Текст книги "Волчья хватка. Волчья хватка‑2 (сборник)"

Автор книги: Сергей Алексеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 46 страниц) [доступный отрывок для чтения: 19 страниц]

– Так отдашь мне раба своего?

– На Кудеяре свет клином сошёлся? Да я таких тренажёров тебе привезу! Хоть десяток!

– Не сомневаюсь. Да мне нужен именно этот. Понимаешь, для отработки… определённой методики борьбы требуется раб с достоинствами. Дорогие кинжалы закаливают раба…

– Впрочем, можем и договориться, – вдруг решился финансист. – Если это принципиально, закаливай… Меня интересуют другие твои условия, более существенные.

– Второе принципиальное условие – мне не нужен твой шеф, – заявил Ражный.

Тут он угодил в точку, но мгновенного сочувствия не нашёл. Значит, в их предприятии третий полноправный совладелец существовал.

– Это невозможно! – финансист порыскал взглядом по собеседнику. – Несмотря на все его заморочки, он нужен, как воздух. А потом… Каймак стоял у истоков проекта. Нет, невыполнимое условие, должен сразу сказать.

– Жаль, – буркнул Ражный. – Могло бы кое-что получиться. Как мне самому в голову не пришло создать не охотничий клуб, а борцовский?

– Если откровенно, – вдруг сказал финансист, – есть вариант… Каймак сам выйдет из игры, по своей воле.

– Любопытно, каким же образом?

– У меня есть сведения, шеф болен СПИДом, – не сразу сообщил Поджаров.

– Серьёзное заболевание, – заметил Ражный: методы в этой компании были жёсткие. – Впрочем, технология мне не интересна. Главное, его не должно быть. И последнее: все дальнейшие переговоры ведём только в присутствии японца.

О нем Ражный упомянул почти наугад, из соображений, что иностранец в бывшем Советском Союзе просто так, без помощи, «потеряться» не мог.

И сразу понял, что не ошибся.

– Японца? – невинно улыбнулся финансист. – Какого японца?

– Того самого, пропавшего на бескрайних просторах нашей отчизны. Кажется, его зовут Хоори… Это имя или фамилия? Впрочем, неважно. Вези его сюда, и сразу же решим все остальные вопросы, в том числе и финансовый.

– Послушай, Вячеслав… – замялся тот. – Ты всегда говоришь так, в ультимативной форме? Как-то нецивилизованно. Советую тебе соразмерять своё положение и запросы.

– Спасибо за совет, но без Хоори далее мы не сможем сделать ни шага, – спокойно утвердил Ражный

– Да зачем он тебе нужен, не понимаю, – будто бы искренне расстроился Поджаров.. – Хоори с нами в плотной связке, но он ничего не решает. Он когда-то делал попытки взять верх, но мы его обломили…

– Кто – мы?

– Мы с Каймаком. Да и вообще, я против, чтобы в этом предприятии был узкоглазый. Они же, как бациллы, только одного подпусти к делу. И не заметишь, как древняя русская единоборческая традиция начнёт щурить глаза.

– С кем же ты останешься, если все компаньоны заболеют СПИДом?

– С тобой. Потому что мы – русские люди.

– А если нас обоих используют и… скинут? Финансовый директор лишь многозначительно усмехнулся.

– Посмотрим, кто кого… использует.

– И все-таки, кто же из вас имеет решающее слово? – нажал Ражный.

– Пока у нас триумвират. Окончательные решения принимаются коллегиально.

В такое заявление Ражный не поверил сразу же: у подобного проекта непременно был «паровоз», тянущий за собой весь состав. Иное дело, финансист мечтал захватить власть и незаметно разлагал конкурентов, например, тем, что потрафлял нездоровым желаниям Каймака, однако это ещё ничего не значило.

– Вот и хорошо, – заключил он. – Значит, и в этом случае решим коллегиально. Собирай свой триумвират.

– Это не так просто, – озабоченно проговорил Поджаров. – Ты же понимаешь, Каймак улетел в Штаты, а Хоори до сих пор живёт по чужим документам и находится в розыске. Всякое передвижение связано с риском.

