Текст книги "Наркодрянь"

Автор книги: Сергей Михайлов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 22 страниц)

– Конечно, – заверил его Картавый и принялся перечислять. – Мужчина или женщина, сколько лет, когда написано письмо, антигены гемической жидкости – все это можно узнать по слюне. Это, по-твоему, не важно?

– Вот никогда бы не подумал, – искренне изумился Картрайт. – А еще что-нибудь раскопал?

– Будет и еще, – многозначительно пообещал Картавый. – Ну что, даешь машину?

– Валяй.

Из лаборатории профессора Рогана Картавый возвращался спустя полчаса, с исчерпывающей информацией. По дороге Картавый еще разок обмозговал положение.

Выходило так, словно он добровольно уселся на бочку с порохом, когда не доложил о своих подозрениях Картрайту и патрону. Но, похоже, порох уже изрядно отсырел. Время ушло не только сейчас, а и тогда, когда письмо только попало на экспертизу. Теперь хозяину, всемогущему "кэмпо" – конец, это совершенно ясно.

Но вот что странно: люди, которые подстроили Манзини каверзу, прекрасно были осведомлены об одной очень важной привычке. Жизненно важной, как оказалось. А ведь о ней знали немногие в самом близком окружении шефа. Выходит, в свите Манзини предатель. Кто он? Вопрос номер один. Под чью дудку пляшет? Тут возможны варианты...

Нет! Он правильно поступил, скрыв от Картрайта и "отца" свои подозрения. Теперь у него на руках козырная карта. Правда, неверный ход может стоить жизни, но он-то всегда был незаурядным игроком.

Картавый понял, что "кэмпо" успел получить тихую смерть, как только "Кадиллак" подъехал к крепости Манзини. Ворота настежь... перепуганный насмерть привратник... нигде ни одной машины. Дом, еще несколько часов назад набитый людьми, теперь напоминал брошенный муравейник.

Годы унижений и борьбы сделали Картавого хорошим актером. Он пулей вылетел из машины, схватил обалделого привратника за шиворот и яростно взревел:

– Где "отец"?

– В кли... кли... клинике Рас... рас... Раскина, – проклацал тот зубами.

– Недоглядели! Скоты! А... – На губах его запузырилась кровавая пена.

Картавый дико взвыл и ринулся обратно к машине. Выдернув перепуганного водителя из-за руля, он прыгнул на его место, и "Кадиллак" помчался, ревя стопятидесятисильным двигателем.

Он разбрасывал в стороны встречные автомобили, спихивал на обочину попутные, истошно выл сиреной и игнорировал красный свет светофоров.

Через десять минут Картавый был уже в клинике, размеренный быт которой в тот день нарушился самым варварским образом.

В чистых светлых коридорах топтались угрюмые боевики с автоматами. Ухоженный газон перед зданием превратился в автостоянку. Десятка два полицейских автомобилей окружили клинику кольцом.

Внутри этого "официального" кордона вторым кольцом расположились машины телохранителей Манзини, Полисмены поигрывали дубинками и угрюмо косились на небритых парней, пиджаки которых зловеще топорщились. В переулке дежурили три пожарных грузовика – на всякий случай. В довершение картины над крышей завис полицейский вертолет.

Картавый с трудом пробился сквозь кордоны.

В здание его не пустили. Пришлось затребовать Грога – начальника личной охраны шефа.

Гроги спустился не сразу и выглядел потерянно. О горе, постигшем "семью", Картавый знал, пожалуй, лучше Гроги, но интерес к подробностям проявил повышенный – не дай Бог тот заподозрит что-нибудь.

Узнав, что "отец" совсем плох, Картавый рванул на груди рубаху и впал в прострацию. Его даже пришлось уложить на диван в прихожей и впрыснуть транквилизатор. Заодно укололся и Гроги, искренне преданный "отцу". Потому-то окончательно расстроился при виде "неподдельной" скорби Картавого.

Минут через десять Картавый успокоился и робко осведомился, нельзя ли повидать "отца"?

Получив отрицательный ответ, он отправился на поиски Картрайта и нашел его в комнате с табличкой: "Дежурный реаниматолог".

Картрайт беседовал с кем-то по телефону, а в комнате, кроме него, находился телохранитель.

