355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Сергей Сартаков » Журавли улетают на юг » Текст книги (страница 1)
Журавли улетают на юг
  • Текст добавлен: 22 сентября 2016, 03:18

Текст книги "Журавли улетают на юг"


Автор книги: Сергей Сартаков


Жанр:

   

История


сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 9 страниц)

Сартаков Сергей Венедиктович
Журавли улетают на юг

Сергей Венедиктович Сартаков

Журавли улетают на юг

Повесть

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ВПЕРЕД!

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ДОМОЙ, ДОМОЙ!..

Директор леспромхоза Петр Федорович Горячев вопросительно посмотрел на Александра: белокурый, голубоглазый парень в военной форме, но уже без погон; широкая планка с орденскими лентами... Откуда он? Кто такой? В своем поселке Петр Федорович знал каждого. Новому человеку попасть сюда не просто. Поселок в глухой тайге, грунтовых дорог к нему нет, по Ангаре и пароходы не ходят, катеров снизу за последние дни тоже не было. Вчера прилетел из города патрульный самолет лесной авиации. Не на нем ли пожаловал сюда этот парень? Зачем?..

– Товарищ директор, мне бы надо уехать.

– Уехать? Куда уехать?

Вороша длинные, распадающиеся в стороны волосы, Петр Федорович все поглядывал на парня: кого-то из знакомых напоминает он ему...

– Мне надо в Утесову.

– В Утесову? Вона куда! Далеконько. Чем же я должен помочь?

– На плоту проплыть прошу разрешения. Говорили мне, что пойдет у вас плот до самой Утесовой.

– Даже немного дальше – до Куликовского лесозавода. Ну что ж, плывите, билеты на плот не продаются. Места хватит. И лоцман будет рад-радешенек, что лишний человек на плоту поплывет. – И не вытерпел, спросил: – А как вы к нам сюда-то попали?

– Попутчиком на патрульном самолете прилетел.

– Ага! Так я и подумал. Я вас как будто и раньше встречал?

– Не знаю. Вряд ли. Разве вчера вечером в клубе – заходил я на праздник ваш посмотреть.

– Да, возможно, там я вас и видел, – сказал Горячев, – хотя точно и не помню. А для нас вчера большой был праздник. Как же, сплотку закончили, последний плот в дорогу приготовили – все! Да еще с каким перевыполнением плана... А вы откуда к нам прибыли?

– Из Вены, – сказал Александр.

– Чего же так долго в армии задержались? – полюбопытствовал Петр Федорович.

– Все просился, чтобы меня в кадрах оставили.

– Ну и что получилось?

– Как видите: ничего. Другие тоже просились. А нас всех демобилизовали.

– И правильно! Конец войне – и, значит, все к мирной жизни вернулись. А что же вы из города по Енисею на пароходе прямо в Утесову не уехали? Зачем к нам-то сюда, на Ангару, забрались? И, выходит, на один день только...

– Видите ли, я почти здешний – тогучанский. Фамилия моя Прутовых...

– А! Вон что... Так это ваша мать в Тогучанах была учительницей?

– Да. А вы знаете ее? – обрадованно спросил Александр.

– Знаю, – сказал Петр Федорович. – Как не знать Евдокии Филипповны.

– Наверно, сильно она постарела? Так, по фотографиям, мне казалось...

– Годы, конечно, идут, – заметил Петр Федорович, – только вы очень-то фотографиям не верьте. Они любят у человека морщины показывать. А дело совсем не в морщинах. Была бы душа молодой.

– Это верно, – сказал Александр, и лицо его засветилось. – Мама у меня всегда была энергичной!

– Такой и осталась. Потому и с повышением – ее заведующей школой в Кондратьеву перевели.

– Это, кажется, в сторону от реки?

– Да, десять километров от Утесовой... Так-так, теперь мне понятно, почему я вас признал за знакомого: вы лицом на свою мамашу похожи. Да-а... Выходит, ехали и не знали, что Евдокии Филипповны здесь уже нет?

– Выходит, так. Из Вены путь сюда не близкий. Наверно, мама мне написала, а письмо со мной в дороге разминулось.

– Случается. Теперь когда же вы домой попадете? До Утесовой отсюда неделя пути. А так бы, если из города сразу на пароходе, всего одни сутки.

