Текст книги "Этика и психология науки. Дополнительные главы курса истории и философии науки: учебное пособие"

Автор книги: Сергей Щавелёв

Возраст учёного

«Лютик! Тебе около сорока лет, выглядишь ты на тридцать, думаешь, что тебе немногим больше двадцати, а поступаешь так, якобы тебе всего лишь десять».

А. Сапковский.

Кровь эльфов.

Распространены мнения о том, что наилучшие достижения в науке получаются то ли в молодости, то ли в зрелости. У математиков бывают случаи очень раннего взлёта. У гуманитариев, напротив, патриархи то и дело производят нечто выдающееся. Но в целом с возрастом творческая продуктивность большинства учёных сначала растёт до некоего пика, акмэ, а на закате жизни волей-неволей снижается. Старость, болезни, невзгоды, житейские передряги дают о себе знать, давят на волю и ум. Мысли исследователя, писателя – дело тонкое, ими мудрено заниматься в расстроенных чувствах. А уж возрастные поводы для расстройств в любой биографии растут как снежный ком: хвори, свои и близких людей; осложнения со взрослеющими отпрысками; климакс у жены или подруги; размолвки с друзьями; и т. д., и т. п. Похожим образом обстоит дело в большинстве других профессий, где также требуется периодическое омоложение кадров. Но учёных, в молодые годы осчастлививших человечество выдающимися открытиями, а потом сразу покинувших профессию, а то и саму жизнь, во много раз меньше, чем таких же очень рано кончившихся поэтов, живописцев или актёров. Тут кроется какая-то хронологическая загадка науки.

Гораздо больше эпизодов преодоления всего и вся ради любимой работы – и утрат самых близких людей, и опасной болезни, и инвалидности, вплоть до угрозы смертной казни (Известно, что многие арестованные в сталинские да гитлеровские времена учёные продолжали думать и писать в тюремных камерах; читали лекции по просьбе сокамерников). Так, великий биолог, основоположник этологии, нобелевский лауреат, австриец Конрад Лоренц в годы Второй мировой войны был мобилизован и служил врачом на Восточном фронте. Попав к нам в плен и отбывая срок в казахстанском лагере, ухитрился подготовить материалы к диссертации по зоологии, которую и защитил по возвращении из советского плена на родину, в Вену. Текст диссертации был написал им чернильным карандашом на листах, вырезанных из мешков для цемента. Офицер нашего особого отдела почему-то поверил этому чудаковатому заключённому, что рукопись непонятным готическим шрифтом не содержит ничего шпионско-секретного, и дал Лоренцу охранную справку в этом на путь обратного следования.

Академик А.А. Шахматов, самый гениальный из созвездия великих русских языковедов, в голодном и холодном Петрограде, совершенно измученный страшными передрягами войны и революции, вместе со всеми коллегами голодавший в 1919 году, всё писал, закутавшись в шубу, очередной текст по древнерусской истории. На фразе – «Святополк, узнав о чуде…» – потерял сознание, выронил перо из озябшей горсти, был отправлен в больницу, где вскоре скончался.

Примеры того, как научная работа даёт возможность преодолевать запредельные невзгоды жизни, можно множить и множить.

Однако пожизненная продуктивность – вовсе не правило для научных сотрудников. В целой армии разных научных работников у каждого имеется свой собственный возрастной барьер. Один так и не соберётся защитить первую диссертацию, хотя слывёт среди коллег знающим специалистом. Другой успокаивается на степени кандидата наук. Третий одолеет докторскую, а после станет почивать на лаврах. Но это всё касается рядовых, в сущности, случайных в науке лиц. Настоящий учёный не может не работать, пока жив. Он может не защищать никакой диссертации, но думать и читать, писать он будет почти ежедневно. Археолог Лев Самуилович Клейн (1927 г. рождения), прооперированный по поводу рака предстательной железы, давшего метастазы в позвоночник, продолжает работать над кучей монографий, опубликовал объёмистую книгу воспоминаний, завершаемую обращением ветерана гуманитарной науки к правителям России по поводу кричащих проблем её экономики и общественной жизни. Воистину, как говаривал Эрнест Хемингуэй, иных людей можно уничтожить, но нельзя победить… Среди учёных таких особенно много. Наверное, потому, что их профессия предполагает примат духовного над материальным. И пока жив дух, он не сдаётся страданиям тела. Случаи душевной катастрофы, отказа от творчества надо рассматривать отдельно, как нечто исключительное; патологию, а не норму в науке.