– Исчезни на минутку, – коротко приказал телохранителю Картавый, тот взглянул на Фила – можно, мол? – и, получив подтверждение, послушно исчез за дверью.

Картавый плотно притворил дверь, огляделся по сторонам и, убедившись, что в комнате никого, кроме него и Картрайта, не осталось, устало опустился в кресло.

Фил Картрайт настороженно наблюдал за действиями Картавого, но вопросы задавать не торопился. Наконец не выдержал:

– С чем пришел?

– Что, "отец" совсем плох? – ответил Картавый вопросом на вопрос.

– Безнадежен, – уныло махнул рукой Фил, – дышит за него аппарат, и вообще... тянет только на препаратах.

– А что толкуют эскулапы? – верный привычке Картавый упорно избегал употребления буквы "р".

– В каком смысле?

– Ну... отчего "отец" скопытился?

– А... по-видимому, кровоизлияние в мозг.

– По-видимому?

Фил пристально уставился на Картавого, и по сатанинскому блеску в его глазах Картавый понял – Картрайт знает, а может, и...

– Шефа отравили, – прямо резанул Картавый, раскатив проклятую "р". – Но знают об этом только я, ты – и тот, кто это сделал.

– Письмо имеет к этому отношение?

Картавый угрюмо кивнул.

– Что ты намерен предпринять?

– Я? – усмехнулся Картавый. – Ну... я думаю, что "отца" должен заменить достойный человек. Я помогу такому достойному.

Фил нервно прошелся по комнате из угла в угол, а потом внезапно остановился прямо против Картавого:

– Ты намекаешь на Томазо? Да? По правилам ведь именно он должен занять место "отца".

– Почему именно на Томазо? – неопределенно пробормотал Картавый, глядя куда-то в сторону. – Есть не менее достойные люди.

– Например?

– Ну... некто по имени Фил, я полагаю, мог бы, – и он резко повернул голову и глянул Картрайту прямо в глаза.

Картрайт спокойно выдержал его взгляд, но затем кривая ухмылка поползла по его полному холеному лицу, и, как бы оправдываясь, он тихо процедил сквозь зубы:

– Я ведь не итальянец.

– А это сейчас, по-моему, не главное, – поторопился успокоить его Картавый. – "Семья" у тебя в полном подчинении, тебя уважают, ты силен, а Томазо... Думаю, нам помогут поставить его на место. Так?

– Кто поможет? – прищурился Картрайт.

– Те, кто хочет, чтобы ты занял его место, – дипломатично уклонился от прямого ответа Картавый.

– Значит, ты, как я понял, на моей стороне?

– Можешь на меня положиться.

5

Манзини скромно, как и полагается покойнику его возраста, возлежал в маленьком гробу. Он, казалось, совсем усох и сморщился, зато такого выражения умиротворенности при жизни дона Пьетро никто не наблюдал на его лице.

Траурная месса близилась к концу. Приближался последний акт трагифарса – акт прощания с покойным, и по мере его приближения в среде приближенных и родственников росло смятение и тревога. Причина нервозности заключалась в том, что главный преемник Манзини, Роберто Томазо, глава мощного североамериканского клана, до сих пор не осчастливил траурные торжества своим присутствием. Причину странной задержки знали только двое присутствующих – Фил Картрайт и Картавый, но многие о ней догадывались.

Последний аккорд мессы прозвучал под сводами, и наступила леденящая душу тишина. Ни звука... ни шепота... лишь слабый треск свечей.

Картрайт наконец встрепенулся и обвел костел недоумевающим взглядом. Увы! Его взор так и не обнаружил нигде Роберто Томазо. Картрайт вздохнул сокрушенно и решительно шагнул к гробу. Опустился перед ним на колени, сложил молитвенно руки и уткнулся лбом в полированную, красного дерева, стенку последнего ложа Манзини. Так он долго стоял. Очень долго. Присутствующие успели до мельчайших подробностей изучить рельеф подошв его Оотинок. А Томазо все не появлялся.

Наконец Картрайт поднялся, приложился губами к сложенным на животе рукам Манзини и отступил назад. Ему тотчас уступили место у изголовья покойного. Здесь полагалось принимать соболезнования самым близким родственникам.

