Текст книги "Волчья хватка. Волчья хватка‑2 (сборник)"

Автор книги: Сергей Алексеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 46 страниц) [доступный отрывок для чтения: 19 страниц]

– Я согласен с вами, господин Черчилль… Обычай на первый взгляд странный, но, полагаю, вовсе не варварский, хотя… очень древний и относится к временам, когда славян именовали скифами. Демократически избранный духовным вождём воин таким образом лишал себя… возможности прибегать в судах и спорах к аргументу… оружия. – Сталин указал трубкой на экран. – Он не в силах поднять меч или ударить кинжалом. Только ослабленный физически человек достигает высого духовного совершенства. И тогда происходит… ядерный синтез: слабый становится самым сильным.

Ему показалось, что переводчик все-таки не донёс истинного смысла, поскольку премьер-министр все ещё выражал недоумение и требовал взглядом дополнительных пояснений.

– Все-таки, кто же этот человек? – нарушил молчание Рузвельт.

– Это Россия, – коротко обронил Верховный. На лице президента медленно вызрел испуг, прикрытый улыбкой полного непонимания.

11

Каймак не говорил – пел и готов был всех расцеловать.

– Я в полном восторге! Все замечательно! Я польщён вниманием, заботой, а главное – оригинальным сценарием отдыха и нашего юбилея! Нет, в самом деле, превосходно! Ни одна бы самая крутая, самая навороченная фирма досуга или туризма не смогла бы предложить ничего подобного!

Он действительно был счастлив и говорил от души, хотя сам не отличался оригинальностью выражений, но Ражный в первые мгновения не сориентировался и воспринимал все, как форму сарказма и язвительности.

Потом решил, что шеф «Горгоны» попросту сошёл сума…

– Принимай поздравления, Вячеслав! Шеф доволен! – скрывая неприязнь к Каймаку, сказал финансист.

– Мы стали пресно жить, господа! – вдохновенно продолжал тот, словно выступал перед аудиторией. – С утра и до вечера одно и то же – права человека, права человека… А мне захотелось стать рабом! Да, иормальным рабом, которого эксплуатируют и унижают. Разве никто из вас не испытывал такого желания?.. Оказывается, искренне радоваться способны только рабы… Должен признаться, господа, я занимаюсь делом отвратительным: человеку не нужны ни права, ни свобода. Странно слышать это от меня?.. Мы перестали чувствовать маленькие радости! Прошу вас задуматься над этим!.. Или кто-то готов оспорить?

Желающих оспорить, впрочем, как и сомневающихся, не нашлось. Поджаров сбегал в машину за пледом, завернул Каймака.

– Идрисович, укройтесь, на улице свежо!

Шеф принял это как должное и продолжал говорить за жизнь, совестил и себя, и всех окружающих, будто на смертном одре, отдавал наказы жить проще, скромнее, искать радости дома, а не ездить по всяким островам и берегам.

Его бы можно было принять за сумасшедшего, если бы Ражный вот уже в течение пяти лет не сталкивался с подобной публикой. Они приходили в истерический восторг от простых вещей, зазывали в гости, клялись в вечной дружбе, спрашивали, не нужна ли помощь, и когда таковая требовалась и Ражный наведывался к своим состоятельным знакомым в области или Москве, его попросту не пускала охрана. Но здесь они были искренни в своих порывах, чисты и лицемерны одновременно.

Каймак так и не сказал, где был все это время и кто ему устроил отдых.

Дамы шефа кинулись было к нему с радостными возгласами, но были отвергнуты, после чего Каймак велел трубить сбор. И тут выяснилось, что на базе, кроме спящих в гостинице филологинь, никого нет, все заняты поисками. Хозяин «Горгоны» оказался настолько благодушным, что ничуть не расстроился, сел в машину как был, в калошах, и приказал телохранителям трогать.

Он ломал все планы финансиста – того корёжило от негодования, но господин, вкусивший рабства, действительно получил удовольствие от пикника, ничего не хотел слушать и, отдохнувший, теперь весь принадлежал делам государственным, а не «Горгоне». И тем более не тайным замыслам финансового директора. Тот пытался остановить развал своего плана, выгнал из машины телохранителей и «самовары», несколько минут в чем-то убеждал Каймака, но в результате был выставлен на улицу с пачкой долларов в руке.