Другое дело, что в разные периоды жизни у разных людей меняется творческая продуктивность. Науковеды пытаются даже определить типичный возраст наивысших достижений в науке. Скорее, наоборот, есть периоды, когда достижения исследователя ускромняются. Чаще всего, повторю, это происходит на возрасте, в старости. А кто-то, напротив, долго не может раскрыться, но бывает вознаграждён своего рода «болдинской осенью» выдающихся результатов. Михаил Михайлович Бахтин[89]89
  Михаил Михайлович Бахтин (1895–1975) – русский филолог, философ. Ранние работы ему приходилось публиковать от имени учеников. Репрессирован в 1929 г. и надолго отправлен в ссылку в глухую провинцию (Кустанай, Саранск). Слава на родине и за границей пришла к нему после публикации его основных трудов в 1960-е – 1980-е гг. (О поэтике Ф.М. Достоевского, Франсуа Рабле и др.). Введённые им понятия – диалога, карнавала, полифонии, хронотопа в культуре, другие – получили широкое хождение в гуманитарной мысли XX–XXI вв.


[Закрыть], скажем, получил отдельную квартиру в столице в 1969 г., уже став после ареста и ссылки полным инвалидом, с ампутированной в 1942 г. ногой. Его более тридцати лет не печатали. Но мысль учёного не угасала, пообщаться с ним считали за честь многие гуманитарии, даже высокопоставленные партийные функционеры. Академик-физиолог В.И. Воячек[90]90
  Владимир Игнатьевич Воячек (1876–1971) – советский военный врач (отоларинголог) и учёный-физиолог. Его отец – чех Игнатий Каспарович Воячек, музыкант и историк славянской музыки, приехавший из Моравии на российскую службу – военным капельмейстером и профессором консерватории в Петербурге. Его сын тоже пошёл по военной части, но медицинской. Выпускник Военно-медицинской академии (1899), где преподавал на кафедре болезней уха, горла, носа; заведовал этой кафедрой (с 1917). Начальник этой Академии (1925–1930); затем начальник кафедры там же (1930–1956); наконец, там же профессор-консультант (1956–1968). Служил в Советской армии с 1918 г. Генерал-лейтенант медицинской службы (1943). Академик Академии медицинских наук СССР (1944). Герой Социалистического Труда (1961). Автор трудов и медицинских технологий в области анатомии и физиологии слуха; вестибулярного аппарата; порокам речи и слуха; учебников по общей и военной оториноларингологии. Разработал критерии отбора личного состава для службы на флоте и в авиации, затем в космонавтике.


[Закрыть] консультировал первых космонавтов, даже находясь в отставке, сам приближаясь к столетнему возрасту. Знания престарелого военного врача помогали выжить в космосе и восстановить здоровье после приземления.

Неплохое противоядие от творческой аритмии – смена тематики исследований. Если такая перемена органична, а не авантюристична, она действует как эликсир молодости на душу и даже на тело учёного. Яркая иллюстрация этого содержится в фильме Ильи Авербаха по сценарию Е.И. Габриловича[91]91
  Евгений Иосифович Габрилович (1899–1993) – советский писатель (публицист, рассказчик, драматург и сценарист). Лауреат трёх Государственных премий СССР (1943 (передал в фонд обороны), 1967, 1983). Офицер на фронтах Отечественной войны. Герой Социалистического Труда (1979).


[Закрыть] «Монолог» (1972). Профессор Никодим Сретенский, которого в фильме играет Михаил Глузский, на закате академической карьеры внезапно уходит со своих постов ради того, чтобы вернуться к давно заброшенному проекту исследований. О нём академику напоминает молодой учёный, импульсивный Самсон Котиков (которого играет Станислав Любшин). Их увлечённость наукой вознаграждается действительно сенсационным открытием качественно нового нейролептика.

Обширная галерея портретов выдающихся физиков, химиков, биологов, историков, географов, философов и всех прочих учёных мужей демонстрирует лиц весьма почтенного по средним меркам возраста – лет эдак от 60 и до 90, а то и дальше…

«Идеальный ум, – провозглашает любимый герой Артура Конан Дойла профессор Челленджер, – … способен решать тот или другой отвлечённый вопрос в промежуток времени от падения своего обладателя с воздушного шара до мгновения, когда он коснётся земли. Только такие люди достойны составлять когорту покорителей природы и хранителей истины».

Сколько ни сравнивай возрасты учёных, в конце концов придёшь к идеалу творческого долголетия – как и вообще в жизни. Послушаем рецепт от интеллектуала, который поставил эксперимент над своей собственной жизнью и – получил выдающийся результат. Несмотря на многолетнюю бессонницу, кучу болезней, потерю малолетней дочери и взрослого сына, любимой жены, неоднократные опалы от властей, Корней Иванович Чуковский (1882–1969) прожил долгую жизнь счастливого человека[92]92
  Лукьянова И. Корней Чуковский. М., 2006 (Жизнь замечательных людей. Вып. 1237 (1037)).