И хотя Манзини был бесплоден, а его жена давно покинула этот мир, Картрайт, казалось, не понял значения ретирады. Тогда из группы особо приближенных отделился Джованни Картавый. Он приблизился к Картрайту на цыпочках, почтительно склонил голову и отчетливым шепотом, так, чтобы слышали окружающие, произнес:

– "Крестный отец" всегда считал вас единственным и законным сыном. Позвольте выр... разить вам наши глубочайшие соболезнования. Последние его слова были: "Скажите сыночку Фило, что я... я..."

Джованни не договорил – его душили рыдания, и окружающие так никогда и не узнали: что же "отец" сказал "сыночку Фило". Он опустился на колени и потянулся губами к правой руке новоявленного потомка. Картрайт не противился, и Картавый без помех облобызал перстень на его среднем пальце. Вслед за Джованни на лобызание выстроилась длинная очередь.

"Король умер, да здравствует регент", – отметил про себя Картавый и скромно отвалил в сторонку.

А в это же время Роберто Томазо стоял возле покореженных останков своего бронированного шикарного авто и неистово ругался.

То, что он и его сыновья уцелели во время короткой, но жестокой битвы прямо посреди оживленного хайвея, связывающего аэропорт с Майами, нельзя было назвать чудом. И Томазо-старший прекрасно это понял. Нападавшие попросту не ставили цель убить Роберто и его сыновей.

Иначе их тела лежали бы рядом с телами десяти телохранителей. То была просто демонстрация силы и... предупреждение. Что ж, Роберто Томазо внял предупреждению.

В Медельине Фитцжеральда никто не встречал. Возле небольшого здания частного аэропорта дежурило несколько такси. Эдуард махнул рукой, и тотчас одна из них вырулила и услужливо подставила ему блестящий бок.

Фитцжеральд небрежно забросил на сиденье тонкий кейс – весь свой багаж, а сам уселся рядом с шофером. Тот вопросительно глянул на пассажира. Эдуард на плохом испанском назвал адрес, и лицо таксиста почтительно вытянулось. Вилла Доминико Соморы располагалась в самом престижном районе Медельина и, конечно, была хорошо знакома водителю такси.

Минут через сорок они уже въезжали в этот привилегированный квартал. Водитель, лихой смуглолицый парень, резко сбавил скорость, но полисмен в патрульной машине на углу проводил его машину неодобрительным взглядом обитатели квартала пользовались собственными лимузинами, и такси в районе появлялись редко.

По обеим сторонам широкой улицы, в глубине ухоженных тенистых аллей, выстроились шикарные особняки – один вычурней другого. Однако Фитцжеральд с усмешкой отметил, что у местных бонз весьма дурной вкус.

Особняк Соморы как раз выгодно отличался от других строгостью форм и отсутствием архитектурных излишеств. Такси проскочило мимо запертых чугунных ворот и притормозило возле увитой какими-то лианами калитки.

Водитель излишне торопливо отсчитал сдачу, и руки его слегка дрожали бедняга явно чувствовал себя не в своей тарелке среди окружающего великолепия. Эдуард компенсировал моральный ущерб лишним долларом. Таксист рассыпался в благодарностях, но поспешил унести колеса подальше.

Фитцжеральд остался в полном одиночестве посреди залитой солнцем улицы. В стене, сбоку от калитки, поблескивала медью табличка: "Синьор Доминико Мануэль Сомора". Под табличкой – крохотная кнопка звонка. Эдуард решительно вдавил ее два раза. Звонка он не услышал, но замок калитки щелкнул, и она отворилась.

Эдуард неторопливо зашагал по аллейке к дому. Он невольно залюбовался столетними стволами и причудливыми кронами деревьев, разноцветными птахами, порхающими вокруг, и не сразу заметил спешащего навстречу смуглолицего красавца в легком кремовом костюме. Воротник накрахмаленной рубахи молодца украшал щегольской платок, и Эдуард отметил про себя, что Алексей Мелешко точно уловил веяние здешней моды.

Красавчик остановился в трех шагах и приветствовал гостя почтительным, но сдержанным поклоном:

– Если не ошибаюсь, синьор прибыл из ЛосАнджелеса и желает видеть синьора Сомору по важному делу? – вежливо осведомился он, демонстрируя великолепную улыбку.