– Сегодня я должен быть в Нью-Йорке! – вслед ему крикнул шеф, и в голосе слышалось явное раздражение. – Вернусь только завтра. И сразу же приеду сюда.

Спутники его мгновенно оказались в машине, и она рванула с места в галоп. Поджаров сделал вид, будто ничего не случилось, отсчитал деньги и протянул Раж-ному.

– Это оплата по контракту. За чудесный отдых, лично от шефа. Он ещё вернётся. А мы продолжим… увеселительное мероприятие. Надеюсь, ты уже принял решение относительно нашего ночного разговора?

Но тут вдруг из гостиницы прибежала взволнованная бандерша и сообщила, что исчезла девушка – Миля и вот уже часа полтора как отсутствует и на территории базы её нет.

Все это она говорила финансисту, однако смотрела на Ражного.

– Я не обязан присматривать за твоими… девочками, – сердито ответил Поджаров. – Ищи!

Тогда Надежда Львовна приступила к Ражному.

– Её охранял ваш человек! Где он? Где Миля?

– Я её не брал, – язвительно сказал Ражный. Тут Поджаров стал отсчитывать ей деньги.

– В ваших услугах мы больше не нуждаемся. Всех девочек в микроавтобус и – до новых встреч.

Ему уже не требовалось прикрытие, видимо, он посчитал, что Ражный теперь в его руках и большое число людей на базе принесёт лишние хлопоты.

Бандерша деньги взяла, однако выполнять команду не ^спешила, заявив, что никуда не поедет, пока не найдётся злосчастная Миля.

– Пожалуй, я вздремну, – финансист, вероятно, решил перенести серьёзный разговор на более подходящее время. – Приедет эта шпана – толкни, я им мозги поправлю. И последи, чтобы девочки уехали в полном составе.

И чувствовал он себя уже распорядителем…

Поджаров спокойно удалился в гостиницу и завалился спать, а Ражный проверил каморку Героя, кочегарку, заглянул в егерский домик, где отдыхали притомившиеся официанты, и даже слазил в пустующее убежище Кудеяра – девица с ошейником будто сквозь землю провалилась. Тем временем стройотряд под предводительством командира безропотно рыскал по территории базы и её окрестностям, и уже раздавались голоса поискать Милю в реке.

А спустя четверть часа причалил катер. Вывалившая на берег толпа вернулась без потерь, но падала с ног. Даже начальник службы безопасности больше не дёргался и не провоцировал хозяина базы, а узнав, что Каймак нашёлся и отбыл в Москву, обрадовался, выпил водки и направился было в гостиницу к девочкам, но тут узнал, что они по приказу финансиста срочно уезжают. На его взгляд, это было несправедливо: получалось, что яростный стройотряд из МГУ привозили сюда зря: не то что зарплаты – питания и проезда не отработал. Он ворвался к финансисту, пробыл там минут пять, вышел подавленный и злой, после чего оторвал от стола голодных парней и погнал спать. Сам же сел в кабину «Навигатора» и спрятался за его тёмным стеклом.

Тем временем весь стройотряд уже был с вещами в микроавтобусе и дремал, ожидая команды к отправлению. Но бандерша все ещё бродила по территории и негромко окликала:

– Миля? Ты где, Миля?.. Все обошлось, мы едем. Слышишь? Все хорошо! И нам пора уезжать… Миля?..

Послушав этот одинокий и какой-то неожиданно печальный зов, Ражный вошёл в родительский дом, где ему всегда было хорошо, с удовольствием умылся под медным рукомойником, переоделся в спортивный костюм и лёг на диван, укрывшись полушубком. И уже начинал дремать, но вспомнил о волчонке…

Поворочавшись, он встал и пошёл на берег, где все ещё стояли накрытые столы. Там уже хозяйничали вороны, разгуливая между тарелок и рюмок. Спугнув птиц, он свалил в ведро нарезанную колбасу, ветчину, варёную, из ухи, рыбу и направился было к «шайбе», но тут появилась бандерша.

– Послушайте, вы! – она не скрывала презрения. – У вас потерялся человек! Я вас просила глаз не спускать! Я же вас просила и предупреждала! Почему ничего не предпринимаете?!

– Не у меня потерялась – у вас, – на ходу бросил Ражный.

– Но на вашей базе! Кругом лес! Это же не город, это очень опасное место! Я отвечаю за неё! В том числе и перед родителями!

– Ну и отвечайте.

Она поняла, что его таким образом не взять, на какое-то время замолчала, продолжая идти сзади. Ражный открыл «шайбу» – волчонок встречал, сидел возле дверей и был сдержан, как и в прошлый раз. Ни корыта, ни подходящей посудины в складе не нашлось, поэтому он вывалил пищу на бетон.

– Давай, брат, приступай…

Щенок потянул носом и не тронулся с места. Ражный приоткрыл дверь, чтоб стало светлее, и присел перед волчонком.

– Что? Стыдно?.. Ладно. Иди жри. Но больше так не делай.

Он на самом деле был голоден – слюна текла, как у собаки Павлова, когда косился на кучу сваленной колбасы. Но сидел и даже не принюхивался к пище.

– Ты что, не хочешь? Или не лезет?.. Извини, рокфора нет. И омуля с душком тоже. Ты ведь не такой извращенец, как некоторые…

Волк слушал человеческую речь, и Ражный не мог отделаться от чувства, что зверь все понимает…

В это время в дверном проёме возникла бандерша, заслонила свет, и волчонок вдруг заворчал, морща верхнюю губу и показывая клыки.

– Ой, что это? – спросила она. – Собака? Овчарка?

На самом деле ей было наплевать, кто это; она искала контакт с хозяином базы, начав понимать собственную беспомощность. Ражный ничего не сказал, заметив, как изменился взгляд щенка – теперь это был волчонок…

Девушка могла заблудиться, – обеспокоенно проговорила она уже без всякого гонора.

– Ну вот, ты опять ворчишь, – заметил Ражный. – Я что тебе говорил?

– Прошу вас, пошлите своих людей… Это не Москва. Миля может заблудиться. Она совсем неопытная. Она девушка.

– Понятно… Если в ошейнике, значит, девушка.

– Вам ничего непонятно! Она в самом деле девушка. Девственница.

Ражный обернулся к бандерше и не удержался от цинизма.

– Как это ей удаётся? В вашем заведении?

– Она не работала в «Досуге»… Мы её отыскали накануне поездки. Была заявка на девственницу.

– Она согласилась за деньги?..

– А вы привыкли брать бесплатно?

Поскольку он не ответил и остался серьёзным, она посмотрела более внимательно и даже заинтересованно.

– Хорошо, – вдруг заключила она, на что-то решившись. – Я расскажу, открою секрет… Милю привезли для вас.

Он закрыл дверь «шайбы» на замок и направился к своему дому – бандерша не отставала.

– Вам это не интересно?.. Почему ничего не спрашиваете? Вас это не волнует? Для вас привозят девушку… девственницу, а у вас не возникает вопросов!

– Я не заказывал!

Поджаров действительно не терял времени даром и поработал хорошо, довольно точно подобрал тип женщины, который нравился Ражному, кроме того, финансисту стало известно, что араке, достигший совершеннолетия, может жениться только на девственнице и от неё повести далее род свой. И если до сорокалетнего возраста он может сожительствовать с женщинами и разбрасывать семя, то потом за связи на стороне можно очень просто угодить в Сирое Урочище и до конца своих дней бродить по земле каликой перехожим.

Они с Надеждой Львовной продумали ход, как «завести» Ражного, то имитируя тепловой удар в парной, то утопление, то подсовывая Милю безразличному к девушкам Каймаку.

Древний и надёжный способ подобраться через женщину не сработал, и тогда Поджаров поднял забрало и пошёл в открытую.

С этой Милей что-то не предусмотрели, не рассчитали, что девица начнёт заниматься самодеятельностью и исчезнет.

Или побег девицы – продолжение их замыслов? Но не может быть, чтобы Поджаров посвящал в свои тайны какую-то бандершу. Скорее всего, уговорил её отыскать девственницу и провести интригу с этой Милей…

– Найдите её! – вдруг взмолилась она. – Я не могу вернуться одна!