– Да... Но что же теперь сделаешь?

– Ничего не сделаешь. Действительно, другого выхода для вас нет. Что вы делать в Кондратьевой собираетесь?

– Пока не знаю еще.

– Вы специалист какой-нибудь?

– Гражданской специальности нет. Десятилетку кончил – и сразу на фронт, – сказал Александр.

– Так... – протянул Петр Федорович. – Ну ничего, специальность быстро приобретете. Кондратьева – село большое. Там есть где на работу устроиться.

Он рукой повертел в воздухе. Не найдя, что еще сказать, начал приглаживать непослушные волосы.

– Значит, я могу идти на плот? – спросил Александр.

– Конечно, конечно! Я там тоже, только немного попозднее, буду...

Александр поблагодарил Петра Федоровича и, выйдя из конторы, зашагал к реке.

Плот, предназначенный к отправке, вытянувшись почти на километр, подобно острову отделялся от берега протокой. Вода с шумом струилась в этой узкой щели. Ритмично подрагивали стальные тросы, которыми плот удерживался на причалах. Берег был пуст, безлюден. Сколько было видно глазу, толстый слой коры, облетевшей с бревен, устилал спуск к реке.

Стояли последние дни августа. Согретый утренним солнцем воздух был напоен тем терпким ароматом, который присущ только плотбищам. Пахло вянущими листьями тальника, свежей сосновой щепой, развороченной бревнами влажной землей. И все заглушал резкий, слегка кисловатый запах мокрой коры.

Не один раз за минувшие годы Александру приходилось ожидать очереди у наскоро устроенных военных переправ. Там, так же как и здесь, грудами лежали бревна и щепки и так же была взворочена земля, но не запомнился ему этот терпкий аромат подсыхающей коры. Всегда на переправах было только одно: сдержанный шум людских голосов, черта противоположного берега и жадное стремление достигнуть его поскорее. Теперь с такой же жадностью он всматривался в затянутую синей дымкой даль реки. Там, впереди, был дом, там его ожидала встреча с матерью, там для него начнется мирный труд. И, должно быть, от ощущения близости всего этого таким бодрящим и возбуждающим казался запах плотбища, что хотелось петь, прыгать, ворочать любые тяжести, широко шагать, ловя открытым ртом пряный воздух надвигающейся осени.

Из шалашки – маленького домика на плоту – вышел мужчина. Широкоплечий, немного сутулый, с коротко подстриженной седой бородой. Седина серебрилась у него и на висках. Он подошел к кромке плота, надвинул фуражку ниже на лоб, из-под ладони глянул на Александра и негромко спросил:

– Ты что, парень, сюда, что ли, метишь?

– Да, – откликнулся Александр. – Вы лоцман?

– Лоцман. А что тебе?

– С вами до Утесовой попутным сплыть хочу.

– Езжай! – радушно сказал лоцман. – Бери эвон лодку да подплывай.

Александр последовал его совету, бросил в лодку шинель и чемодан и, работая шестом, быстро перемахнул через стремнину, отделявшую плот от берега.

– Так... Отслужил, значит? Совсем теперь? – спросил лоцман Александра, когда тот стал с ним рядом, и стряхнул прилипшую к его гимнастерке щепочку.

– Да, отслужил. Пять лет. Год в военной школе проучился, три провоевал, а потом еще год в армии оставался.

– И за границей побывал, значит?

– Побывал.

– Понравилось?

– Нет, не понравилось! – засмеялся Александр. – Рад, что домой наконец приехал.

Лоцман одобрительно посмотрел на Александра. В глазах у него вспыхнули ответные искорки затаенного смеха.

– Н-да, в первую германскую я тоже повоевал, – сказал он, – и тоже был за границей, в Турции. Так веришь – нет, вода даже – и та была невкусная... Да, – он надвинул фуражку совсем на глаза, – на родине-то и воздух совсем другой – легче дышится. – Он присмотрелся к Александру. – Офицером был?

– Да. Лейтенантом.

– Молодец! Как зовут тебя?

– Александром. А вас?

– А я, значит, Евсей. По отцу – Маркелыч. На "вы" меня не зови – беда не люблю, запомни. Так вот, Александр, пошли, что ли, в шалашку?