[Закрыть]. Он работал с утра до вечера каждый день, что бы в его жизни ни происходило. Вот рецепт долгой и плодотворной жизни от дедушки Корнея: «Любимая работа, которую делаешь без оглядки, не справляясь с часами, – вот, я уверен, первый залог долголетия.

Второй тоже имеет отношение к работе. Вовсе не ради долголетия, а для того, чтобы сохранить свою голову ясной, способной к работе, я не выпил за всю жизнь ни одной рюмки спиртного. Я смолоду видал столько писателей, загубленных вином, что счёл первым правилом писательского поведения (и, конечно, не только писательского) – полное изгнание из своего быта каких бы то ни было винных бутылок. Пьяный человек – не работник. Этого сознания достаточно, чтобы стимулировать трезвость. Ещё вреднее для работы – курение. Я ещё не видел случая, чтобы курение давало человеку ясность мысли, душевные силы. Напротив, оно истощает нервную систему, мутит мозг, ускоряет склероз»[93]93
  Чуковский К.И. Собрание сочинений в 15 тт. Т. 15. Письма (1926–1969). М., 2009. С. 550.


[Закрыть]. Вспомним этот рецепт, когда ниже прочтём про стимуляторы творческого труда.

Неизбежный стресс всем нам помогают выдержать определённый темперамент и характер, то есть наследственная конституция организма и тренированная личностью воля. «Безбашенный» (на молодёжном сленге) киноперсонаж из сценария Константина Мурзенко абсолютно прав, изрекая: «… Не надо превращаться в папуаса, а надо держать себя в руках… Жизнь колотит по всем, но человек должен быть прекрасен…»[94]94
  Мурзенко К. Тело будет предано земле, а старший мичман будет петь // В его кн.: Мама не горюй и другие тексты для кино. Литературные сценарии. СПб., 2004. С. 29.


[Закрыть]. В отдельных случаях, надо нам всем признаться, это легче сказать (как соавтор процитированной мысли А.П. Чехов), чем сделать.

Хорошо известно, что из всего круга наших выдающихся физиков, привлечённых к созданию атомного оружия, только П.Л. Капица осмелился не подчиниться диктату всесильного куратора проекта Берии. Причиной их конфликта, я думаю, оказался вовсе не пацифизм учёного, а его гордыня – нежелание подчиняться невеже и ничтожеству. Капица, наверное, сам был не прочь возглавить урановый проект или, по крайней мере, сохранить в нём независимую позицию. Когда ни то, ни другое не получилось, Пётр Леонидович имел мужество хлопнуть дверью и уйти с работы. Конечно, он сильно рисковал быть стёртым в лагерную пыль. Но, парадоксальным образом, спас свою жизнь, продлил её до полных девяноста лет, чего не получилось у многих из тех, кто остался на руководящих постах в том же советском атомном проекте. Сергей Петрович Капица так пишет об этом: «В те годы, бросив курить, отец совершал регулярные прогулки… Упорядоченный и интеллектуально напряжённый образ жизни несомненно сохранил здоровье отцу. Судьба же его коллег, работавших над бомбой, была другой. Возглавлявший тогда крупнейший ядерный институт И.В. Курчатов[95]95
  Игорь Владимирович Курчатов (1902–1960) – советский физик. Глава советского проекта по созданию атомной бомбы. Академик АН СССР (1943). Сотрудник Ленинградского Физико-технического института, где работал под руководством академика А.Ф. Иоффе. Под руководством И.В. Курчатова создана первая в мире водородная бомбы (1953). Позже его коллектив разработал термоядерную бомбу. Он же сконструировал первую в мире промышленную атомную станцию (АЭС) – Обнинскую (1954); первый реактор для подводных лодок (1958) и атомных ледоколов (1059). четыре Государственные (1942, 1949, 1951, 1954) и Ленинская премии (1957). Трижды Герой Социалистического Труда (1949, 1951, 1954). В его честь назван город Курчатов в Курской области, где была построена и работает очередная атомная станция. РАН присуждает золотые медали в честь И.В. Курчатова за выдающиеся результаты в атомной физике и энергетике.


[Закрыть] умер в 57 лет, а А.И. Алиханов[96]96
  Абрам Исаакович Алиханов (1904–1970) – советский физик. Член-корреспондент (1939), действительный член (1943) АН СССР. Соавтор первой советской атомной бомбы. Сооснователь Института теоретической и экспериментальной физики (1945, директор до 1968). Автор многих открытий в области ядерной физики, физики космических лучей, техники ядерных реакторов, физики элементарных частиц.