– Вы не ошибаетесь, – коротко кивнул в ответ Эдуард и показал свои тоже весьма недурные зубы.

– Синьор Сомора ждет вас. Я провожу.

Красавчик пропустил Эдуарда вперед и зашагал сзади.

– Как называется эта порода деревьев? – осведомился Фитцжеральд, не поворачивая головы.

– Это гигантская гевея, а вот то – бертолеция.

– Жаль, что такие красавцы не растут в нашем климате, – сокрушенно вздохнул Эдуард, – кстати... Вы не окажете мне любезность идти рядом?

Знаете... профессиональная привычка... не люблю, когда собеседник находится за спиной. К тому же вы не просто слуга-дворецкий, и это сразу бросается в глаза.

– Вы правы, – послушно догнав Эдуарда, признался красавчик, – я личный секретарь синьора Соморы.

– Синьор Рикардо, не так ли?

– Да, – немного смутился тот.

– Нелегкая у вас должность, – посочувствовал Эдуард, – и опасная. Вот бедняга Джексон...

Как преданно и старательно он служил хозяину, и что же? Впрочем, я вижу, у него достойный преемник. А скажите: дожди у вас часто идут?

Так, мило беседуя, они обогнули небольшой фонтанчик, поднялись по пологой мраморной лестнице и остановились перед массивной, черного дерева дверью с бронзовыми ручками в виде голов ягуара. Чья-то услужливая рука распахнула дверь изнутри, и Эдуард шагнул в прохладный полутемный вестибюль. Он миновал громадное зеркало во всю стену, не удостоив взглядом своего отражения, и ступил на ковровую дорожку.

Кабинет Соморы располагался на втором этаже. Рикардо проводил Эдуарда до самой двери, предупредительно постучал и, откланявшись, повторил:

– Синьор Сомора ждет вас.

Доминико Сомора и вправду поджидал Фитцжеральда, чинно возвышаясь за своим излюбленным светлым столом. Лишь только дверь пропустила гостя, он встал и с нескрываемым интересом оглядел Эдуарда с головы до ног. Эдуард спокойно ответил тем же. Обмен первыми впечатлениями длился долю секунды. Затем Сомора неуклюже вылез из-за стола и направился гостю навстречу.

Они встретились ровно на середине комнаты. Сомора по американскому обычаю протянул руку.

Эдуард крепко сжал толстые цепкие пальцы хозяина.

– Доминико Мануэль Сомора, – баском представился тот.

Эдуард замешкался.

– Да полно вам, – махнул рукой Сомора. – Мы, кажется, вышли на тот этап отношений, когда называют настоящие имена – Что ж... Вы правы. Эдуард Фитцжеральд.

– И, если не ошибаюсь, есть еще одно имя?

Отцовское?

– Отчество. Да, я русский.

– С русскими я никогда не имел дел, – улыбнулся Сомора уголкам и губ, – но думаю, мы договор имея.

И он жестом пригласил Эдуарда в угол кабинета. Здесь их ожидали глубокие кресла и столик с пепельницей из горного хрусталя. Хозяин замешкался возле резного изящного буфета.

– Что-нибудь покрепче? – радушно осведомился он.

– Не откажусь от любого прохладительного напитка.

– Да... жара в это время несусветная, – посетовал Сомора, выбирая из бара бутылки. – Знаете ли, при всем моем положении я ужасно демократичный человек. Я ведь из простых арендаторов, – балагурил он добродушно, выставляя на стол бокалы. – Вот, например, не люблю по таким пустякам беспокоить слуг. И вообще – не терплю чванства и спеси, мои друзья хорошо знают об этом и не церемонятся. Предлагаю и вам следовать их примеру. Хотите что покрепче – наливайте сами, без стеснения. Лично я предпочитаю неразведенный ром с сахаром. Вот сигары, – он подвинул Эдуарду ящик и грузно опустился в свое кресло.

– А знаете, – продолжал он, отведав излюбленного напитка, – я вас представлял несколько иначе.

– Постарше? – усмехнулся Фитцжеральд.