В шалашке, построенной из тонких колотых досок, было прохладно. Ветер гулял в щелях между досками. Вдоль стен, из конца в конец, тянулись нары. На них – охапки свежескошенной, уже по-осеннему грубоватой травы, какие-то брезенты, дерюжки и неразобранные постели. Чья-то заботливая рука украсила угол шалашки пихтовыми лапками и яркими плакатами.

– По делу едешь куда? – спросил Евсей Маркелыч, присаживаясь на сундучок и выдвигая из-под нар другой, для Александра.

– Домой. Мать у меня в Кондратьевой. – И Александр повторил то, что рассказывал Горячеву.

– Вона чего! Значит, к старушке матери? Та-ак... – протянул лоцман. – С нами надоест тебе плыть – медленно. А за пять лет, поди, о доме наскучался...

– Не так за пять лет, как за последние две недели. Да ничего, теперь все равно больше ехать мне не на чем. Днем раньше, днем позже, а доберусь, сказал Александр. – Кстати, погляжу, как лес сплавляют. Плавать на плотах мне никогда не приходилось. Смотрю сейчас: какая громадина! Тысяч семь кубометров будет?

– Семь?! Четырнадцать тысяч с хвостиком...

– Ого! Вот это да... А скоро мы отчалим?

– Скоро. Вот получат девчата продукты – и тронемся, значит. Постель-то есть у тебя?

– Откуда же у меня постель! – развел руками Александр. – В поезде на готовой ехал, а в самолете и вовсе не нужна была.

– Да это я так, – заметил Евсей Маркелыч, – просто к слову спросил. Поспать на чем найдется: ночью всегда четверо на вахте стоят. Иди полежи. Вижу, носом клюешь.

Александру хотелось спать. Выйдя вчера из клуба, он долго бродил за околицей поселка – все любовался на сумрачно молчащую в ночи тайгу и не заметил, как пролетела ночь и наступило утро. Зато теперь сон одолевал его с диковинной силой.

Едва разрывая склеивающиеся веки, Александр благодарно кивнул головой лоцману, влез на нары, подсунул под голову чью-то куртку с комсомольским значком на лацкане и с наслаждением вытянулся на пружинящей и слегка шуршащей траве.

ГЛАВА ВТОРАЯ

ЯКОРЬ ПОДНЯТ

Проснулся Александр от сильного шума.

Плот вздрагивал, гремели цепи, перекликались тонкие девичьи голоса.

Александр приподнялся на локте, огляделся. На нарах, совсем рядом с ним, теперь были навалены мешки с хлебом и другими продуктами, прибавились еще и постели. Он удивился, как это мог не слышать, когда сюда входили и устраивались люди.

Шум и возня все усиливались. Александр соскочил с нар, привычным движением обдернул гимнастерку и приоткрыл легкую дощатую дверь.

Солнце перевалило уже на вторую половину дня, и лучи его теперь прямо в упор освещали берег. Оттого особенно отчетливо выделялись на нем погнутые и потрепанные бревнами во время скатки кусты однолетних березок, серые обломки прокладочных жердей и покатов и острые камни, на гранях которых налипла сбитая с бревен кора.

Александр открыл дверь шире, вышел на бревна. Здесь все было в движении. Скрипя, крутилось васильяново колесо – ворот, так названный по имени изобретателя. Наматываясь на его барабан, полз толстый смоляной канат. Волокушные цепи звено за звеном опускались в воду. Стальные тросы, извиваясь как змеи, скользили вдоль пучков бревен. Уткнувшись носом в угол плота и выбрасывая из-под кормы бледно-зеленую пузырчатую пену, работал катер. Мелкая дрожь сотрясала головку плота.

Как цветы на весеннем лугу, повсюду пестрели яркие платки. Пунцовые от жаркой работы, ложась всей грудью на спицы васильянова колеса, девушки шаг за шагом двигались по кругу. Другие, по нескольку человек вцепившись железными крючьями в звенья цепей – огромных, каждое звено по полпуда, ухая и подпевая, рывками подтаскивали их к кромке плота и сбрасывали в воду. Третьи, надев широкие брезентовые рукавицы, волокли блестящий стальной трос.

У каждой реи стояли тоже девушки, и девушки же толпились в самом дальнем конце плота – на корме.