[Закрыть] в той же должности – в 66 лет. И не от радиации, как это иногда представляют, а от болезни сердца, доведённые до инфаркта в первую очередь режимом и обращением с ними шефа «проблемы»»[97]97
  Капица С. Читая письма отца // Капица П. О науке и власти. М., 1990. С. 44.


[Закрыть] Лаврентия Павловича Берии.

Как видно, искреннее увлечение наукой лучше всего отвлекает от жизненных драм и телесных недугов, от сознания обозримой смерти тебя лично… Курят и пьют больше других люди нервные, психопатического склада. Серьёзное исследование не потерпит житейской суеты. Невротик (за редкими исключениями вроде моего друга профессора русской истории А.Н. Курцева) не усидит годами в лаборатории или за письменным столом за писанием своих научных текстов. Увлечённому учёному некогда болеть или же ссориться со склочной супругой[98]98
  «От шагов и волн капота / И упрёков – ни следа / В зарешеченном работой / Слое воздуха – слюда…» – с законной гордостью объявлял Б.Л. Пастернак, профессионально учившийся и музыке, и философии, прежде чем стать поэтом и прозаиком; трижды женатый (официально дважды, но фактически трижды, но не оставивший своей денежной поддержкой ни одну из своих жён).


[Закрыть]; возражать политику-тирану или же сопереживать бедным «детям Германии». А житейский стоицизм чаще всего продлевает нам жизнь. Психофизиология. Не в возрасте учёного дело, а в том, какой из него учёный.

После нас: формы творческого наследия

«Умоляя вас Христа ради,

С выбросом правой руки —

Сохраните мои тетради,

Расшифруйте черновики».

Б.А. Слуцкий.

«Если был бы отец живой,

Я б ему позвонил домой…

…

Я бы вышел, курнул дымку,

Был бы март иль апрель в соку,

И мотался б скворец на берёзе кривой,

Если был бы отец живой».

Марк Фрейдкин.

Хочешь не хочешь, но все мы смертны. Поэтому относительно всех, а применительно к учёным в особенности, надо подумать о жизни после смерти. Совсем не в мистическом, а в реальном смысле этих слов. «Жизни» их идей, открытий, трудов. Имеется в виду как судьба творческого наследия учёного, так и память о его делах, личности. То и другое имеет значение для любого человека, но для людей творчества особенно большое, а уж для именно учёных наибольшее. Ведь поиск истины дело прямо и косвенно коллективное, но вместе с тем индивидуально-неповторимое, так что забвение чьего-то вклада в общее дело наносит ему прямой урон. Рукописи на самом деле ещё как горят; компьютерные файлы и директории то и дело утрачиваются, портреты предшественников после их ухода из рабочих кабинетов навсегда отправляют на свалку. В борьбе с патологией беспамятства и неблагодарности академическое сообщество выработало целый ряд традиций. Как выразился академик-историк В.Т. Пашуто[99]99
  Владимир Терентьевич Пашуто (1918–1983) – советский историк, член-корреспондент АН СССР. Специалист по истории России, Украины, Прибалтики в эпоху Средневековья. В его честь в Институте всеобщей истории РАН до сих пор ежегодно проводятся Пашутинские чтения – международная научная конференция по медиевистике.


[Закрыть], нам «надо стоять на плечах, а не на костях своих предшественников».

Однако вопрос связи поколений в науке сложнее, чем может показаться на первый взгляд. Латинская мудрость гласит: «О мёртвых или хорошо, или ничего». С этим далеко не всегда можно согласиться. Прирождённый еретик Н.С. Лесков на той же самой латыни провозглашал: «…Ничего, кроме правды». С одной стороны, учёные, как и прочие люди творчества, обострённо ревнивы к чужим успехам, критичны к своим коллегам. Нередко чрезмерно критичны, а поскольку покойники не могут ответить своим критикам, те, будучи ещё живы, пускаются во все тяжкие. С другой стороны, у них же возникает желание погреться в лучах чужой славы, выказать себя великодушными наследниками великого дела. Отсюда тенденция замалчивания их недостатков и даже пороков именно как исследователей и организаторов науки.

Среди причин, если так можно выразиться, меморизации оставшихся в прошлом этапов и фигур науки выделяются:

• родные и близкие (включая любимых ушедшим от нас учёным учеников) испытывают законное моральное удовлетворение, отдав законный долг признательности своему былому лидеру;

• благодарная память о наших замечательных предшественниках поддерживает традицию поиска истины, укрепляет связь поколений в составе научных школ и направлений;

• государство и гражданское общество, даже международное сообщество получают действенные символы гуманизма и высокой культуры;

• архивированные базы данных хранят массу полезной сегодня информации; изучение творческого наследия тех, кто трудился в этой области прежде тебя, способно тебя обогатить идейно и методически.