– Почему одна? Полный микроавтобус девочек, – цинично заметил Ражный. – А Миля – естественные потери, как на войне. У вас очень опасный бизнес.

Ражный пошёл в свой дом, тем самым желая избавиться от неё, однако отбояриться от бандерши оказалось не так-то просто – потащилась за ним и чуть ли ногу в двери не вставила.

Положение спас Герой, внезапно вошедший без стука. Ружья при нем не было – или Трапезниковы отняли, или успел спрятать в каморке…

Бандерша кинулась к нему кошкой.

– Где Миля? Тебе поручили охранять!.. Где?

– Убежала… По старой дороге, – промямлил тот, озираясь.

По старой дороге ездили только зимой на снегоходах; через пять километров она упиралась в реку с давно разрушенным деревянным мостом…

– Как это – убежала? Почему не вернул?

– Пошли-ка выйдем, – Ражный потащил его на улицу, рассчитывая, что и бандерша пойдёт, но она осталась в доме.

На улице он припёр Героя к стене, и тот мгновенно почуял опасность.

– Не виноват! Ей-Богу! Ни в чем!..

– Ты куда ходил? – он несильно ударил поддых. – Ну? Слушаю!

– Не прикасайся ко мне, Сергеич! – вдруг сурово предупредил Витюля – Я девушку искал, Милю…

– С ружьём?! Я к тебе сейчас так прикоснусь – не встанешь.

Герой не скис и не ссутулился, как делал обычно, чтоб разжалобить, вскинул голову.

– Хотел убить этого кровопийцу!

– Какого? Что ты мелешь?

– Этого… Буржуя, шефа ихнего! Хотел совершить террористический акт.

– Перепил?

– Нет, Сергеич… Душа больше не терпит. Не могу я смотреть на них.

– Где ружьё?

– Трапезниковы ребята отобрали… Пусть вернут! Скажи им, Сергеич!

– Иди проспись, и поговорим…

– Я трезвый, чего мне спать? Пусть отдадут ружьё!

– Каймака не тронь, – запретил Ражный. – Не смей даже прикоснуться к нему. Это мой противник.

– А этого? Финансового директора?

– Поджаров тоже мой!

– Почему твой? Все твои противники! А где мои?.. Ты мне больше не приказывай, я вольный человек! Захочу и грохну! Хоть Каймака, хоть кого!

В нем проснулся ярый, бунтующий дух.

– Не уследил за девицей, террорист хренов! – попытался осадить его президент.

– А хочешь знать? Хочешь?.. Я сам отправил девушку в лес! Сам!.. Разве можно ей жить среди таких людей? Нет! Всем в леса! Всем нормальным людям надо уходить в леса от этой проклятой цивилизации! – глаза Героя непривычно засверкали. – Сергеич, ты-то должен понимать! Если такие ублюдки защищают права человека – человечеству пришёл конец! Нас превращают в скот, в зверей! Давно я хотел поглядеть на этого упыря вживую! По телевизору он такой гладкий, такой праведник!.. А сейчас видел?.. Я знал и все время говорил людям: там, где больше всего говорят о правах человека, люди самые бесправные. Сергеич, грядёт новое рабство, невиданное, небывалое, и потому все молчат, думая, что цивилизация – это благо. Ну, погляди! Ты же разумный и вольный! Полный контроль за человеком: у каждого берут отпечатки, каждому присваивают номер, как в концлагере, и всех поголовно – в компьютер! Думаешь, я не мог себе работы найти? От пьянства побираться пошёл?.. Да мне такую работу предлагали в совместной фирме! С такой зарплатой!.. Но там, Сергеич, кругом камеры слежения. Камеры слежения! Не человек ты – вошь на гребешке. Каждый твой шаг, каждую минуту фиксируют, где был, что делал… Да в гробу я видел ихние деньги! Так может жить мир рабов, но не мир людей! Они создают цивилизацию невольников, а мне там места нет. И потому я объявляю войну этому миру! Пусть отдадут мне ружьё! И верни мне волчонка!

– Сначала ты вернёшь девицу, – поставил условие Ражный. – И когда эта компания уберётся отсюда, побеседуем и насчёт рабства, и по поводу терроризма и войны. Может, и волчонка отдам.

– А где её теперь искать?..

– Куда отправил – там ищи! Мне не нужны посторонние люди на базе! И особенно эти люди. Они не уедут, пока не найдётся эта… девушка. У них есть причина здесь торчать! И ты им сейчас подыграл!

– Я же не знал. – Герой пожал плечами, вздохнул глубоко. – Извини, Сергеич. Ты их привёз сюда, теперь – не нужны. Что-то я не пойму…

– Ладно… Буди егерей. Пусть прочешут окрестности. Далеко не ушла… Я подниму сейчас эту банду, пусть тоже ищут…

«Горгона» дрыхла без задних ног, и разбудить удалось только начальника службы безопасности, который дрых в «Навигаторе», но тот без команды финансиста что-либо предпринимать отказался. А Раж-ному больше всего сейчас не хотелось с ним встречаться, поскольку ещё не готов был план противодействия «оглашённому» – так называли араксы всякого постороннего, кто пытался к ним приблизиться или подсмотреть за ходом поединка в Урочище.

Ражный выгнал «Ниву», посадил бандершу.

– Может, хоть на ваш голос отзовётся. Деньги-то ей нужны…

Старую дорогу в районный центр забросили лет тридцать назад, и сейчас через неё накрестило ветровала, так что без топора можно было не соваться, хотя разрубали её каждую осень, перед лосиной охотой. Президент часто останавливался возле песочных высыпок и грязных мест, искал следы, и выходило. Герой ничего не придумывал. Девица на самом деле километра три бежала в туфельках, после чего сломала каблук и пошла босой. Неподалёку от моста на траве след потерялся, а роса уже высохла. Ражный порыскал в прибрежной части, пытаясь найти хотя бы надломленную травинку, и неожиданно отыскал туфли, спрятанные под мох.

– Кричите, где-то здесь, недалеко…

– Миля! – заголосила бандерша почти радостно. – Миля, это я, иди скорее ко мне, детка!

Ражный сел на торчащие из берега бревна – все, что осталось от моста, и слушал звонкий, гулкий в утренней тишине голос, с каждой минутой теряя надежду. Смущали замаскированные туфли – не хотела, чтобы её нашли…

Через четверть часа Надежда Львовна начала хрипнуть.

Ещё раз обследовав берег, он нашёл лишь следы Витюли, который в двух местах приближался к воде и топтался на месте. Получалось, что Миля не подходила к речке, а двинулась вдоль неё вверх или вниз, и теперь можно вести поиск в этих двух направлениях. И все-таки, ведомый интуицией, Ражный снял одежду, спустился с брёвен и переплыл на другую сторону.

Отпечаток маленькой босой ступни он нашёл на песке чуть выше уреза воды. Далее все спрятал травянистый склон.

Значит, она точно так же, как Ражный, подошла к разрушенному мосту по брёвнам, с них же сошла и поплыла. Если бы не снесло течением, Миля могла бы выйти на берег по тем же остаткам моста и вообще ничего не оставить…

Поведение девственницы не выдавало ни отчаяния, ни истеричности, а напротив, холодный расчёт и способности прятать своё присутствие.

Он накрыл единственный след куском коры и поплыл обратно.

Бандерша все ещё кричала, окончательно сорвав голос.

– Хватит, замолчите, – сказал Ражный. – Не откликнется.

– Почему?.. Почему не откликнется?!

– Ваша девственница сбежала, – он сел в машину.

– Зачем?.. Для неё же все обошлось, заплатили деньги!

– Вопрос не ко мне…

Егеря уже вернулись на базу, протрезвевшие и хмурые, не было только двух – старшего Карпенко и Агошкова, отправленных на смолзавод за Кудеяром. Президент поставил в строй и Витюлю как виновника побега, хотя по лесу он ходил плохо и бывало, что плутал в трех соснах, указал на карте кварталы, где следует искать, и отправил эту гвардию за мост по старой дороге. Бандерша продержалась ещё пару часов, привыкшая к бессонным рабочим ночам, однако в десятом стала ломаться – добил потерянный голос. Ничуть не стесняясь Ражного, достала из пудреницы крохотный пакетик кокаина, привычно и с сожалением вытряхнула на лакированный ноготь малые остатки и вдохнула через тонкий, изящный нос. Потом спалила пакетик на огне зажигалки.