В этом потоке осмысленного, слаженного труда, в цветнике ярких платков и кофточек только два человека стояли неподвижно, как центр, вокруг которого вращалось все: Евсей Маркелыч и Петр Федорович Горячев. Коротко и властно отдавали они распоряжения, и, покорные их воле, двигались тяжелые цепи, тросы и канаты.

– Эй, на катере! – крикнул Петр Федорович, и голос его прозвучал отрывисто и резко. – Кончай работать, отходи!

Катер тотчас отвалил, описал на воде широкий круг и устремился к корме плота.

Многие из девушек Александру были знакомы, он их видел вчера.

Он узнал юных сестер Надю и Груню, на вечеринке все время не разлучавшихся друг с другом. И здесь они стояли рядом, направляя ломиками бегущий вдоль плота трос.

Узнал Ксению, высокую рябоватую девицу с сурово нахмуренными бровями. Она и на празднике держалась как-то на отшибе, ни с кем не сближаясь. Иногда Ксения пела со всеми песни, выходила плясать, но все это делалось так, чтобы окружающим было понятно: она не участвует в общем веселье, а веселится только для себя и так, как ей хочется.

У васильянова колеса он увидел еще трех девушек: Полю, Лушу и Фиму. Александру вчера рассказывали, что мать Луши служит плановиком в леспромхозе; добилась, чтобы дочь взяли в бухгалтерию ученицей, а Луша, проработав меньше года, подала заявление: не хочу сидеть в конторе, переведите на сплав, там люди нужнее.

По другую сторону ворота, упираясь в спицу колеса обеими руками, шла по кругу Ирина Даниловна, женщина лет тридцати восьми с тихим, задумчивым лицом. Вчера она была в черном шелковом платье, а голова повязана таким же черным платком, с крылатым узлом на затылке. Теперь она шла, откинув назад непокрытую голову – черные волосы упали на плечи, – шла по кругу с той же ласковой, задумчивой улыбкой. Только сегодня на ней была надета вылинявшая солдатская гимнастерка.

Александр искал глазами Варю. На вечере она ему понравилась больше других девушек. Чем – он и сам не сказал бы. Он с ней и перемолвился всего двумя-тремя словами. Пригласил потанцевать краковяк и удивился, услышав в ответ, что она не умеет. А вслед за этим, когда гармонист заиграл вальс, Варя сама подхватила его и, чуть пристукивая каблучками, завертелась так легко, что Александру показалось – они оба поднялись над землей и плывут в воздухе. С последним тактом вальса Варя скользнула от него и убежала. Потом она появлялась то в одной, то в другой группе девушек, а к нему не подходила...

На кичке, где вертелось васильяново колесо и громоздились цепи, Вари не было. Александр посмотрел на вахтенных, стоявших у рей, – там ее тоже не было. Он подумал: нет и среди тех девушек, что впятером тащили конец толстого, сверкающего на солнце троса. Александр не видел их лиц, но Варю, конечно, он сразу узнал бы. Ну что ж, не всем же девушкам, что жили в поселке, плыть на этом плоту...

Чтобы окинуть весь плот взглядом, Александру понадобилось только несколько мгновений. Он сделал движение помочь ближним к нему девушкам. Но в этот момент рабочий шум и галдеж на кичке смолкли и наступила тишина. Все замерли на своих местах в ожидании чего-то торжественного. И тогда Петр Федорович нагнулся к бабкам – двум очень толстым бревнам, на полметра возвышавшимся над головкой плота, и быстро стал сбрасывать трос, восьмеркой намотанный на них.

– Эх, ты! Смотри, руку! – крикнул Евсей Маркелыч.

Петр Федорович отпрыгнул в сторону, не успев сбросить с бабок последнюю восьмерку. Плот тронулся, и трос пополз, визжа и извиваясь, меж бабок. Евсей Маркелыч подскочил с ломом, но было поздно: трос впился в дерево, оно дымилось, скрипело, и через минуту бабки упали на плот, срезанные как пилой. Петр Федорович присел, похлопал ладонью по мохнатому, еще дымящемуся срезу и пробормотал:

– Здорово резануло... Счастье, что руку не захватило, – и вытер платком выступивший на лбу пот.

Пополз назад берег. Ближние к реке кусты начали прятаться друг за друга. Девушки побросали работу, сели на бревна.