Формы выражения почтения к патриархам, отцам-основателям наших наук похожи во всём цивилизованном мире:

• сборники статей благодарных коллег и учеников к юбилеям, не только прижизненным, но и посмертным;

• посвященные таким же памятным датам конференции, симпозиумы, семинары;

• публикация законченных и незаконченных работ из архива почившего в бозе специалиста; перепечатка издававшихся когда-то его же трудов с соответствующими предисловиями и комментариями;

• меморизация мест обитания и труда великих учёных – посвященные им памятные доски, надгробия, даже индивидуальные памятники, музеи наиболее заслуженных из них;

посвящения новых статей, книг светлой памяти наших наставников. Кажется, всё это тривиальные вещи. Но как часто памятников удостаиваются дутые величины, а подвижники истины пребывают в забвении.

Угроза пошлости сплошь и рядом становится реальнее, когда «виновник торжества», будучи покойником, не может возразить. Впрочем, кое-кто умудряется позаботиться и об этом. Свою подругу Татьяну Литвинову Корней Иванович Чуковский «когда-то попросил: «Если кто-то скажет на моих похоронах, что у меня был сложный и противоречивый путь, дай ему в морду». «Я бы дала, – говорила потом Литвинова. – Это отвлекало меня от горя на похоронах, я всё время следила, скажет кто-нибудь или нет»[100]100
  Лукьянова И.В. Корней Чуковский. М., 2006. С. 975.


[Закрыть].

Разговор о жизни после смерти завершим пассажем о жизни, точнее – её завершающей стадии. А именно, о внимании к ней, пока она не прервалась. «Люби его, пока он живой…» – справедливо советует с эстрады кто-то из наших рокеров. Воплощением подходящего спутника творческого человека на исходе его лет стал Иоганн Петер Эккерман (1792–1814) – секретарь Гёте с 1823 по 1831 год, когда величайшего из немецких поэтов не стало. Книга Эккермана «Разговоры с Гёте в последние годы его жизни» стала бестселлером для множества поколений, переведена на разные языки, включая русский[101]101
  Эккерман И.П. Разговоры с Гёте в последние годы его жизни. М., 1981.


[Закрыть].

Таков мой комментарий для молодого читателя к стихотворению Владимира Корнилова о его наставнике в русской поэзии – Борисе Абрамовиче Слуцком (как ясно читателю, оба – среди моих любимых поэтов):

 
«Удивляйте, а не эккерманьте, —
Слуцкий говорил, а я дерзил:
«За другими не таскаю мантий,
Мне себя тащить не хватит сил».
 
 
Друг мой славный, друг мой самый лучший,
Для себя познавший волшебство,
Взял с собой свои секреты Слуцкий,
И попробуй догони его!
 
 
А ведь я б их сразу прикарманил…
И себя ругаю: «Эх, дебил,
Что же ты за ним не эккерманил,
Если всё равно не удивил?»
 

1988 г.

Бывшие учёные: благородные изгнанники? Жертвы судьбы? «Дезертиры»?

«Генерал, вы знаете, я не трус

Я не боюсь ни врага, ни ставки.

Пусть мне налепят бубновый туз

Между лопаток —

Прошу отставки».

И. Бродский.

Письмо генералу Z.

«А хочешь, я выучусь шить?

А может, и вышивать?

А хочешь, я выучусь жить,

И будем жить-поживать?

И будет трава расти,

А в доме – топиться печь.

И, Господи мне прости,

Я, может быть, брошу петь».

В. Долина.

У Сомерсета Моэма есть рассказ «Нищий» (1929). Автор во время своего американского вояжа вдруг встречает на улице мексиканского порта Веракруса вроде бы знакомое лицо – но среди просящих милостыню маргиналов. «Внезапно я обратил внимание на нищего, резко отличавшегося от всех других, да и от людей, сидевших вокруг меня – смуглых и черноволосых – цветом своих ослепительно рыжих волос и бороды… На нём не было ничего, кроме брюк и бумажной фуфайки, но таких засаленных и драных, что непонятно было, почему они ещё не развалились. Никогда мне не приходилось видеть такой худобы… Среди всех этих жалких подобий человека он выглядел самым несчастным. Он не был стар, ему едва перевалило за сорок, и я невольно задумался над тем, что же могло довести его до такой жизни… Людей, обнищавших до такой степени, я встречал только в России, поэтому я задал себе вопрос, не русский ли он, случайно. Но у него было нерусское лицо. Черты резкие, не расплывчатые, и разрез голубых глаз совершенно не русский… Я не мог отделаться от впечатления, что в своё время он пересёк мой жизненные путь… Я вдруг вспомнил. Не имя – оно всё еще ускользало от меня – но всё остальное. Должно быть, он узнал меня, так как за прошедшие двадцать лет я мало изменился, и потому он ни разу больше не задержался перед моим столиком. Да, я встречался с ним двадцать лет назад… в Риме… Мы засиживались допоздна, увлекшись бесконечными спорами об искусстве и литературе. Он… хотел стать писателем. Его в нашей среде недолюбливали за высокомерие, никто из нас не был настолько умудрён жизненным опытом, чтобы проявить терпимость к высокомерию молодости. Он считал нас мелюзгой и, не колеблясь, говорил нам об этом… Он пожертвовал всем, чтобы стать писателем… Он попал в лапы к жизни, и она искалечила и изломала его, а потом бросила истекать кровью на каменные ступени этой церкви. Я подошёл к нему.