– Меня это не касается. Наплевать на твоего Каймака, он самодовлеющая чурка с глазами. Но японец должен быть здесь. Иначе быть не может.

Поджаров подумал, проговорил осторожно.

– У тебя такие капризы, будто ты хозяин положения.

– А ты решил, что схватил Бога за бороду? – Ражный усмехнулся и встал. – Послушал я твои аргументы… Да, было затрачено много усилий. Но триумвират допустил ошибку. Вы поспешили с контактом. Знаешь, в чем философский смысл матрёшки? В большой форме находится меньшая, по виду такая же, а на самом деле совершенно иная. Замечал, нет?.. И чем меньше форма, тем сложнее качество. Вы открыли первую, внешнюю. И подумали – вот оно, Сергиево воинство, в руке. А Ражному так уже и ласты завернули!.. Жалость, сострадание, ярое сердце!.. Ты случайно стихи не пишешь? Нет? Может, в юности баловался?

Поджаров, кажется, начал понимать, что валит дело, что противник, бывший почти на лопатках, выскальзывает из рук и по крайней мере становится в партер. А поскольку финансисту было поручено провести операцию непосредственного контакта и шантажа, то отвечать придётся за все, в том числе и за бездеятельность гурмана Каймака, наверняка имевшего определённую задачу.

Отвечать перед Хоори…

– Да, Засадный Полк существует, – подтвердил Ражный. – Уже более шестисот лет. И думаешь, ты первый оказался такой догадливый и умный? И первый японец рыщет по России в поисках тайного воинства?.. У Сталина целая группа всю войну работала, даже кое-что видела. Где теперь начальник этой группы? Правильно, схимомонах в лавре… Так вот, теперь послушай меня. Я не хочу иметь с вами никакого дела, по той причине, что ваша компания слишком несерьёзная, чтобы связываться. Идея у вас неплохая, но вы никогда не сможете реализовать её по той причине, что слишком спешите. Пятнадцать лет ты шёл по моему следу, тропил… И что вытропил? Общеизвестные факты. Я понимаю, хочется заработать деньги, много и сразу, но тогда лучше приватизировать не Сергиево воинство, а какую-нибудь нефтяную компанию. Единственное, что меня заинтересовало – школа Мопатене. Слышал о ней, но никогда не встречался с человеком, владеющим этим стилем. Так вот, если у Хоори есть желание, готов встретиться с ним на ковре. И более никак.

Финансист валил дело, гнулся, но не настолько, чтобы подломиться в коленях и рухнуть. Вероятно, ему не удался какой-то промежуточный этап, и у «Горгоны» ещё оставался некий аргумент или приём, не использованный в поединке.

– Интересное и неожиданное предложение, – откликнулся он. – Как ты понимаешь, я должен его согласовать с самим Хоори.

– Согласуй, – пожал плечами Ражный. – Но здесь придётся поспешить, времени в обрез. Так что торопись.

– Я должен съездить к нему…

– Зачем? У тебя из кармана торчит мобильный телефон.

– Думаешь, так легко? По телефону…

– Но он ведь сидит на связи? И ждёт результатов, верно? – усмехнулся ему в лицо Ражный. – И если согласится на встречу, банду свою уберёшь отсюда немедленно. Мне лишние глаза и уши не нужны. Или боишься за свою безопасность?

– В таком случае, ты тоже убери с базы своих людей. Всех до одного.

Он вытащил из кармана аппарат, включил, однако передумал звонить в присутствии Ражного, ушёл, сославшись на то, что телефон плохо действует внутри помещения. Однако на улице спрятал мобильник в карман и исчез за дверью гостиницы. Через несколько минут «Горгона» вдруг засуетилась, начали подгонять машины, второпях скидывать вещи, и отъезд её напоминал бегство. Стартовал и микроавтобус со стройотрядом.

Пересчитать, все ли уехали, оказалось невозможно из-за мельтешения людей, и не известно было, сел ли в машину сам финансист. Выждав ещё пять минут, Ражный вышел на опустевшую территорию базы: на стоянке ни одного автомобиля, в гостинице двери номеров нараспашку и тоже никого.