– Это последний, – предупредила с внутренним раздражением. – У вас, конечно, здесь ничего не найти?

– Героина почему-то не завозили, – пробурчал он. – Упущение… Исправим. Завтра вернётся Каймак – подбросит пару килограммов.

Через несколько минут она снова была в форме, даже голос поправился. Ражный владел, по крайней мере, двумя десятками способов, как без специальных средств, наркотиков и алкоголя восстанавливать силы и держаться на ногах в течение нескольких суток, но сейчас не хотел воспользоваться, а пошёл к себе и лёг спать.

Бандерша осталась на улице ловить кайф…

Проснулся он около трех часов оттого, что почуял присутствие в доме ещё одного человека. Лежал лицом к стене, не видел, да и не слышал, что происходит за спиной, однако чувствовал движение, дыхание, короткие, пристальные взгляды.

Он точно помнил, как запирал дверь, и если бы из лесу пришли егеря, не стали бы проникать в дом, к примеру, открыв ставни на окнах или подобрав ключ. Да и несмотря на их, временами, запойный характер, все-таки они оставались людьми чистыми, в какой-то мере непорочными. Сейчас что-то сильно настораживало. «Полет нетопыря» в родительском доме достигался очень просто, он парил после сна, и чувства были открытыми, чуткими и восприимчивыми ко всякой тонкости.

Прикидываясь спящим, Ражный лежал в прежней позе, старался услышать передвижение незваного гостя и понять его цель, пока не сообразил, что это может быть только Поджаров.

Ражный обернулся – за спиной никого не было, хотя сумеречный дом из-за закрытых ставен не просматривался до своих дальних углов. Свет падал лишь через круглые отверстия верхних продыхов, открываемых на лето, чёткие, яркие овалы лежали на полу, притягивая зрение. Он сел и ещё раз осмотрелся, прислушиваясь к себе – нет, все-таки не почудилось, в доме была живая душа. Сняв крюк, толкнул створку ставни: полуденное жаркое солнце ворвалось в дом и высветило автопортрет отца, так и оставленный в самодельном мольберте.

Возле него стоял Поджаров и рассматривал другое полотно под названием «Братание».

– Впечатляет, – заключил он. – Если ваши поединки на самом деле происходят с такой экспрессией, мы будем собирать стотысячные стадионы, как на футболе… Как ты считаешь, сколько потребуется времени, чтобы провести подготовку первой группы спортсменов? Год? Три?..

– Минимум сорок лет…

– Надеюсь, это шутка?

– Где уж там… Даже этого мало.

– Если по ускоренной программе? Так сказать, рекламный ролик? Мы должны сделать серьёзную заявку, заинтриговать…

– Задаёшь вопросы так, будто я уже дал согласие, – проворчал Ражный, плеская на лицо воду из умывальника.

– Тебе же некуда деваться, Вячеслав, – финансист будто бы с сожалением пожал плечами. – Ты давно под полным контролем. И впредь будешь для нас абсолютно прозрачным.

– Девицу нашли?

– Прочесали все леса на два десятка километров в округе – все впустую, – доложил он. – Скорее всего, утонула… А дамочка эта, сутенерша, пыталась поднять скандал, вызвать милицию… Она на игле сидит, дали пока усиленную дозу…

– Кудеяр – ваш человек?

– Человек, которого ты так называешь, один из самых надёжных и доверенных моих людей, – без всякого самодовольства подтвердил Поджаров. – Как приставить к тебе, придумывал не я – он.

– Талантливый парень, – похвалил Ражный. – Подозрений не вызывал… Если доверенный, значит, в курсе дел?

– Ни в коем случае. При делах только один Каймак.

– Ты же понимаешь, если я соглашусь – потребую особых условий.

– Куда же ты из подводной лодки денешься! – засмеялся довольный Поджаров. – Если соглашусь!.. Ты уже согласился! Ещё вчера, на берегу, когда я сказал о видеоплёнке. А что касаемо особых условий, я их предполагал. И готов выслушать, потому что это уже деловой разговор.

– В первую очередь отдашь мне Кудеяра.

– Условие более чем странное… Зачем он тебе?

– Мне нужен раб. Раб – моя собственность, которую не жаль.

– Не понял…

– Для тренировок, как тренажёр, если говорить понятным тебе языком.

Финансист насторожённо усмехнулся.

– А он?.. Останется жив?

– Нет.

– Я бы мог предложить другого. Этот ещё будет полезен, полезен нам обоим…

– Слушай, Поджаров! Если ты будешь и впредь таким неуступчивым, у нас вообще разговор не состоится.

– Состоится, – тихо и назидательно произнёс он. – Непременно состоится. Иначе быть не может.

– Может, – в тон ему повторил Ражный. – Непременно может. Снял ты поединок с Колеватым, и что? Теперь засунь эту плёнку себе в задницу и топай отсюда.

– Ты смелый парень, Ражный. Я давно это заметил. А если этот ролик в эфире прокачу?

– Не забудь выслать гонорар.

– Посмотрят твои товарищи по ордену…

– Как я с Колеватым боролся? Ну? Давай с тобой поборемся, хоть сейчас.

Независимый тон Ражного не то чтобы смутил, но поколебал вчерашнюю уверенность Поджарова, и этого хватило, чтобы сделать определённый вывод: у «Горгоны» иного козыря не было. Иначе бы финансист выдал его в эту минуту, чтобы окончательно додавить противника и полностью овладеть ситуацией.

Вообще-то, существование такой плёнки, тем более её обнародование, несло определённую опасность, но только лично для Ражного. Ему светило Сирое Урочище и лишение права на вотчину, поскольку он не смог обеспечить конфиденциальность и безопасность поединка. Суд Ослаба в этом отношении был суров… Но борьба с «Горгоной» не кончилась; наоборот, только начиналась, и сегодняшние пикировки можно было отнести к кулачному зачину. Что конкретно вычитал японец в древнем манускрипте, было не совсем понятно, однако Ражный предполагал, не очень-то много, скорее всего, общие положения, кое-что из обычаев воинства, возможно, некие житейские детали. Так что если и была утечка, то в древности, не по его вине и весьма ограниченная.

Из финансиста сейчас требовалось вытащить все, что знает он сам и что поведал ему Хоори.

– Не упорствуй, Ражный! Конечно, я не рассчитывал, что сразу сдашься, с тобой придётся повозиться, поволохаться на ковре… Но признать победу сильного противника – не позор. А я сильный. И не хочу быть твоим соперником, меня более всего устраивает ничья и последующее партнёрство. – Говоря это, он следил за состоянием Ражного, не упуская ни одной детали. – Я тебя вычислил. Три сотни человек сквозь сито просеял – около десятка таких, как ты, установил и с некоторыми поработал… Но интересен мне только ты. Почему – я тебе потом скажу. По твоему следу я пятнадцать годков топал. Как зверя тебя тропил. И вытропил!.. В Троице-Сергиевой лавре есть один схимомонах, с самой войны там, полковник, между прочим, выполнял спецзадания самого товарища Сталина. И можно представить, чем он занимался, если жить потом в миру ему стало неинтересно. Кудеяра я сначала к этому монаху приставил, и тот пять лет возле него жил, прислуживал сначала послушником, потом келейником. Много чего знал схимник и молчать умел, да ведь, как говорят, птица по зёрнышку клюёт и сыта бывает… Орден твой, Ражный, называется Сергиевб воинство. Или – Засадный Полк. Поскольку имя полководца – Пересвет, а духовного предводителя – Ослаб, то истоки воинства проследить не трудно. Форма и структура его понятна, способность выживать и сохраняться, не поддаваясь ни времени, ни режимам, в общем, тоже: что-то вроде масонского братства, узкий круг, малое число посвящённых лиц и разные степени посвящения, воинский или монастырский устав, клятвы, родовая порука… Меня интересует другое – внутреннее наполнение этой формы. И ты мне откроешь его.

Финансист сделал небольшую передышку, будто бы вновь рассматривая полотна Ражного-старшего и одновременно не спуская прикрытого и затаённого взора с младшего. Сегодня он уже не волновался так, как вчера; напротив, держался уверенно и в какой-то степени нагло. Он пытался зафиксировать реакцию противника, постепенно, как ему казалось, стягивая удавку, чтобы впоследствии сориентироваться и подкорректировать свои действия.

Ражный не предоставил ему такой роскоши. – Я говорил, что остановился на твоей кандидатуре не случайно, – продолжал тот с прежним лёгким напором. – И подвиг меня пойти на контакт… снятый Кудеяром видеоматериал. Точнее, нет. Ещё раньше, когда Хоори принёс мне зёрнышко, раскусить которое японцу не удалось. В силу слишком полярного мироощущения. В том самом манускрипте есть упоминание о яром сердце. Видимо, косоглазый долго грыз его, разрабатывал целые философские теории и пришёл к выводу, что это всего лишь грозное сердце. Но я-то русский, мне не нужно долго искать смыслов выражения – ярое сердце, ярое око… Можно только представить себе, какой должна быть душа воина Засадного Полка, если он вышел из засады и вступил в бой. Это же натуральная мясорубка, это же они во вражеской крови плавают и жизней человеческих бессчётно уносят. Вражеских, но ведь человеческих… Мирскому обывателю, ополченцу какому-нибудь такого не вынести психологически, а вынесет, так зверем станет или всю оставшуюся жизнь ему чудиться будет, и окончит он дни свои в монастыре. Только воину с ярым сердцем по плечу совершать подобные подвиги. И это очень мудро – брать на себя самую страшную часть войны узкому кругу специально подготовленных к этому людей. Людей духовно укреплённых, выдержанных, стойких, с железной психикой и нервами. Одним словом, воинам-инокам, которых и выращивал Сергий Радонежский в своих монастырях. – Поджаров был не лишён самолюбования, и, кажется, ему нравилась собственная речь. – Так вот, Вячеслав Сергеевич… Когда я раз на двадцатый просматривал плёнку с вашим поединком, обратил внимание, на одну деталь: в третьей стадии схватки ты снял рубаху и устрашил соперника. Ты пошёл в смертный бой и этим победил Колеватого. Он сломался, потому что умереть был не готов. Побарахтаться – с удовольствием, а с жизнью расстаться, когда уже генерал и жизнь приятная… А ты был готов умереть. Но не потому, что жизнь у тебя, прямо скажем, не генеральская и не президентская… По другой причине.

Финансист, кажется, добрался до самой сути и не хотел сразу выкладывать карты, намереваясь провести бросок или взять на болевой приём.

– Так по какой? – поторопил его Ражный.

– Нет, я могу засунуть эту плёнку, куда ты посоветовал, но от этого ничего не изменится, Вячеслав Сергеевич. Ты утратил ярое сердце. От отчаяния ты даже готов снять рубаху и пойти на смерть. Но отчаяние, это не воинская ярость, как ты знаешь, – он присел рядом с Ражным и посмотрел как-то виновато, словно оправдывался за свою дерзость. – Конечно, плёнка – аргумент слабый. Если хочешь сильный, вспомни судьбы тех своих однополчан, которые вот так растратили… воинский дух, доблесть и ярость. И превратились в хороших добропорядочных обывателей. Насколько я знаю, имя им – калики перехожие?

– Калики перехожие – это полбеды, – возразил Ражный. – Безмерно яростных в цепи забивают, в вериги.

– Но ведь это же безмерно!.. А я тебе скажу, когда ты лишился яростного сердца. Сначала подобрал Героя Соцтруда, нищего из электрички, пожалел, пригрел… Потом у тебя Кудеяр появился. Ты не знал, что это мой человек, не увидел, пригрел и пожалел врага. Не увидел, потому что сострадал. А когда-то схимомонах Сергиевой лавры сказал ему одну крамольную, но замечательную вещь: жалость и сострадание – доля рабов Божьих, но не воинов его.

– Талантливый он парень, – ещё раз похвалил Ражный.

– Профессионал, – скромно согласился Поджаров. – Обязан нам по гроб жизни.

– Кому – нам?

– Мне и Каймаку. Когда Бакатин сдал нашу агентуру за рубежом, Каймак организовал его вывоз с гуманитарным грузом. Иначе бы пожизненно парился на американских тюремных нарах.