– Вы помните Рим? – спросил я.

Он не пошевелился. Не ответил. Не обратил на меня никакого внимания, словно перед ним было пустое место… Я не знал, как мне поступить. Я вынул из кармана жёлтую кредитку и сунул ему в руку. Он не посмотрел на неё. Но рука его чуть шевельнулась, тонкие пальцы-когти сомкнулись и смяли её; он скомкал бумажку в маленький шарик, подбросил в воздух, и шарик упал среди галдящих птиц. Я инстинктивно оглянулся и увидел, как одна их них схватила шарик в клюв и полетела прочь… Когда я опять повернул голову, человека не было.

В Веракрусе я провёл ещё три дня. Его я больше не видел».

Как известно, даже в стаях зверей и птиц встречаются аутсайдеры, затюканные собратьями особи. Например, часть обезьян предпочитают не искать пищу самостоятельно, а попрошайничать у более энергичных сородичей. Какой-то процент деградантов, опустившихся на дно жизни, включает в себя любой социум. В кризисные времена их число растёт за счёт слабых духом и телом; во времена процветания – за счёт тех, кто внутренне протестует против общих стандартов сытой жизни. Парижские кло-шары, нью-йоркские хиппи, наши бичи и бомжы, восточные дервиши – целые армии нищих попрошаек, сообщества паразитов никогда не переведутся. Среди них немало бывших деятелей искусства – натуры тонкие, творческие чаще «ломаются» под натиском неудач. Учёного, как правило, труднее сбить с жизненного пути. Его «хлеб» бывает скуден, но обычно более стабилен, нежели у артистов да живописцев. Так, бывший профессор среди бродяг – скорее литературный или кинематографический образ, чем жизненная реалия. Но всякое произведение настоящего искусства открывает нам некие общечеловеческие черты даже на конкретном, профессиональном материале. Едва ли случайно среди всяческих люмпенов в книгах и фильмах показываются именно бывшие учёные, преподаватели, врачи и т. п. специалисты. Наверное, контраст их прежней, одухотворённой, среди «сливок общества», и последующей, «на дне» жизни особенно заметен для читателей, зрителей.

Одно из ярких воплощений такой тематики представляет собой фильм англо-американского режиссёра Терри Джильяма «Король-Рыбак» (The Fisher King, 1991 г., сценарий Ричарда Ла Гравинье). Выходец из США, этот режиссёр начинал как мультипликатор и актёр в сюрреалистической группе «Монти Питон». Его персонажи – прирождённые, идейные борцы с однообразием повседневности, с наступлением скуки на человеческие души. Главный герой рассматриваемого фильма Джек Люкас – преуспевающий деятель шоу-бизнеса, популярный ведущий радиопрограммы (его играет Робин Уильяме). Он на взлёте своей карьеры; его приглашают и на телевидение, предлагают там вести авторскую программу. Из накатайной колеи самовлюблённого героя («Голос нации!», а будет «Лицо нации!») выбивает несчастный случай с одним из слушателей – некий маньяк после диалога в открытом эфире с модным ведущим («Остановим сытых и благопристойных!») берётся за оружие и расстреливает первых встречных посетителей бара. Хотя официальных претензий никто Джеку не предъявляет, у него просыпается совесть, наступает депрессия, он уходит с работы, пьянствует. Его новая сожительница, владелица видеомагазина (эффектная актриса Мерседес Руэлл), несмотря на всю свою итальянскую экспансивность, не в силах вытащить его из невроза, быстро переходящего в психоз. На грани самоубийства беднягу останавливает случайная встреча с сумасшедшим бродягой по кличке Пэрри (знаменитый голливудский актёр Джеф Бриджесс). Тот неожиданно выручает Джека при столкновении с хулиганами в парке. Так Джек попадает в странный мир тронутого умом бедняги и его нищенского окружения, которое на задворках Нью-Йорка разыгрывает, кто как может, сюжеты литературного сказания о короле Артуре и рыцарях круглого стола. Разумеется, что и новоявленный «король-рыбак» Перри мечтает обрести свой Грааль. Этому мешает страшенный Красный рыцарь, наподобие всадников Апокалипсиса время от времени преследующий по улицам мегаполиса воспалённое воображение умалишённого. Джек, как может, утешает бедного умом бродягу, подыгрывает ему. Хотя живописные лохмотья и вызывающие поступки новоявленных рыцарей нелепы, их игра подчёркивает общечеловеческую и вечную суть происходящего на экране: в кельтском эпосе Амфорт, Король-Рыбак, страдает, потеряв любимую и вместе с ней цель в жизни; сэр Парсифаль, желающий помочь другу, излечить его от страдания, должен для этого добыть заветную чашу – Грааль.