Он не обольщался, что напугал «Горгону» и та решила уползти по-добру по-здорову; он не преследовал такой цели, да и финансовый директор был не тем человеком, которого возьмёшь на испуг. Скорее всего, был звонок японцу и приказ от него – немедленно покинуть базу. И поскольку приказ этот показался нелогичным, то вся ситуация и её последствия оказывались непредсказуемыми.

Здесь же, в гостинице, в зале трофеев, где более всего обитали парни из «Горгоны», Ражный лёг на пол, раскинул руки и, сосредоточив взгляд на освещённом солнцем медальоне с лосиными рогами, попытался войти в состояние «полёта нетопыря», дабы взглянуть на следы, оставленные гостями. И сразу же ощутил помеху – сильное электрическое поле, пронизывающее все пространство. Электростанция не работала, «Нива» с аккумулятором находилась слишком далеко отсюда, чтобы создавать такие помехи, впопыхах забытый фонарик на батарейках дал бы слабое, хотя тоже нежелательное излучение – других источников энергии не могло быть.

Тогда он встал и, осмотревшись, снял со стены чучело кабаньей головы. Микровидеокамера оказалась вмонтированной не вместо пластмассового глаза, что было бы естественно, а в ноздрю, и блок питания, вероятно, рассчитанный на многомесячную работу, был аккуратно вставлен в подлобную часть, вместо мозгов.

Это был тот самый аргумент, тайный приём, ещё не использованный «Горгоной»…

12

Он даже не понюхал принесённые со стола объедки и, как только закрылась дверь в «шайбу», ушёл подальше от пищи. Притом что был голоден.

Скоро из ямы высунулась крыса, почуяв хищника более крупного, проверила, испытала его реакцию, провоцируя на действие, но убедившись, что он не претендует на пищу, смело подбежала и стала есть. Через мгновение рядом оказалась ещё одна, а, спустя минуту, полтора десятка этих тварей с писком и клёкотом набросились на объедки.

Волчонок не шевельнулся, пока продолжалось пиршество. Когда же на бетонном полу ничего не осталось, он сделал бросок и в секунду успел придавить трех – остальные скрылись в яме.

Потом снова лёг на шкуру, положив тяжёлую голову между лап.

Он понял, что сотворил действие, которое вызвало гнев вожака. А причиной был укус, короткий режущий рывок, нанесённый человеческой самке, причём всего лишь – в доказательство своей приверженности и соблюдения законов стаи.

Когда рядом вожак, никто не имеет права прикасаться к волчонку, в том числе и ласкать: по его представлениям об иерархии стаи, он был вторым после вожака, и только потом уже все остальные волки – люди, машины, собаки и прочие твари. Но он почему-то разгневался и обошёлся с ним жёстко. Вероятно, в стае, где верховодил этот волк, были несколько иные законы, и теперь надо исправить положение – отыскать укушенную самку и зализать рану…

В этот миг он осознал: чтобы вернуть расположение вожака, требуется искупление вины.

Волчонок выбрался своим ходом из «шайбы», повертелся возле кочегарки, распутал следы – много было накручено, по несколько раз истоптано и перекрещено, так что пришлось проложить несколько кругов по базе, прежде чем отыскался свежайший. Опустив голову и больше не отрываясь от следа, он пришёл по нему к гостинице и затем к дому вожака и чуть ли не уткнулся в ноги самки. Та сидела на крыльце, подобрав колени к подбородку, и находилась в каком-то отстранённом оцепенении, однако же не спала, и глаза были открыты.

Он обнюхал её обувь, вернулся и ещё раз пробежал по следу; он отлично помнил запах укушенного им человека, ибо в момент удара клыками испытал вкус его крови. И ошибиться, спутать след было невозможно, однако перед ним сидела другая самка, к которой он никогда не прикасался, не рвал её руки и, несмотря на это, она имела совершенно одинаковый опознавательный запах с той, укушенной. Отскочив в сторону, он отфыркался, прочищая нос от всех посторонних ароматов, ещё раз сбегал к кочегарке, вынюхал там след, повертелся среди человеческих набродов и опять оказался возле дома вожака. Самка сидела в прежней позе, ничего не замечая вокруг, и тогда волчонок поднялся на крыльцо и, осторожно приблизившись, обнюхал руки: ран не было ни на одной, ни на другой.