– Нет, вовсе не это. Просто у вашей фирмы такая вывеска, что я ожидал встретить этакого чинушу в сутане и с четками. Кстати: фанатов такого типа я всегда опасался. Они лживы, бескомпромиссны и слепы – как в принципе, наверное, и любые фанатики.

– А разве вы не воспитываете в своих подчиненных фанатизм?

– Ни в коем случае! Я просто требую беспрекословного подчинения закону – нашему закону, – подчеркнул Сомора, – и хорошо плачу за работу. Единственно, во что мои люди свято верят, так это в неотвратимость наказания в случае предательства. Это мое кредо. А разве у вас другие принципы?

– Несколько иные, – уклонился Эдуард от ответа.

– Впрочем, это не важно, важен результат.

А признайтесь, ведь старый пройдоха Сомора таки припер вас к стенке, а?

Возразить на это Эдуарду было нечего.

"Старый пройдоха" действительно припер всех к стене. Причем припер в тот момент, когда казалось, что сам загнан в угол и деваться ему некуда. И сделал он это столь нетрадиционным, но действенным способом, что Сергей Надеждин даже усомнился: уж не начитался ли синьор Доминико Мануэль классиков марксизма-ленинизма?

Суть способа Соморы состояла в том, что он объявил забастовку. Самую что ни на есть настоящую забастовку. Он расторг все контракты с заокеанскими партнерами и наотрез отказался поставить кому-либо хотя бы унцию кокаинового порошка.

Кокаин в Штатах от Соморы получали "семьи"

Лича, Магоини и Томазо. Половину товара "семьи"

сбывали в подконтрольных штатах сами, а половина шла в обмен на героин.

Героиновым бизнесом занимались четыре "семьи" "великолепной семерки". Эти "семьи"

имели собственные каналы контрабанды, своих торговцев и поставщиков. Героин шел в основном из "Золотого треугольника" ["Золотой треугольник" горный район на стыке Бирмы, Таиланда и Лаоса.].

Одержав победу в войне с "семьями" Манзини и Лича, "русская группа", возглавляемая Фитцжеральдом и Саяниди, рассчитывала, что возьмет полный контроль над деятельностью побежденных "семей" и над Соморой. Тут-то синьор Доминико и поднес всем под нос кукиш, и контролировать оказалось нечего. Для кокаинистов Калифорнии и Флориды настали "черные" времена. Такого вся история наркобизнеса в штатах еще не знала. С подпольных складов выгребались последние запасы крэка. Их хватило на две недели. Вслед за кокаином стал исчезать героин.

"Героиновые семьи" отказались поставлять товар "семьям" Картрайта, Томазо и Гвичиарди, сменившему Лича, за деньги. Они требовали крэк, а не доллары.

Цены на героин сразу взвинтились втрое, а на калифорнийских и флоридских "наркорынках"

появились коммивояжеры северных "героиновых" "семей".

Первыми во Фриско и Лос-Анджелесе появились агенты Бальдоссери. Конечно же, Картрайт и Томазо не взирали умильно на такой открытый грабеж. Уже через три дня морги Сан-Франциско, Лос-Анджелеса и Окленда походили на скотобойни Чикаго. Папа Бальдоссери схватился за голову и приказал трубить "отбой". Увы! Его примеру не последовали три остальных "героиновых" братства.

Назревала новая междуусобная война. А между тем наркоманы уже грабили аптеки и больницы. И тогда Томазо-старший отправил в Медельин к Соморе старшего сына.

Едва его самолет вырулил на посадочную полосу, как навстречу ему выехали три бронированных "Мерседеса". Винченцо Томазо спустился по лесенке с улыбкой и ступил на нагретые плитки аэродрома. Из головного "мерса" выкатился ловкий красавчик и направился к нему. Винченцо вяло протянул ему руку с золотым перстнем на среднем пальце.

Красавчик нагло проигнорировал царственный жест и с ходу довел до сведения Томазо-младшего, что у того очень мало времени – ровно столько, сколько требуется, чтобы подняться в самолет, заправиться и лечь на обратный курс.

Винченцо вспыхнул и затребовал объяснений.

Красавчик охотно пояснил, что его хозяин садится за стол только с достойными партнерами и не якшается с их слугами.

Винченцо закусил в бешенстве губу и смерил наглеца с ног до головы гневным взглядом. Но тот невозмутимо скалил ослепительно белые зубы и ничуть не смущался. С каким бы наслаждением Томазо съездил ему по клыкам! Даже рука дрогнула. Но Винченцо удержался.

– Ладно, – чужим сдавленным голосом посулил он. – Я тебя, собака, хорошо запомнил. Еще посчитаемся.

С лица красавчика, к удовольствию Винченцо, слетела улыбка. Он злобно сверкнул черными глазами и прошипел в ответ:

– Долгая память укорачивает глупую голову.

Винченцо, казалось, не слышат ответной угрозы. Он окинул отсутствующим взором дали, развернулся на каблуках и нырнул в свою "Савойю". Вслед за ним поторопились два телохранителя.

После Томазо рискнули попытагь судьбу и Картрайт с Гвичиарди. Увы! Их ожидал еще более суровый прием.

Тогда предприимчивые "отцы" сунулись бьио в Перу и Боливию. Здесь их ожидал радушный прием, но... вежливый отказ. Отказ мотивировался тем, что весь урожай нынешнего года предназначен Европе – согласно контрактам, но вот в следующем году...

Конечно же, "отцы" не удовлетворились таким объяснением. Они навели справки и выяснили, что накануне их визита в Боливии и Перу уже побывал синьор Сомора. Он навестил местных кокаиновых баронов, поделился с ними планами на будущее и, как бы вскользь, дал понять, что смешает с дерьмом каждого, кто попытается этим планам помешать.

Цену обещаниям Соморы, даже брошенным вскользь, хорошо знали во всей Южной Америке, потому-то торговая миссия американских "отцов"

с треском провалилась.

Тогда Картрайт попытался снова собрать "совет семерых". Это ему удалось. Но когда семеро "кзмпо" собрались в Майами, вместе с поздравительной депешей, выдержанной, правда, в ироническом стиле, пришел ультиматум синьора Соморы.

В ультиматуме Сомора уведомлял, что будет вести торговые операции только с "небесными братьями", а остальные "кокаиновые семьи" пускай кормятся из их рук. А если они этого не хотят, то пусть убираются к чертовой бабушке.

И тогда Эдуарду Фитцжеральду пришлось срочно вылететь в Медельин.

– Знаете, когда я окончательно убедился, что с вами можно иметь дело? прищурился Сомора.

Эдуард отрицательно махнул головой.

– Когда узнал, что прибыли вы обыкновенным рейсовым самолетом, без охраны и с одним кейсом в руках.

Фитцжеральд рассмеялся:

– Не понимаю: какая же тут связь с моими деловыми качествами?

Сомора многозначительно поднял палец:

– Связь есть! Как вы думаете, почему именно Манзини, а не кто другой, достиг высшей точки своей карьеры и высшей власти?

– Тут много причин. Разве можно определить в двух словах?

– Можно, можно, – заверил Сомора. – Пьетро трудился ради идеи, во имя идеи, а не собственного тщеславия. Он был скромен и бескорыстен лично, хотя ему и принадлежал весь мир. А вот Томазо чересчур тщеславен, а Картрайт еще и алчен.

Для них важна не только власть, но и внешние ее атрибуты. Они никогда не достигнут высот Манзини.

– А что это за идея? – иронично прищурился Эдуард.

– Честь и могущество "семьи", клана, Италии, наконец. Они ведь и в Штатах остаются теми же сицилийцами и корсиканцами. Разве не так?

– Так, – кивнул Фитцжеральд согласно.

– И в этом их сила. Но, кажется, и вы, русские, это понимаете, поэтому я буду иметь с вами дело. А теперь об этом самом деле. Никаких двадцати пяти процентов ни вам, ни кому другому я платить не намерен. Угроз я тоже не боюсь. А товар я вам поставлю – и только вам.

– Хм... – с сомнением покачал головой Фитцжеральд. – Признаться, у нас были несколько иные планы.

– Да знаю я эти ваши планы, – пренебрежительно отмахнулся Сомора. – Вы собираетесь контролировать, верней рэкетировать, всю американскую мафию и при этом не заключать никаких торговых сделок, не вмешиваться ни в шоу-бизнес, ни в проституцию. Эдакий чистый "королевский" рэкет. Так?

– Так.

– Не выйдет, – твердо отрезал Сомора.

– Это почему? – откинулся на спинку кресла Эдуард.

– Потому что так не бывает, и... я не хочу этого. Да и никто не хочет. Вас попросту раздавят, как пойманного в постели клопа, – и все. Так что принимайте мое предложение. Я сильный и порядочный партнер. Вы в этом уже убедились. А вместе мы раздавим любого в этом мире. Пусть товар идет по старым каналам через Картрайта, Томазо, Гвичиарди, но хозяином будете вы, и только вы.

Ну что, – Сомора поднял бокал, до половины наполненный ромом, – за успех совместного предприятия, синьор русский?

– Что ж, – развел руками Эдуард. – -Быть тому.

За окном бушевал настоящий тропический ливень. Он громко шелестел листвой, травой, покорно согнувшейся под его тяжестью. Тугие струи выбивали на подоконнике барабанную дробь и сами дробились на миллиарды блестящих шариков.

Шарики летели во все стороны, сливались и тяжелыми каплями падали на пол и на ботинки Алексея Мелешко.

Алексей стоял уже в маленькой лужице возле распахнутого настежь окна, но это его нисколько не смущало. Он любил дождь. Дождь всегда его убаюкивал – и даже маленький домик на окраине Медельина казался ему теперь уютным и покойным.

Джеймс Мейсон беззаботно покачивался в кресле-качалке, дымил сигаретой и с интересом наблюдал за охотой юркого длинноногого геккончика.

Геккон, постоянный обитатель этой комнаты, нисколько не стеснялся присутствием гостей Он проворно шнырял по стенам, потолку и старательно подбирал насекомую мелочь, укрывшуюся в помещении от дождя. Так он набивал свое вместительное брюшко, пока не нарвался в углу на угрюмого флегматичного богомола. Геккон был совсем крохотный, а богомол длинный и упитанный.

Противники выступали в разных весовых категориях, но геккона это не смутило. Он смело ринулся в бой.

Богомол долго удерживал противника на дистанции редкими, но мощными ударами когтистой лапы. Геккон ловко уклонялся и кружил вокруг богомола, стараясь зайти тому в тыл. Но богомол был начеку. Первый, он же последний раунд затянулся. Наконец геккон обманул противника вильнув хвостом. Богомол ошибся. Он круто развернулся, промахнулся, мазнув лапой по воздуху, и тотчас, атакованный сзади, почти наполовину исчез в широко разинутой пасти удачливого соперника.

Мейсон похлопал в ладоши и, продолжая прерванный минуту назад разговор, уточнил:

– Это все?

Алексей вздрогнул и с сожалением оторвался от окна:

– Все.

– Так... значит, здесь дело закончилось, и нам предстоит работа в Индокитае. Однако размах у нашего друга Фитцжеральда грандиозный. Осталось только заручиться нашим согласием. Да?

– Да, – пожал плечами в ответ Алексей.

– Так вот: я этого согласия не даю, – Мейсон энергично качнул кресло и сплюнул на пол.

Алексея это заявление не очень удивило. Он давно догадывался, что Мейсон желает выйти из игры. Но интересовало его другое, и он, пользуясь моментом, решил задать волнующий его вопрос:

– А почему, если не секрет?

– Не секрет, – кивнул Мейсон, словно сознавая законность этого вопроса. – Дело в том, что все эти громкие фразы о необходимости борьбы со злом вылились в обыкновенную грызню между кланами. Какая, к черту, разница: итальянцы, колумбийцы, русские... Мафия – она и есть мафия.

А я, старый дурак, попался на удочку твоего шефа и заделался на склоне лет натуральным мафиози.

Разве не так? Но теперь хватит с меня. Я говорю "нет".

Алексей снова повернулся к окну, выстучал пальцами на подоконнике похоронный марш и разочарованно сознался:

– А жаль... Если честно, мне тоже не по душе игра этого Фитцжеральда и цель, которую он поставил. Однако... Мне попросту некуда деваться.

– А почему некуда? – Мейсон достал из кармана очередную сигарету и неторопливо размял ее в руках. – Мы ведь с тобой неплохо сработались, а? Могли бы найти для всей нашей компании неплохую работенку где-нибудь, ну, скажем... в том же Индокитае. Как тебе такая перспектива?

Алексей круто развернулся и недоуменно уставился на Мейсона, – А что, невозмутимо продолжал тот. – Деньги у нас есть. Можно, например, организовать частное агентство путешествий по джунглям Азии. Эдакое азиатское сафари. Чем плоха идея?

– Идея, может быть, и неплоха... – задумчиво потер переносицу Алексей. – Только... Послушай: а может, и впрямь? Я исчезаю, будто меня и не было, и выплываю где-нибудь в Бангкоке. Там и встречаемся. Что, не пройдет разве такой фокус?

– Пройдет, – согласился Мейсон. – У тебя пройдет. А я постараюсь отвлечь пока внимание твоих друзей. Да и с Фитцжеральдом мне надо поговорить.

– А что ты намерен ему сказать?

– Всего одно слово, – загадочно улыбнулся Мейсон.

...Часы в необозримом зале Лос-Анджел есского аэропорта мелодично звякнули, отмечая полдень. В это время эскалатор и вынес в зал полковника Мейсона и сержанта Доули.

Доули топал впереди Мейсона и тащил два громадных чемодана. Мейсон, налегке, степенно вышагивал за ним. С сигарой в зубах и руками в карманах, он всем своим видом давал понять, что плевал на все и на всех.

В зале отставную парочку уже поджидали Фитцжеральд и Надеждин.

Завидев Мейсона, Эдуард с протянутой для приветствия рукой двинулся навстречу.

Мейсон, не замечая протянутой руки, остановился и смерил Фитцжеральда презрительным взглядом. Тот открыл было рот, но Мейсон опередил его.

– Дерьмо! – тихо, но внятно процедил он сквозь зубы, и дружеское приветствие застряло у Эдуарда в глотке.

Мейсон обогнул его, словно Фитцжеральд был каменной тумбой, и неторопливо зашагал к выходу. Лопатки Доули мелькали уже далеко впереди.

Сергей вопросительно глянул на Эдуарда. Тот вздохнул, развел руками и сокрушенно сознался:

– В конце концов, он имеет полное право.

– Постой! – встрепенулся Сергей. – А где же Лешка?

– Это ты у него спроси, – растерянно пожал плечами Эдуард и кивнул в сторону удаляющегося Мейсона.

Сергей чертыхнулся и помчался вдогонку.

8

Поиски исчезнувшего Мелешко продолжались вторую неделю, но тот словно в воду канул.

В конце третьей недели Алексей объявился, но отнюдь не благодаря усилиям ищеек Залужного и Бачея. Письмо пришло прямо на квартиру Надеждина.

"Дорогой Сережа, – начиналось оно. – Прости, что доставил вам столько хлопот. Ты вправе обижаться, что,я исчез не попрощавшись, но так будет лучше для всех нас. И, честно говоря, я боялся, что при личной встрече ты снова убедишь меня, как убедил четыре года назад. Спасибо за науку. А искать меня больше не нужно. Передай лучше ребятам от меня привет.

Совет напоследок: не очень-то доверяй своим новым друзьям. Мейеон круто, но достаточно объективно изложил свою точку зрения, и я с ней согласен. И еще: не удивляйся, если в один прекрасный день ты получишь письмо с требованием перечислить на некий счет крупную сумму за подписью, например, "Братья Самаритяне" или чтото в этом же духе. Все в этом мире рано или поздно повторяется.

Твой Алексей Мелешко".

Сергей отложил письмо, подошел к окну и поднял раму до упора. Снизу навстречу потянулись зеленые руки клена. Клен ласково зашептал Сергею на ухо, а из его листвы глянул испуганно чей-то любопытный глазок. Сергей всмотрелся и заметил горлицу с черной каемкой на шейке. Птица распласталась на ветке и настороженно вертела изящной головкой. Сергей погрозил ей пальцем, в ответ горлица недовольно проворковала что-то и на всякий случай перебралась бочком поближе к стволу дерева.

Вид из окна точь-в-точь напоминал родной южнорусский пейзаж, и у Сергея даже сердце екнуло. Но из-за угла вывалил тупорылый полицейский "Плимут", и сходство сразу исчезло.