Странный интерес Джека к психически больному обитателю «дна» находит своё объяснение: то бывший профессор филологии, чью невесту в его же присутствии застрелил тот самый радиоманьяк, после чего учёный и помешался. Идефикс самого Джека становится вернуть Пэрри к нормальной жизни. Ради этого он проходит несколько этапов. Денежные подачки впрок не идут – Перри тут же отдаёт их другому сумасшедшему, бывшему брокеру (пародия на обезличивание наших доходов банковскими счетами). Тогда Джек устраивает знакомство подопечного с девушкой-аутисткой (дебютантка в кино Аманда Пламмер – неподражаемая игра на грани убогости и красоты), в которую тот влюбился (пародия безответности наших самых заветных чувств). Однако ни деньги, ни женщина – земные блага и соблазны – не в силах вернуть гармонию в надломленную ими же в прошлом душу. Перри после очередной драки с хулиганами оказывается в коме, бесчувственным телом на больничной койке. Что же спасёт его? Джек вспоминает пафосный монолог уходящего в вечность друга о Граале – его теперешней мечте. То плача от жалости к бедняге-приятелю, то матерясь от сознания собственного алогизма, Джек с риском для жизни забирается на верхотуру городского замка некоего миллионера и похищает эту самую «чашу Грааля – символ Божьей милости» (в действительности спортивный кубок с надписью «Ланни Кармайклу, Рождество 1932»), приносит чашу в больницу, вкладывает в руки Перри. «Не надпись важна. Важна человечность. Сердце», замечает сентиментальный поляк Анджей Сапковский (в своём эссе о нынешних наследниках короля Артура). Самознание возвращается к профессору Генри Сагану. Он выздоравливает и телесно, и душевно. С ролью рыцаря Перри, Короля-рыбака, он под конец фильма начинает прощаться, возвращаясь в личность учёного.

Впрочем, герои Т. Джилльяма в финале фильма о «Короле-Рыбаке», вроде бы вернувшиеся к дневным заботам семьи и профессии, тёплой летней ночью снова и всерьёз валяют дурака – раздевшись донага, лежат на лужайке Центрального нью-йоркского парка и созерцают звёздное небо… Джек-Парсифаль предлагает силой воли разогнать тучи на этом небе, а Перри-Генри его урезонивает («Это просто ветер…»). Сдружившись и проверив дружбу на смертельный излом, они как бы обменялись психологическими характеристиками. А их общая цель Грааль – на то и Грааль, чтобы искать его без конца («Женщины ведут дом, чтобы рыцари могли искать Грааль, вырезая целые деревни…», говаривал бывший профессор Саган, пока был настоящим сумасшедшим). Положение в обществе не меняет стратегической задачи романтиков. Это их жизненная философия. Другие фильмы Джильяма на разные лады развивают эту художественную философию («Бразилия», «Мюнхгаузен», «Братья Гримм», «Имаджинариум доктора Парнассуса», т. п.).

История науки знает немало примеров, когда совершенно здоровые и благополучные её деятели вдруг, под влиянием какого-то внутреннего душевного надлома, бросали свои изыскания навсегда. Уходили, при наличии житейского достатка, в частную жизнь; меняли профессию на более или менее прибыльную; даже опускались на общественное дно.

Так, старший брат известного писателя Дмитрия Мережковского Константин стал многообещающим зоологом, открыл следы палеолита в Крыму, профессорствовал в провинции, но внезапно как-то повредился психикой, отбился от нескольких судебных исков насчёт педофилии; и в жизненном итоге кончил очень скверно – изощрённым самоубийством за границей[102]102
  См.: Формозов А.А. Загадочный предшественник // Формозов А.А. Рассказы об учёных. Курск, 2006; Золотоносов М.Н. Братья Мережковские. Книга первая. Omjepenis Серебряного века. Роман для специалистов. М., 2003.