– Ты кто? – спросила самка, глядя почему-то мимо – Ты ангел? Ты божий ангел? И пришёл за мной?

Он уловил запах её дыхания и в тот же миг отскочил в сторону: от самки, как от мёртвой, исходил Дух тлена, когда угасает не плоть, а жизненные силы. И в этом он почувствовал их различие, поскольку вместе с вкусом крови той, что посмела ласкать его в присутствии вожака стаи, вкусил её страсть к жизни.

– Эй, ты где? – самка, как слепая, протянула руку и ощупала пространство впереди себя. – Почему ты ушёл? Возьми меня!

Волчонок отбежал в траву и лёг, чтобы не достал источаемый самкой тленный дух. А она встала и пошла в его сторону с вытянутыми руками.

Она умирала при живой ещё плоти. Душа едва теплилась, так что оставляла в пространстве тонкий, водянистый след, не наполненный ничем, и сохранялся лишь стойкий запах тела, опознавательный запах самки. Она переступила дорожку, забрела в траву, как в воду, и нырнула на дно. Насторожившись, волчонок слушал её стоны – предсмертные, мучительные, и преодолев страх, осторожно приблизился к её изголовью. Самка корчилась, тряслась, будто от холода, сжималась в комок или вдруг распрямлялась, как пружина, вытягивалась до хруста костей и жалобно скулила при этом. Сильнейшая боль сосредоточилась у неё в позвоночнике и темени и теперь прорывалась сквозь черепную коробку.

Он не видел раны, не знал природы этой боли и потому интуитивно опасался её, но мертвеющая на глазах его сила жизни – та сила, что отделяет все живые существа от неживых, заставила волчонка делать то, что делал бы он, увидев открытую рану. Приблизившись, он лёг и стал вылизывать огненное темя, как бы лизал раскалённую сковородку, однако боль чёрным потоком устремилась ей в затылок и спину, отчего самка выгнулась дугой и закричала. Тогда волчонок разорвал куртку, блузку и принялся зализывать позвоночник. Через несколько минут унял крик боли, однако она продолжала корчиться, ворочать головой и мешать ему. Волчонок отскочил, слегка присел, будто перед броском, и зарычал, сам того не ведая, какую силу вкладывает в этот рык. Кажется, на короткий миг сотряслось пространство, замолкли птицы, перестали звенеть комары и разом оборвался бесконечный стрекот кузнечиков.

Самка замерла, скрючившись, затем медленно стала распрямляться, конвульсивные движения её становились слабее, короче, напоминая всхлипы наплакавшегося человека, и скоро вообще стихли. Тело, наконец, расслабилось, растеклось, и лишь мелко подрагивали кисти рук.

Спустя несколько минут успокоились и закрылись глаза. Она заснула, задышала ровно и лишь чуть-чуть постанывала от остывающей боли; волчонок же, вылизав огонь с головы и позвоночника, принялся за лицо, потом руки и в последнюю очередь вылизал ступни ног, стащив зубами туфли. Над спящей самкой забрезжил розоватый свет, словно от невидимой, скрытой тучами зари. И только после этого, широко разинув пасть и вывалив язык, как запалённый долгим бегом зверь, он пошёл на реку и в несколько приёмов долго пил и срыгивал воду, лёжа на сыром песке – так, словно отравился ядом.

Потом он снова вернулся к кочегарке, побродил возле входа в каморку, откуда в прошлый раз начинал поиск, и только забежав с другой стороны, к другим дверям, и переполошив гончих щенков за нею, порыскал вдоль тропинки, наконец почуял настоящий след. Он уже был староватым, плохо уловимым, иногда терялся, забитый пахучими травами» и вёл по бездорожью к сетчатому забору. В лесу, где было меньше ветра и более застойный воздух, след оказался ярче, и волчонок потрусил рысью, не поднимая головы. Мало того, убегающая самка в некоторых местах хваталась за кустарник или высокую траву, оставляя мазки крови и острый, знакомый запах. Через некоторое время он «вошёл» в след, изучил всякие его проявления и теперь ориентировался на разные составляющие. Он почти отключился от других запахов, однако ему все время мешал след кормящего человека, путающийся за следом самки, слишком знакомый, привычный и потому сбивающий с толку.