Петр Федорович заторопился на берег. Проходя мимо Александра, кивнул ему головой:

– Устроились? Ну-ну... Подбодрите тут наших девушек. Или наоборот – они вас? А? Прощайте покуда...

Свезти Горячева взялись Надя и Груня. Они вслед за ним влезли в лодку, ударили веслами и в несколько взмахов переправились через узкую еще полосу воды.

Из шалашки выскочила Луша. Смешно надувая и без того круглые, полные щеки, не надеясь на голос, она замахала руками.

– Чего тебе? – крикнул ей Петр Федорович.

– Кни-ги, кни-ги дома за-бы-ла!..

Петр Федорович только покачал головой: что же теперь, дескать, сделаешь!

Луша чуть не плакала от огорчения:

– Девушки, ну чего же мы читать будем? Есть с собой у кого-нибудь книги?

Ее никто не слушал, все глядели на отдаляющийся берег.

Евсей Маркелыч отвернулся, сложил рупором ладони, протяжно выкрикнул:

– Эй, отдай левые реи!..

Дождался, когда на реях приняли его команду, и, устало двигая ногами, пошел в шалашку:

– Ирина, ты посмотри тут.

По пути спросил Александра:

– Ну как, парень, отдохнул?

– Что же меня не разбудили! – укоризненно ответил ему Александр. – Я и проспал все на свете. Помог бы.

– Успеешь, наработаешься еще. А я вот, значит, порядком уже износился. Часок полежать надо, без этого никак не могу.

Лесопункт и коричневый квадрат плотбища отдалялись и становились все меньше. Тихо "работали" цепи; волочась по каменистому дну, стучали, словно на стыках рельсов колеса медленно идущего поезда.

Александр рассеянно глядел на реку, на уползающие назад берега.

Десять лет...

А с трудом узнаются эти когда-то такие знакомые места! Бывал он тут и прежде, и не один раз. По осени с матерью, с соседскими ребятами приплывали они из Тогучан собирать на диво крупную и сладкую бруснику в бору, раскинувшемся далеко вглубь от берега Ангары. Десять лет назад и признаков жилья здесь не было – глухое, дикое место, а теперь отстроился белеющий новыми тесовыми крышами лесопункт: с клубом, с амбулаторией, со школой-семилеткой и даже со спортивной площадкой. И в Тогучанах недавно открылась средняя школа, а тогда ему пришлось уезжать в город, чтобы закончить там десятилетку. Путь в город был совсем не тот, что теперь, когда Александр за четыре часа полета покрыл огромное расстояние над синей и бескрайней, как море, тайгой. Тогда он плыл вниз по Ангаре на катере, и ему думалось – конца не будет этой широкой, туго несущей свои холодные воды реке.

Врезался в память порог, шумный, кипящий белыми гребнями волн. Миновав его, катер выбежал к Стрелке – в Сибири обычное название для сел, стоящих на слиянии двух рек. И тут перед Александром открылся седой и сумрачный Енисей. Казалось, что силы его течения катеру не преодолеть – настолько велик был наклон сверкающей, как зеркало, глади реки. Александру подумалось: обратись вода мгновенно в лед, а катер в стоящие на льду салазки, и не удержаться ему на месте – покатится, помчится обратно к устью Ангары. Но, выдержав первый натиск и разрезав упавшую на него стену воды, катер медленно двинулся вверх по Енисею. Ему понадобилось шесть суток, чтобы преодолеть около пятисот километров, отделявших Стрелку от большого города. И это был самый легкий и быстрый путь. Проделав его, Александр всей силой своей души тогда осознал, как велики просторы таежной Сибири и как она хороша. До Тогучан они жили где-то в воронежских степях – этого Александр не помнил, его в Сибирь привезли четырехлетним ребенком, но мать, постоянно ворча и на сибирские морозы, и на мошку, и на безлюдье, уезжать отсюда все же не хотела. И объясняла это:

"Спору нет, воронежские места хороши. А что же они – хороши сами по себе или хорошими люди их сделали? Люди, конечно. Так если считать, что здесь плохое место, кто из него хорошее должен сделать? Почему другие люди, а не я? Не люблю, когда говорят: хорошо там, где нас нет".

И Александру прочно запомнились слова матери: "Хорошо там, где мы есть". И еще: "Хорошо будет везде, где мы работать будем".

Потому-то, демобилизовавшись из армии, Александр с такой охотой вернулся в Сибирь: надо быть там, где труднее. И к тому же, как он соскучился по матери! Но теперь уже скоро...

Домой, домой!.. Хорошо!..

– Здравствуйте, – услышал он за спиной у себя. – Вы что, тоже с нами плывете?

– Да, – повертываясь на голос, ответил Александр. И застыл, удивленный.

Перед ним стояла Варя.

– Отец мой в шалашке?

– Отец? – только и мог выговорить Александр.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ПЕРВАЯ НОЧЬ НА РЕКЕ

Тихая и темная лежала ночь над Ангарой. Накрапывал дождик. В черной мгле терялись берега. И, если бы не перестук цепей, можно было подумать, что плот стоит на месте – так неприметно было его движение.

Костер, разведенный на специально устроенном каменном огнище, то вспыхивал, то угасал. Беззвучные тени, как летучие мыши, носились над бревнами плота. В дальнем конце его, подобно звездочке, тлел второй костер. К нему ходили греться те девчата, что несли вахту на реях.

Евсей Маркелыч не спал – сидел, попыхивая трубкой, у костра. Это было его правилом: самому нести ночную лоцманскую вахту. Он знал наизусть всю реку и мог всегда безошибочно сказать, где находится плот. По каким-то одному ему ведомым приметам он в полной темноте узнавал протоки, перекаты, повороты, знал, ближе к правому или левому берегу идет плот. И, если дул настойчивый боковой ветер, Евсей Маркелыч задумчиво шевелил губами, что-то высчитывая, потом складывал рупором ладони и кричал слова команды в пустую темень, туда, где сидели на реях вахтенные.

И снова что-то соображал и высчитывал. Ночной ветер для него был самой большой неприятностью.

...Закончив рубку дров, все, кроме вахтенных, давно ушли в шалашку. Александр подсел к Евсею Маркелычу. Лоцман покосился на него:

– Чего не ложишься?

– Не спится, днем хорошо отдохнул. А ты на всю ночь?

– На всю ночь. Как же иначе? Не останавливать же плот! – прислушиваясь к работе цепей, сказал лоцман. – Ишь шипят. По песку тащатся. Стало быть, кончился перекат.

Он поднял лицо кверху. Редко-редко падали мелкие брызги теплого дождя.

– Так всю ночь, как в мешке, простоит. Завтра днем по-настоящему дождь разойдется.

– Почему помощников себе не готовишь, Евсей Маркелыч? – спросил Александр.

– Помощников? – переспросил лоцман. – А как же, есть помощники. Ирина уже хорошо разбирается, только днем. Наизусть-то ночную реку так скоро не запомнишь. Я вот двадцать шестой год по ней плаваю. На второй миллион третью сотню тысяч кубов начал. Да по Каме – на ней я прежде работал – без малого миллион согнал: там пятнадцать лет лоцманничал. Так вот, как думаешь, за сорок-то лет можно хорошо одолеть науку речную нашу?

– Сорок лет!..

Было чем восхищаться. Александр подумал, что ему в этом году всего-то исполнится только двадцать четыре.

– Ирина, конечно, женщина очень способная, ничего не скажу, – помолчав, продолжал Евсей Маркелыч. – Ноне четвертое лето со мной плавает. Да на Ангаре-то ведь трудно: река широкая, а мелкая местами, плоты за пароходами не водят. Все от лоцмана только зависит. Жив буду – на будущий год начну Ирину и к ночному правежу приучать. А сейчас пусть поспит, успеет еще.

– Я смотрю, на плоту, кроме тебя, одни девушки...

– Это с войны еще, когда мужиков не хватало, бригаду девичью на ближний сплав организовали. – Евсей Маркелыч выколотил об огнище трубку и вновь стал набивать ее табаком. – Закуришь? Нет? Ну и не приучайся... Видишь ты, теперь народ, конечно, с фронту вернулся, а девушки со сплава уходить не хотят. Привыкли, полюбили эту работу. Мужики в низовья Енисея, на север лес плавят, а девушки мои куда поближе – в Стрелку, в Куликову...

Он уставился взглядом в меркнущее пламя костра.

– Вот я скажу тебе хотя бы про Надюшу с Груней. Сестры они, и хохотушки обе на редкость, – заговорил он снова, трогая пальцами глубокие впадины у висков и морщась, как это бывает при сильной головной боли, – веселые они, а сколько горя пережили! Подумай сам. Вот так: отец у них лесоруб – в наших краях знаменитый человек. Кто же не знал, не слыхал про Алексея Козубова! Сколько раз статьи о нем в газетах писали, портреты его печатали! В наш районный Совет депутатом был выбран, членом райкома. В партии состоял, и всегда в пример его ставили: учился, рос, любое дело поручат – без ошибки, надежно выполнит. Сильно в гору шел человек, заслуженно. В Москву на курсы вызвали его. Сорок первый год... С курсов прямо на фронт. А осенью похоронную в доме получили. Сообщили – орденом Красного Знамени награжден. Значит, и там на высоте оказался. А жена-то его была слабенькая здоровьем, нянюшка в детском садике. Как известие пришло, она и вовсе сдала. Виду не подавала, работала. Постепенно так и угасла. Дочки сиротками остались. По домашнему делу, конечно, ухаживать за ними нечего – подростки, сами все сделать могли. Хорошо. А, скажем, для работы в лесу им рановато. Другие бы, может, только на помощь стали рассчитывать. Так эти ведь одолели, давай везде пробиваться, чтобы на работу их поставили. За отца, дескать, место заступить... По годам подошли, в комсомолки стали оформляться. Сколько тут слез Груня пролила: Надюшку – та постарше – принимают, ее – нет. Подожди, говорят, подрасти надо. В обком комсомола жаловалась...

– И что же в обкоме?

– А что? Разрешили принять. В виде исключения. И правильно.

Евсей Маркелыч приподнял голову; свет костра упал ему на лицо, и Александр уловил в нем оттенок отеческой гордости.

– Конечно, взять другую, – снова заговорил лоцман, – хотя бы Фиму заметил, нет? Худенькая, чернявочка. – Евсей Маркелыч прислушался, мимоходом отметил: – Идем по пескам, а цепи дергает – не иначе топляк с корнями на дне лежит. Бурелом нанесло половодьем. А лиственница тяжелая, тонет... Да, про Фиму я. Эта с малых лет набалованная. Большая семья, все здоровые – возчики, грузчики. Разного возраста. Которые по годам и не призывались в армию вовсе. Меж семи братьев она – сестра единственная – вроде забавы домашней росла. За неженку ее привыкли считать. И на работу ее никуда больше, а в медпункт устроили, санитаркой. Опять не то: крови боится, палец никому не посмеет перевязать, побелеет, и руки опустятся. Поговорил как-то я с ней. Ко мне в команду пришла – ничего, работает. Тут ведь дело особое, дружка на дружку влияние оказывают. Недостатки имей, а ото всех отдалиться не дадут. Коллектив – сила. Ну, а потом они себя и в сплавном деле не хуже мужиков считают. Гордость своя, рабочая, у них появилась...

Он поднялся, отошел от костра в угол плота, где была кромешная темь, закашлялся, а потом закричал:

– Эй, вахта, правые реи подбери!..

Голос его прокатился над рекой, ушел далеко-далеко, а потом отдался с берега легким эхом.

Евсей Маркелыч так и не вернулся к костру. Тихо постоял в углу, а потом побрел, ощупывая ногой бревна, на середину плота, к девчатам.

Александр подбросил в огонь несколько поленьев.

Взвилось высокое пламя, и сразу отодвинулся мрак, вдали от костра став еще плотнее.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ИРИНА ДАНИЛОВНА

Днем, как и предсказывал Евсей Маркелыч, дождь разошелся. Тяжелые, свинцовые тучи обложили все небо от края до края; под ними, гонимые верховым ветром, неслись угловатые клочья серого тумана. За частой сеткой дождя плохо различимы были даже берега, а даль реки представлялась таинственной и мутной.

Не умолкая ни на мгновение, громыхали цепи.

Сменившиеся с ночной вахты девчата еще спали. Первой проснулась Варя. Забравшись с ногами на пары и закутав плечи платком, она чинила ватную стежонку.

Лицо девушки было мечтательно-задумчивым. Варя размышляла, как бы, по возвращении со сплава, уговорить отца отпустить ее на лоцманские курсы. Все упрямится: "Молода еще. Какой из тебя лоцман выйдет сейчас? Поплавай в бригаде еще годика два, закались". А чего ей закаляться, когда она уже закаленная! Ирину Даниловну – и на курсы, и сам обучает... Конечно, Ирина Даниловна намного старше ее, но тут дело не в возрасте – дочь свою бережет, вот в чем дело, потому и не хочет. День либо ночь, дождь, снег либо ветер лоцман всегда на вахте. Трудно будет ей, дескать. И опасностей много. Просто сплавщицей в бригаде и не так трудно, как лоцману. А что же она, трудного, что ли, боится? Или опасностей? Да она бы – эх! – не лоцманом на плоту, а штурвальным на морском пароходе поплыла, чтобы ветер в мачтах свистел и волны через палубу перекатывались, брызги в лицо! А ты стиснешь в руках штурвал и...

Но тут девушки стали подниматься с постелей, началась обычная утренняя возня, и Варе спутали, сбили все ее мечты.

Луша взялась читать вслух. Возле нее на сундучке пристроились Фима и Поля. Поближе к двери уселись Агаша и Ксения. Девушки досадливо вздыхали, когда попадались страницы с оборванными углами, и Луша придумывала слова и целые фразы сама.

Евсей Маркелыч лежал, завернувшись с головой в широкое стеганое одеяло. На лоцманской вахте стояла Ирина Даниловна.

Крыша шалашки протекала по всей правой половине, и крупные холодные капли падали Александру на лицо. Он приподнялся на локте, тряхнул головой.

– Ага, поливает? – с насмешкой спросила его Ксения.

– Что же это получается, – сказал Александр. – И крыша не спасает?

– Нас спасает, – откликнулась Ксения и тоненько хихикнула.

– Не всюду же капает, – сказала Луша, останавливаясь и прикрывая книгу ладонью.

– Ничего, мы не глиняные, – добродушно промолвила Агаша.

И все примолкли, ожидая, когда Луша продолжит чтение.

Варя, словно стыдясь наступившей томительной паузы, подняла глаза на Александра.

– Особенно и не старались закрывать, – объяснила она. – Плыть нам недолго.

– И помочит немного – не беда, – прибавила Луша. – Идите почитайте нам.

– А что вы читаете? – спросил Александр.

– Николая Островского, – поспешно сказала Поля.

– "Как закалялась сталь", – добавила Ксения.

– Хорошая книга, – проговорил Александр. – Вы первый раз ее читаете?

Девушки переглянулись.

– Почему – первый? Мы вон до дыр ее зачитали.

– Значит, очень понравилась?

– А как же! Такая да не понравится!

– Прочитаешь такую книгу – и сразу силы в тебе прибавляются, – сказала Варя. – Вот она, хорошая книга, что значит.

– Подумать только... – зажмурив глаза, покачала головой Поля. – Павка Корчагин – больной, вовсе без движения, ослеп уже, а все к работе стремился...

– Не просто к работе, – возразила ей Варя, – а к тому, чтобы работой своей пользу народу приносить. Вот что главное. Для себя одного Павка никогда не стремился работать. Так и всю свою жизнь прожил.

– А вообще-то он сам себя до болезни довел, – как-то неопределенно, не то сожалея о Павке Корчагине, не то осуждая его, высказалась Ксения. – Если бы берег он с самого начала здоровье свое, так бы с ним не случилось.

У Вари сразу негодованием загорелось лицо:

– Зато какую жизнь он красивую прожил! Каждый час его жизни больше стоит, чем год у другого, такого... – она с презрением закончила: – кто только здоровье свое бережет.

– Здоровье тоже беречь надо, – теперь определеннее повторила Ксения. Почему не надо здоровье беречь!

– Я не говорю, что не надо! – еще больше волнуясь, выкрикнула Варя. – Я говорю, что самый лучший человек – тот, кто не о себе, а о всем народе думает, для всего народа живет.

– Да ты чего разгорячилась? – стала успокаивать ее Агаша. – С Ксенией споришь? Так она всегда поперек. Ты теперь ее слова повтори – она и против себя скажет.

Все засмеялись. Ксения хмуро сдвинула брови, но промолчала.

– Когда такую книгу прочитаешь и закроешь, – разглаживая загнувшийся уголок страницы, проговорила Луша, – всегда себя спрашиваешь: а как бы ты сделала?


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю