. Гисукэ, пустив в ход всё своё красноречие, умолял Огаву твёрдо стоять на своих позициях, пресекать любые попытки оказать на него давление и не бояться угроз, если таковые последуют. О Коянаги он не сказал ни слова; зачем заранее пугать человека?

Огава, естественно не понимавший, что ему может грозить, очень веско заявил, что ни в коем случае не будет отказываться от принятого решения.

Кейсукэ Огава отказался выставить свою кандидатуру на пост мэра города Мизуо. Всё шло по тому же сценарию, что и с Мицухико Сугимото.

После телефонного звонка Гисукэ помчался в городок на севере провинции, где жил Огава. Хозяина не оказалось дома, он занимался спортом. Гисукэ нашёл его на поле для гольфа.

– Я очень виноват перед тобой, – сказал Огава, – но вся моя семья встала на дыбы. Боятся за моё здоровье, дело, мол, хлопотное, и вообще – мало ли что… В молодости я умел настаивать на своём, и семья была мне не указчик. А в старости с домашними приходится считаться, когда человек уже далеко не молод, чада и домочадцы становятся смыслом его жизни… Так что пойми меня правильно и прости.

В конце концов, не выдержав натиска Гисукэ, он произнёс ту самую фразу:

– Ко мне приходил Киндзи Коянаги…

Они сидели в спортивном домике гольф-клуба. За окном, описав дугу над зелёным полем, пролетел белый шарик, миновал лунку и упал в черневший на краю площадки кустарник. Надежда Гисукэ, как этот шарик, сошла с трассы и рухнула в никуда.

Гисукэ казалось, что он слышит оглушительный хохот Синдзиро Мияямы. Из красного тумана, застилавшего глаза выплыло благообразное лицо "настоятеля", подразнило елейной улыбкой и растаяло.

Ну что он мог поделать?! Мияяму к ответу не призовёшь – ведь никаких доказательств нет. Этот подонок ещё обвинит его в клевете, в оскорблении личности. Про Тадокоро и говорить нечего – умоет руки и всё… Пойти к Киндзи Коянаги? Но Гисукэ, как и другим, было страшно. В лучшей случае скажет: "Да, был. Хотел поздравить этого уважаемого человека с наступлением весеннего сезона… А что, сенсей вам это не нравится?.. " Голос его прозвучит вежливо, губы тронет лёгкая улыбка, а глаза будут, как два ножа… Насилие вещь страшная. Его нужно изгнать, исключить из жизни. Да. да, необходимо кричать об этом на всех перекрёстках, бить в набат, но… Но сейчас, сегодня, ничего не сделаешь. Ничего!.. Это заложено в самом характере автономного провинциального самоуправления. Предположим, газета "Минчи" начнёт соответствующую кампанию. И что же? Вряд ли горожане придут в восторг: все боятся якудза. И они не замедлят отреагировать. Парни из "Врат дракона" могут ворваться в редакцию, избить служащих, а то и учинить настоящий погром. Ведь надзор полиции – одна видимость.

Возвращаясь от Огавы, Гисукэ не поехал в Мизуо, а сошёл с поезда в Кумотори. На то были две причины. Во-первых, он хотел незамедлительно повидаться с Ёситоси Тадокоро. Разговор, конечно, будет не прямой; хитроумный "настоятель" ничего конкретного не скажет, Мияяму не выдаст, но порой случайно обронённое слово может поведать о многом.

Страстно желая, чтобы Тадокоро как-нибудь проговорился, Гисукэ понимал, что этого не случится. А если бы и спуталось, никакой конкретной пользы всё равно не принесло. Надежды больше не осталось, оба пробных шарика чужой рукой были сбиты с трассы. И всё-таки Гисукэ хотел поговорить с Тадокоро. Быть может, лишь для того, чтобы – ещё раз ковырнув рану – понять, как ему больно.

Когда больно, надо чтобы кто-нибудь приласкал, утешил. В этом и крылась вторая причина, почему он не поехал прямо домой, в Мизуо. После визита к Тадокоро Гисукэ отправится на горячие источники в Намицу. Женская ласка – вот что ему сейчас нужно. Так уж мужчина устроен – потерпев поражение в делах, он ищет утешения у женщины. Любовь – великий целитель. Погрузиться в женское тело, как в омут, чтобы на некоторое время забыть обо всём на свете. Единственное, что его тревожило, – вернулась ли Кацуко из Токио. Впрочем, месяц уже почти прошёл, и Гисукэ надеялся, что она дома. Приехав в Кумотори, он сразу позвонил ей из привокзального переговорного пункта.

Зазвучали длинные – такие равнодушные! – гудки. Гисукэ долго держал трубку, крепко прижав её к уху. Ответа не было. Значит, она ещё не вернулась из Токио… Положив трубку, он всё не уходил из будки. Ему казалось, что Кацуко подошла к телефону в тот момент, когда он дал отбой.

А может быть, она отправилась в магазин за покупками? Уже вечереет, Кацуко, наверное, скоро вернётся. Надо позвонить ещё раз после визита к Тадокоро. К этому времени она наверняка уже будет дома. Он полностью уверил себя, что так и есть на самом деле, и, взяв такси, помчался в особняк Тадокоро.

"Настоятеля" дома не оказалось. Открывшая дверь прислуга сказала, что он уехал в Киото. Гисукэ понял, что она говорит правду. Ведь в тех случаях, когда кого-то не хотят принять, прислуга просит визитёра подождать, уходит в комнаты и возвращается с сообщением, что хозяина, оказывается, нет дома. Как бы то ни было, Гисукэ сдался. Не стал просить разрешения остаться тут до возвращения хозяина. Действительно, что даст ему разговор с Тадокоро? Очередную ложь? Так не лучше ли поскорее покинуть этот дом и мчаться к Кацуко?.. Предвкушение долгожданной встречи с женщиной вытеснило все другие мысли.

Гисукэ не стал перезванивать и прямо поехал в Намицу. Ему казалось, что, если он окажется перед заветной дверью, она обязательно откроется и Кацуко возникнет на пороге. В противном случае это было бы со стороны судьбы чересчур жестоко.

Красный мостик остался позади. Гисукэ попросил таксиста остановиться не доезжая бара. Подкатить к самому входу ему почему-то было неловко.

С началом мая на горячих источниках открылся курортный сезон. Отдыхающих стало больше. В мягких сиреневых сумерках яркими пятнами возникали гостиничные халаты – по аллеям лениво фланировали парочки.

Когда Гисукэ открыл дверь бара, оттуда как раз выходила женщина. Оба притормозили, чтобы не столкнуться лбами.

– О-о!

– Вы?!

Женщина оказалась той самой мужеподобной горничной из гостиницы "Коё-со". Загородив вход широкими плечами, она остановилась на пороге, как вкопанная, и с явным изумлением уставилась на Гисукэ.

Наконец горничная заулыбалась.

– Сколько лет, сколько зим, господин! Вот уж неожиданность-то!

– Да, давненько не виделись…

Эта женщина была обыкновенной сводней, но Гисукэ про себя называл её "свахой", и сейчас даже обрадовался встрече: ведь если бы не она, Кацуко не появилась бы в его жизни. И всё же у него появилось лёгкое чувство неловкости. Горничная только что отвела в "женский замок" клиента он шёл туда же, и "сваха" прекрасно понимала зачем.

– Господин… – Горничная чуть ли не вплотную придвинулась к Гисукэ: – Вы идёте к Кацуко-сан?

– Н-да, вроде собираюсь…

– Кацуко-сан нет.

– Нет, говоришь?.. Значит, ещё не вернулась из Токио.

Гисукэ специально упомянул про Токио, чтобы показать свою осведомлённость. Постарался изобразить улыбку и пусть она не думает, что он так уж разочарован. Горничная не сводила с него глаз и наконец сказала:

Господин, Кацуко-сан вообще больше здесь нет.

– Как это – нет? К-куда же она девалась? – Гисукэ вздрогнул, словно его больно хлестнули по лицу.

– Понимаете, она ведь на Кюсю переехала… Уехала, значит, и вам ничего не сказала?..

– На Кюсю?!

– Ну да… У неё ведь возлюбленный есть… Из тех краёв родом. Ну, приехал он и забрал её с собой на Кюсю… Haсовсем вроде бы…

– Когда же это?

– Недели три назад, или чуть больше.

Понятно – именно тогда, когда ему сказали, что Кацуко уехала в Токио. Гисукэ как огнём обожгло.

– Я ведь догадывалась, господин, что вы у неё часто бываете.

– М-м…

– Чего уж теперь скрывать – знала я, всё знала. Кацуко-сан сама мне рассказывала. Я-то радовалась: не зря, мол, вас познакомила… Заботились вы о ней, ничего не жалели, а она – надо же! – какая неблагодарная оказалась… Бессовестная!

Гисукэ словно прирос к месту, даже шевельнуться не мог.

– Пойдёмте к нам в гостиницу, господин! Ночевать-то вам где-то надо. Пойдёмте, я вам всё расскажу.

Притворяться было бесполезно, горничная понимала, в каком он состоянии. Уехать домой?.. Гисукэ всё стало безразлично, и он, как бычок на привязи, поплёлся за ней в "Коё-со".

На этот раз ему дали довольно приличный одноместный номер. Мужеподобная горничная, не допуская другую прислугу; сама обслуживала Гисукэ как личного гостя. Он совсем приуныл и, как ни старался ободриться, ничего у него не получалось. Горничная по-бабьи жалела его, старалась во всём угодить и посчитала своим долгом рассказать всю правду про неблагодарную Кацуко.

Кацуко, оказывается, была из настоящих профессионалок. По рекомендации гостиничных горничных и водителей такси принимала клиентов. Познакомившись с Гисукэ, она отнюдь не собиралась стать его "персональной партнёршей", однако постаралась внушить ему эту мысль. Ввести его в заблуждение не составляло труда. Накануне приезда Гисукэ всегда звонил ей по телефону, и Кацуко в этот день отказывала другим клиентам. А делала она это лишь потому, что Гисукэ давал ей достаточно много денег. Точно так же Кацуко поступала и до него, с более или менее постоянными клиентами, достаточно хорошо оплачивавшими её услуги.

Был у неё и возлюбленный, тот самый, с которым она уехала на Кюсю. Молодой парень, ранее работавший барменом, а в последнее время живший на деньги Кацуко. Она давно мечтала завести свой собственный небольшой бар, и вот наконец вместе с любовником удрала на Кюсю, чтобы открыть заведение подальше от тех мест, где её знали в определённом качестве. Из слов горничной Гисукэ понял, что осуществлению мечты Кацуко в основном помогли его деньги.

– Я ведь, господин, когда познакомила вас с Кацуко-сан, считала вас разовым клиентом… Ну а потом узнала, что вы к ней часто приезжаете и тратите большие деньги. И – хотите верьте, хотите нет – почувствовала себя виноватой. Если бы вы хоть раз остановились в нашей гостинице, я бы открыла вам глаза, из каких женщин Кацуко-сан. Но вы в "Коё-со" не заходили, и у меня не было случая поговорить с вами.

Горничная была права. Гисукэ действительно ни разу не останавливался в "Коё-со" и других гостиницах Намицу. Если не заставал Кацуко дома, что, кстати, случалось чрезвычайно редко, сейчас же возвращался домой в Мизуо.

– Так уж я переживала, что даже подумывала написать вам письмо… Да навредить боялась. Попади такое письмо в руки вашей супруги, скандал ведь был бы, большие вам неприятности. Вот и не написала…

– Написать письмо? Мне домой? – Гисукэ изумлённо уставился на горничную. Ведь тогда осенью, остановившись в "Коё-со", он в книге приезжих написал вымышленную фамилию. – Послушай, откуда ты могла узнать мою фамилию и адрес?

Горничная хитровато улыбнулась:

– Господин, вы же депутат городского собрания Мизуо?

Гисукэ только рот разинул.

Я это узнала от одного клиента, который у нас останавливался. Из Мизуо приехал. С женщиной…