Бежал он так около получаса, уже не по лесу, а по старой, зарастающей дороге, где на искомую, ещё довольно слабую нить наложилось много следов более свежих, в том числе и вожака – целый жгут тянулся по дорожному просвету до самой реки. И здесь все рассыпалось, разлетелось по сторонам, волчонок заметался, вынюхивая береговую кромку: несколько человек до него точно так же рыскали вдоль воды. Трижды он обернулся по большому кругу, распутывая хаотический клубок запахов, пока снова не перехватил след самки на торчащих из берега брёвнах.

Он вошёл в воду и сразу поплыл, будто всю жизнь тем и занимался, выскочив на другом берегу, отряхнулся и сразу же бросился искать выходной след. Между тем начало смеркаться, что ему не мешало, а напротив, спадающая жара меньше раздражала ноздри. И только он подхватил разреженную, прерывистую нить, как услышал далёкие голоса и молчаливое приближение собак, бегущих впереди. От них исходили усталость и недовольство, притупляющие чутьё, и все-таки волчонок свернул с дороги в лес и затаился. Две гончих пробежали рядом, ухо в ухо. и скоро исчезли в траве. Они стремились к воде, дышали тяжело, запа-ленно; казалось, им сейчас ни до чего нет дела, но он ощутил опасность. Выслушав пространство, он пересчитал идущих людей, сделал стремительный рывок вперёд, обошёл и выскочил на дорогу, дабы заслониться от собак их же хозяевами. И через мгновение услышал тревожное повизгивание: гончие взяли его след на берегу.

Одну он узнал сразу, впрочем, голос второй собаки тоже был знаком, хотя он никогда её не видел, а лишь слышал лай в вольере. Его кормилица Гейша, привыкшая к волчьему запаху, давно потеряла осторожность и потому устремилась по следу, изредка взлаивая; кобель же, огрузший за лето от малоподвижности и плохо вылинявший, затрубил с дороги, но в лес не сунулся. Люди закричали, отзывая собак, остановились, но Гейша пролетела лесом мимо, и поймали только кобеля, который особой прыти не проявлял и сдался. Волчонок мчался изо всех сил, делая высокие прыжки в траве, чтобы осмотреться, и на какой-то миг полностью сосредоточился на преследующей его кормилице. Он бы не смог на длинной дистанции оторваться от гончей и потому выкладывался, чтобы отвести её подальше от людей и там объявиться Гейше.

И пропустил опасность, ожидающую его на дороге. Один человек отстал, и волчонок на всем скаку вылетел ему под ноги. Человек отпрыгнул в сторону и не испугался, сорвал ружьё и закричал:

– Волк! Переярок! Эй!!..

Выстрел грохнул ему вслед, дробь ушла выше – обсыпало зрелым семенем травы. Волчонок тотчас же спрыгнул с дороги в канаву, пробежал ею немного, продираясь сквозь заросли у самой земли, и резко повернул вглубь леса. А кормилица, вдохновлённая выстрелом, завизжала ещё азартнее, затрубил спущенный с поводка кобель. Люди заорали, ринулись на голоса собак, но запутались в густом придорожном малиннике. Но тот, что стрелял, уже прорвался и летел скачками, криком увлекая остальных.

Гейша все время подрезала ему путь в лес и гнала на людей, к дороге, а оттуда наперехват нёсся расхрабрившийся кобель. Охотники же затаились, замерли, рассчитывая встретить его внезапно, когда собаки выгонят на засады, но они были так близко и так предались азарту добычи, что не волны – поток агрессивной энергии фиолетовыми сполохами плыл и кружил по лесу. Они могли сидеть и того тише, и ветерок был им на руку, однако охотничий азарт – самое древнее и самое сильное чувство из всех, которые испытывает хищник.

Увести кормилицу далеко не удалось, мешал её помощник, умело работающий в паре. И тогда волчонок развернулся к собаке и встал. Увлечённая гоном, она поздно заметила его и, резко останавившись, пробуравила лапами мягкую лесную землю, срывая мох.

Только сейчас Гейша узнала его и оторопело, не к месту, тявкнула, склонив лобастую, вислоухую голову. Волчонок прыгнул ей навстречу и сходу сунулся под брюхо, так что ввёл в ещё большее замешательство. Материнская память, замешанная на страхе и неимоверной тяге к своему прапредку, сдавила её волю крепче, чем ошейник. У собаки давно присохло молоко, но повинуясь бессознательному чувству, она легла на бок и откинула заднюю ногу, подставляя вымя. Волчонок ещё помнил вкус её молока и это наслаждение: на короткий миг припасть к сосцам и тянуть не пищу, а обволакивающую, согревающую и дающую силу жизни энергию.

Он мусолил пустые сосцы, бодал носом вымя, выжимая его, а Гейша, млея и страшась, повернула к нему голову и стала вылизывать за ушами.

В этот момент с дурным и, в общем-то пустым лаем к ним вылетел гончак и сразу же замолк, будто подавился. Он запалился от бега и должен был бы часто и быстро дышать, вентилируя лёгкие, – не дышал, хотя язык вывалился длиннее, чем ухо. Он оторопел ещё больше, чем Гейша, ибо в его собачье сознание подобное не укладывалось. Минуты две стояла полная тишина: охотники слушали собачьи голоса, собаки лишились их, каждая по своей причине. Наконец, кобель сделал вперёд пару шагов и задышал, что не понравилось волчонку; скосив глаз и не отпуская сосца, он зарычал. Гончак встряхнул головой, возмутился и залаял, отчего теперь на него ощерилась и кормилица. Этого он уже вынести не мог – с точки зрения собаки, налицо был сговор с противником, яростным, непримиримым и смертельным врагом, откровенное предательство, измена хозяину. Кобель запрыгал возле них, затрубил, и сейчас же за его спиной послышались голоса, тяжёлый бег и хруст пересохшего от жары лесного подстила.

Волчонок ждал того, что произошло в следующее мгновение: Гейша вскочила, вырвав сосок из пасти зверёныша и с материнской яростью бросилась на кобеля. Ещё через несколько секунд они уже крутились и катались клубком. Тем временем волчонок отбежал на несколько сажен, забрался под ель и лёг. Прибежавшие люди кинулись растаскивать гончаков, тянули их за хвосты, орали, пинали обоих и, с горем пополам расцепив, взяли на поводки. Но и тогда кормилица улучила момент и коварно, без прелюдий, снова кинулась на кобеля. И когда охотники, наконец, окончательно развели собак в разные стороны, сами чуть не сцепились, поскольку обвиняли того, который стрелял, а он оправдывался и кричал:

– Какой заяц?! Волчара! Ты след, следы посмотри! Лапы – во! Ну, всяко переярок! Чуть, падла, меж ног не заскочил!

– Не мог он тебе яйца оторвать!

– Свои береги! Пока не отстрелили!

– Ну, где? Где твой волчара?!

– Переярок бы по кругу пошёл! А этот чешет как по струнке!

Под этот шумок, уже без всякой опаски волчонок вылез из-под ели и потрусил на дорогу, где простывал на ветру след человеческой самки, из-за которой и происходил весь сыр-бор…

Первой мыслью было выдрать электронику из кабаньей головы, изломать, растоптать, растереть в порошок, и это бы даже выглядело естественно, если «Горгона» отслеживала его по другой камере, однако на такое поведение и был расчёт: ввести его в неистовство, демонстрируя полный контроль.

Подобная видеотехника оказалась в коридоре, в номерах, у крыльца, на деревьях, в беседке-курилке, в родительском доме чуть ли не в каждом углу, а в святом месте, на повети, где находилось правило, в запертом, без окон и, казалось бы, недоступном помещении, Ражный насчитал четыре сильных источника излучения энергии. Охранная фирма дело своё знала, работала чисто и незримо – наверняка воспользовались вчерашним вечером, когда Ражный плавал на моторке искать Каймака – и одновременно допускала явную небрежность, словно заранее сдавая часть дорогушей аппаратуры в руки того, за кем наблюдала. У въездных ворот камеру установили на низкорослой, уродливой липе, так что Ражный спокойно достал рукой, а одну, верно, дающую общий план, затащили на один из отростков старой берёзы и довольно объёмный блок питания никак не замаскировали, так что он качался и поблёскивал на солнце. А на повети электронику скрыли тщательно – при самом внимательном осмотре найти ничего не удалось. Поджаров и в самом деле долго и пристально изучал его образ жизни и уровень знаний, касаемых оперативных средств наблюдения, потому «Горгона» часть аппаратуры как бы сдала Ражному, проявив небрежность. Вся найденная электроника была с мощными передатчиками и отличного качества, хотя не имела и намёка на то, где выпущена, но все равно радиус приёма видеоизображения был ограничен несколькими километрами. Значит, где-то неподалёку от базы стоит передвижная телестанция или ретранслятор, наверняка смонтированный в джипе «Линкольн Навигатор», – другой, более объёмной машины у «Горгоны» он не видел. Если не считать микроавтобуса со стройотрядом.

Все, что Ражный обнаружил, снял, отключил и спрятал, но на берёзу не полез – достал ружьё и шарахнул дробью. Сначала взвился лёгкий дым, затем по белой бересте потекло что-то металлически-серое, и через мгновение бурый, огненный всполох пронизал дерево до корня и запахло озоном.

Снятой или уничтоженной электроники была малая толика – основная продолжала отслеживать и снимать его всюду, где бы Ражный ни появился в пределах базы. Поэтому следовало вести себя так, будто уверен, что ликвидировал все видеоглаза «Горгоны»…

И хорошо, что в распоряжении «Горгоны» не было приборов, способных считывать мысли и чувства.

А они были тяжёлыми и весьма далёкими от чувств и мыслей победителя. Финансисту удалось нащупать и точно ударить в уязвимое место, и отвлечь его внимание, увести поединок в другую плоскость позволило лишь умение держать удар и не выдавать своего внутреннего состояния.

Вероятно, «Горгона» обрабатывала несколько объектов – вольных и вотчинных араксов, стараясь подобрать ключи, однако Ражного выбрала не зря. Только сейчас, перемалывая в голове состоявшийся разговор с Поджаровым, он особенно остро осознал, что действительно утратил ярость сердца. И произошло это незаметно, возможно, угасание воинского духа как раз началось с момента, когда Ражный привёл в вотчину Героя Витюлю. Совершеннолетнему араксу позволялось заводить рабов, к которым отношение было соответствующим, но не тащить в вотчину сирых и убогих мирских людей. В Урочище могли жить лишь дряхлеющие иноки, бездомные бродячие араксы, засадники, получившие увечья в поединках. Мир с его болячками и горем попросту разлагал сердце воина, развеивал по ветру солнечную энергию, называемую Яростью. Если бы Поджаров почувствовал это – бил бы в болевую точку до тех пор, пока не уложил Ражного; однако финансист нашёл её аналитическим путём и от недостатка информации, от приблизительных знаний не воспользовался своими возможностями.

Жалость – удел рабов Божьих, но не воинов его.

Фраза эта сидела сейчас в сознании, как кованый гвоздь Колеватого в Поклонном дубе. Он не мог сделать героя рабом, не в состоянии был унизить пострадавшего от мирской суеты человека. Однако и Кудеяра не сумел перевести в положение невольника, хотя и пытался: в последний момент его действительно становилось жаль, а надо было тогда, на волчьей охоте, зарыть вместе с мёртвой волчицей в одну яму.

И тем самым укрепить свой воинский дух. Поджарову удалось накопать кое-что существенное из таинства бытия араксов. Преподобный Сергий собирал в свои монастыри не кротких овечек, не послушное стадо рабов Божьих, но воинов, имеющих от рождения Ярое сердце. Суть Засадного Полка в том и состояла, чтобы внезапным, неотвратимым и беспощадным ударом нанести сокрушительное поражение врагу, всадить засапожный нож в самое сердце, перехватить ему жилы, переломать кости и вышибить мозги. Тут действительно придётся идти по трупам и плавать в крови. Душа мирского человека, рождённого, чтобы жить и наслаждаться великим даром жизни, даже при особой любви к отечеству и ненависти к врагам не могла бы остаться чистой и непорочной.

Засадники, принявшие постриг к иной, иноческой жизни, брали на себя все грехи мира…

Вместе с утратой ярого сердца араке переставал быть араксом – защитником, и выходил из лона Сер-гиева воинства. Ражный ещё не вышел, однако теперь явственно осознал, что связан с ним не особым состоянием духа, а формально, по принадлежности к древнему роду засадников. Поджаров заметил это, когда просматривал видеозапись поединка с Колеватым, где Ражный и на самом деле снял рубаху лишь потому, что не хватало в сердце воинской ярости…

Оглушённый этими мыслями, он до самого вечера ходил мрачный, пока братья Трапезниковы не привели Кудеяра. Невзирая на то, что находится под наблюдением видеокамер, Ражный совершенно адекватно коротким и сильным тычком выставил ему все передние зубы вместе с клыками. Давний главный и профессиональный информатор Поджарова в первый миг потерял дар речи, после чего стал неразборчиво шамкать и пускать кровавые пузыри.

А привели его, как водят настоящих разбойников ли беглых рабов – в поводу, на длинной верёвке, конец которой был привязан к седлу. Он уже не упирался, вероятно, привык, прошёл большое расстояние, наоборот, иногда прибавлял ходу, чтобы успеть перепрыгнуть препятствие и не упасть. И падал уже много раз, тащился волоком, поскольку одежда была в грязи и изодрана в клочья, особенно на плечах и груди.

При этом бандит ещё минуту назад кричал братьям бодро, злорадно и внятно:

– Все, пацаны, вы уже не живёте! Вы покойники! Все! И хутор ваш сгорел! Папашу бы своего чокнутого пожалели!..

Братья остановились возле беседки, спешились, не сговариваясь, подошли к Кудеяру и рывком поставили его на колени. Тот не унывал, выразил радость при виде Ражного.

– Какая встреча! Давно не виделись, президент, Отлично выглядите. Скажите пацанам, чтобы развязали! Пока я добрый.

– Поймали возле мельницы! – доложил старший Макс. – Отстреливался, восемь раз жахнул по нам. Из нашего же ружья!

Тут хозяин беглого раба и приложил руку…

– Мы его землянку завалили, – сообщил младший. – Сначала хотели зажечь, да пожара побоялись…

– Жилище охраняется законом! внятно огрызнулся бандит.

– Сейчас приготовлю жилище, – вдруг довольно пообещал Раж-ный и пошёл к «шайбе». – Ведите его сюда!

Он отворил дверь, пригляделся к темноте – волчонка не было. Позвал негромко:

– Молчун? Ты где?

Полчаса назад, когда он обследовал территорию базы и заходил сюда, зверёныш был на месте, лежал на шкуре как раз напротив видеоглаза, установленного над дверью среди высоковольтных изоляторов. Сейчас не имело смысла освещать склад или искать волчонка впотьмах – в «шайбе» было пусто. Ражный лишь чиркнул зажигалкой возле ямы – груда свежевзрытой и притоптанной лапами земли…

Расторопные братья тем временем втолкнули Кудеяра.

– Как раз тебе будет! Тут тоже запахи… Руки ему никому ни развязать?

– Развяжите. О том, что поймали звука.

– Само собой, – сняли верёвку, швырнули пленника на бетонный пол. – Ну мы поедем, уже поздно…

– Спасибо за службу, мужики…

– Да ладно! – отмахнулся старший Макс, а младший насмелился и спросил:

– Что там с армией, дядя Слава?.. Скоро осень.

– Нынче обязательно призовут. Я все устроил. Братья никак не выразили чувств, разве что заспешили, слегка засуетились, норовя скорее уехать и где-нибудь в лесу выплеснуть свой восторг.