[Закрыть].

A. А. Блок, сочинив гениальную поэму «Двенадцать», затем три с лишним года молчал, не написав ни строчки. Потом произнёс два-три шутливых стиха и умер.

B. И. Равдоникас, ведущий ленинградский археолог 1930-х – 1940-х гг., пережив блокаду, эвакуацию из неё, после войны взял, да и вышел на пенсию; оставаясь, естественно, членом-корреспондентом Академии наук СССР и получая за это пожизненное содержание, больше ни строчки не написав и не опубликовав; жил дома анахоретом, ходил в гастроном с авоськой и всё. Вне науки он провёл почти столько же, сколько был учёным – около 20 лет.

Подобный синдром гораздо чаще науки встречается среди представителей других видов творчества, независимо от возраста внезапного ухода – вспомним хотя бы дуэли Пушкина и Лермонтова; бегство из дома престарелого Л.Н. Толстого; отъезд двадцатилетнего Артюра Рембо в Африку, где он уже стихов не писал; многочисленные самоубийства других писателей и поэтов[103]103
  См. подробнее: Чхартишвили Г. Писатель и самоубийство. М., 2002.


[Закрыть]. Э. Хемингуэй последние годы жизни на Кубе почти не писал, ловил рыбу и ежевечерне напивался в баре, где теперь стоит его бронзовый памятник, которому бармен опять каждый вечер ставит бокал с коктейлем. Учёных среди добровольных отставников явно меньше, чем литераторов, но и они есть. Выше упоминался гениальный русский физик Георгий Гамов, под занавес очень плодотворной жизни вульгарно спившийся во вполне благополучной американской эмиграции.

Здесь я не имею в виду уважительные причины отхода от работы – некая жизненная катастрофа, преклонный возраст, болезнь. Тем более что и они, как правило, просто сужают круг деятельности истинных исследователей, а не размыкают его вовсе. Например, Виталий Лазаревич Гинзбург в ФИАНе вёл свой общемосковский семинар по физике более 45 лет, провёл 1700 заседаний, а завершил на своё 85-летие. Но сам работать не перестал. Буквально до последних дней жизни он отзывался на общественные события и академические проблемы, – посылал письма в газеты, давал интервью, обращался с петициями к властям.

Итак, первый тип беглеца из науки – не вынесшие некоего душевного кризиса, выходом из которого померещилась радикальная смена жизненных ценностей. Анализ этой очень личностной ситуации вряд ли даст какие-то общие выводы. Вероятно, здесь «просто» латентная поначалу душевная болезнь, как правило, наследственная. И чередования её ремиссии с обострениями, одно из которых и обрывает академическую карьеру.

Есть и гораздо более распространённые и менее драматичные варианты ухода. Образно говоря, – вверх или же вниз по жизненной «лестнице». Вверх бывших учёных увлекают карьерные возможности на том или ином практическом поприще – государственном или коммерческом, административном или дипломатическом. Самое частое и, признаемся, правильное убежище выдохшихся исследователей – преподавание. Не можешь открывать новое знание – передавай молодёжи чужие открытия. Но многим бывшим учёным хочется чего-то большего, чем университетская кафедра или даже дирекция НИИ. В свою очередь, самые разные политические режимы и общественно-экономические организации желают укрепить свои ряды кадрами с учёными степенями и званиями. Они рассматриваются как умные, образованные, предприимчивые сотрудники. Им платят гораздо больше, чем в лаборатории или на кафедре. Особенно привлекателен, даже неотразим такой биографический манёвр становится в периоды социально-экономических кризисов, когда финансирование науки минимизируется.

Самый близкий нам пример оттока учёных из науки дали 1990-е годы – масса наших аспирантов и научных сотрудников разошлись кто куда – менеджерами и охранниками, торговцами на рынке и сотрудниками силовых органов. Ещё больше молодых людей не пошли в студенты, ещё больше студентов пренебрегли распределением в аспирантуру; множество аспирантов ушли зарабатывать деньги как-то иначе. По некоторым оценкам, за 1980-е – 1990-е гг. число научных сотрудников сократилось в нашей стране почти вдвое. Около миллиона человек поменяли профессию на дела, не связанные с научными исследованиями и разработками. Наверное, в позднем СССР численность научно-технической интеллигенции оказалась явно завышенной – по сравнению с экономическими возможностями страны. Но кроме плюсов кадровой санации, «внутренняя эмиграция» учёных не могла не иметь отрицательных социальных последствий: