355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Сергей Беляев » Десятая планета(изд.1945) » Текст книги (страница 29)
Десятая планета(изд.1945)
  • Текст добавлен: 31 октября 2016, 00:15

Текст книги "Десятая планета(изд.1945)"


Автор книги: Сергей Беляев



сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 45 страниц)

XIV. «А если тайны нет!»

На следующий день поздно к вечеру я очень уютно устроилась в моей комнате. И только успела удостовериться, что перстень благополучно покоится на дне чемодана, как звякнул звонок внутреннего телефона.

– Это я, – послышался голос Грохотова. – Если не очень заняты, то зайдите сейчас ко мне. Я в лаборатории…

Ущербная луна равнодушно смотрела на меня с холодного неба. Внизу серебрился туман, будто волны странного белесого моря. Казалось, что я не среди гор, а где-то на далеком острове, и даже не на нашей Земле, а на другой планете.

Над входом в лабораторию горела лампа. Дверь не была заперта.

– Можно? – спросила я.

– Разумеется, – послышался голос Грохотова.

Он сидел за столом. Рядом облокотился Симон.

– Собаки необходимы, – входя, услышала я слова Симона.

– А раз необходимы, то и достаньте тех самых, – сказал Грохотов и кивнул Симону на меня. – Вот, кстати, и Таня. Она отлично умеет обращаться с собаками. У нее были два чудесных пса. И клички расчудесные. Садитесь, Таня…

Поблагодарила и села. Симон простился и вышел. Грохотов проводил его. Я слышала, как он повернул ключ в замке. Но не пошевелилась. Давно решила быть готовой ко всему.

Стоя у двери, Грохотов любезно сообщил:

– Со вчерашнего дня вы зачислены в помощницы лаборантки ЭИВРа – Экспериментального института высоковольтных разрядов. Сейчас я приказал Симону, чтобы вам выдали полагающуюся одежду. Тут часто приходится менять ее. Ночи холодны, дни жарки. Попадете в облако – промокнете, надо переодеваться. А с аппаратами лучше работать в прозодежде.

– Целый гардероб? – улыбнулась я.

– Да… И целый набор обуви. Скоро начнет выпадать снег. Без валенок не обойтись.

Говоря это самым любезным и спокойным голосом, Грохотов занял свое место за столом. Он взглянул на меня так, что на мгновенье показался чужим и далеким. Выдвинул ящик стола, пошарил, потом вынул оттуда что-то и положил на стол.

– Вам знаком этот предмет? – спросил он тихо.

Я взглянула. Чуть вздрогнула.

На столе передо мною лежал железный стержень с блестящей, будто отполированной головкой.

Смешно было бы отрицать. Ведь Грохотов мог тогда отлично видеть в бинокль, как я путешествовала по степи и как заземляла стержень среди желтого пятна пушистых ковылей. А на следующее утро Грохотов мог спокойно обследовать местность и найти стержень, потому что голубой шар исчез именно на том самом месте.

Эти мысли вихрем пронеслись в моей голове, и я ответила, стараясь быть совершенно спокойной:

– Да.

Грохотов повертел передо мною стержень и положил его в плотный футляр синевато-свинцового цвета и закрыл крышкой.

– Очень прошу рассказать все, что вы знаете об этой модели.

Я прервала Грохотова:

– Модели? Но это же простой железный стержень!

– Пусть пока будет так, – отозвался Грохотов. – Слушаю вас, Таня.

– Я сидела вечером в саду… – начала я, упомянув предварительно, что совершенно не знала о существовании какой-либо лаборатории за рощей. Рассказывала не спеша, чтобы не уклоняться от истории со стержнем. Созналась, что мною руководило простое любопытство, – ведь из физики я кое-что помнила о шаровых молниях и о заземлении. Этим и объяснились мои поступки. Передала и слышанный рассказ возчика, ехавшего по степи из Волчьего Лога. Вспомнила его манеру говорить, и мне хотелось точнее передать интонации испуганного рассказчика.

– Да вы могли бы выступать на эстраде, – вскользь заметил Грохотов, отрываясь от блокнота, куда заносил коротенькие заметки.

– Я перестала мечтать о сцене, – ответила я, притворяясь обиженной. – Помните, как вы говорили, что наука нужна для искусства? Вы меня убедили. Теперь лаборатория кажется мне более подходящим местом, чем сцена.

Говоря так, я слукавила. В мои планы вовсе не входила излишняя откровенность с Грохотовым. Втайне я продолжала мечтать о сцене.

Грохотов ответил с искренней улыбкой:

– Вы так живо представили изумление возчика – просто удивительно… Но ближе к делу. Что дальше?

Я сама решила перейти в наступление.

– А дальше вы, Степан Кузьмич, исчезли, не попрощавшись, – сказала я, смотря на него в упор. Произнесла это я укоризненным тоном. Потом добавила тише: – Даже записки не оставили… Этим вы очень огорчили меня. Ничем не заслужила такого отношения. Разве я плохо выполняла то, о чем вы меня тогда просили?

– О да, вы правы. Простите меня, – защищался Грохотов. – Но уж так сложились обстоятельства. В этом году мне не везло. Сначала захворала техническая помощница. Хорошо, что выручили вы. А потом испортилась аппаратура, да так, что застопорилась вся работа. – Грохотов выпрямился. – А ведь вы знаете меня. Я в решениях быстр. Сели мы с Симоном за штурвалы и покинули вашу гостеприимную степь… Ну-с, вы и теперь обижаетесь на меня?

Я постаралась войти в тон его коротенького монолога и ответила, чуть пожав плечами:

– Теперь нет. Дела прошлое. Не будем упоминать о нем.

Я увидела, что Грохотов ждет более пространного ответа, и продолжала:

– Вы по-своему отзывчивый человек, Степан Кузьмич… В то утро я спешила к вам рассказать, что случилось ночью в степи. Но когда не застала даже признаков походкой лаборатории, то самые невероятные предположения пришли мне в голову.

Говоря так, я хотела застать Грохотова врасплох. И действительно, он встрепенулся! Спросил:

– Какие же невероятные?

– Что я проникла в вашу тайну… Что вы видели, как я заземляла стержень… Что утром вы пошли в степь, вынули стержень и подумали, как от меня избавиться… Хорошо еще, что вы не направили огненный шар мне в голову, а только сами исчезли, оставив меня в глуши. В новом месте вам уже не могла вредить глупая девчонка.

Грохоток прервал меня раскатистым хохотом:

– А вы не хотели ведь упоминать о прошлом! Слушаю ваши тирады и думаю: ужель, передо мной та самая Татьяна, которой я наедине в глупой далекой стороне в благом пылу….

– Оставим в покое Пушкина в Чайковского, – очень сухо возразила я. – Мне сейчас совершенно не хочется смеяться. Я хочу знать…

– Почему зажглась лампа? Почему сварился картофель? – спросил, все еще улыбаясь, Грохотов.

– Хотя бы это… – вымолвила я, чувствуя, что могу обозлиться.

Но он повертел в пальцах взятый со стола карандаш и шутливо спросил:

– А если тайны нет?

Я призвала на помощь все мое хладнокровие, чтобы не выдать волнения. Я понимала Грохотова. Он хотел что-то внушить мне. Сильно сжав карандаш в кулаке, он произнес мягким, сердечный тоном, который подкупил меня своей искренностью:

– Я затем и пригласил вас сюда, чтобы вы не думали о несуществующих тайнах. Зачастую многое нам кажется тайной. Но путем научного анализа эти загадки скоро разгадываются. Вот, например, один штрих. Он сыграл некоторую роль в моих математических вычислениях…

Грохотов рассуждал непоследовательно. Ага, он не хотел распространяться о тайне! И я пробормотала:

– Ах, как интересно!..

– Не бойтесь, что заведу вас в дебри логарифмов, – полушутя проговорил Грохотов. Он взял со стола старые ведомости, переписанные начисто моею рукой еще там, в степи: – Смотрите, каждую пятерку и каждую девятку вы пишете с такими хвостиками вверх и вниз, что они даже стали мне сниться, честное слово…

Действительно, в школе мне здорово попадало за эти хвостики. Но я никак не могла отделаться от привычки ставить у цифр занятные завитушки. Мне казалось, что так красивее.

– Вернемся к стержневой модели…

Грохотов положил тяжелую руку на синевато-свинцовый футляр.

– Итак, думаете, что я видел вас в степи и утром вырыл стержень?

– Да.

– Ошибаетесь, – тихо ответил Грохотов. – Я должен был уехать по иной причине. Я не выкапывал зарытого вами стержня.

Я откинулась на спинку стула и посмотрела Грохотову в глаза. Мне важно было уловить и понять их выражение. Но глаза Грохотова были непроницаемы. Я могла только удостовериться, что они у него не черные, а темно-карие. Он смотрел на меня, видимо, ожидая вопроса. И я задала его:

– Почему же у вас очутился стержень?

Грохотов быстро ответил:

– Это другой экземпляр модели.

И слегка вздохнул, будто с облегчением. А я подумала, что он ждал от меня другого, более серьезного вопроса. Какого – я не знала и не догадывалась. Только почувствовала, что о трагически погибшем незнакомце, о человеке в кепке и о человеке с медвежьими ногами не надо здесь говорить никому. А тем более Грохотову.

Но он довольно ловко расспрашивал меня о событиях памятного дня. Когда я упомянула про смерть и воскресение Альфы, Грохотов небрежно закурил. За густыми клубами плотного едкого дыма увидела, что глаза собеседника жадно впились в меня. Он жаждал подробностей. Но я ни словом не обмолвилась о медвежьих ногах и не имела охоты высказывать свои соображения.

Грохотов задумчиво поерошил бороду. Глаза его смотрели просто и дружелюбно.

– Вероятно, вы ошиблись… Собака и не думала околевать… Впрочем, если воскрешают людей в клиниках…

Но я молчала. Спорить с Грохотовым не входило в мои расчеты. Полушутя он что-то говорил о причинах мнимой смерти, о летаргическом сне у животных. Шутливый тон у него был тем же самым приемом, что и односложное угрюмое «ага» у Симона в соответствующих ситуациях.

Грохотов опустил голову, и я подумала, что ему надо хорошенько обдумать сообщенные мною факты. Я притворно прикрыла рот рукой, как бы скрывая невольный зевок.

При прощанье Грохотов будто вскользь заметил, что через несколько недель, а может быть и раньше, работа станции здесь свертывается на зиму и мне придется работать в центральном институте.

Грохотов не поднялся, чтобы отпереть дверь. Она сама распахнулась передо мною. Эту небольшую неожиданность я отметила в уме, когда произнесла вслух на прощанье:

– Спокойной ночи.

На площадке меня охватил морозец. Безветренная величественная тишина благостно успокаивала душу.

Мелкие снежинки, будто звездочки, беззвучно падали с неба.

ХV. Как тесен мир!

Стою на небольшой площадке и наблюдаю за показаниями амперметров. На мне серый лабораторный халат. Глаза защищены темными большими очками. Прямо передо мною в долине, покрытой зелеными лугами и крохотными цветущими садами, расположились изящные белые домики, похожие на деревянные игрушки. Впрочем, сейчас все передо мной окрашено в однообразный темно-синий, почти фиолетовый свет.

А наверху над этим поселком медленно сдвигались две большие сияющие луны. Они висели в воздухе на тонких, еле видимых нитях, эти два блестящих металлических шара.

Рука Грохотова рывком включила генератор водяных паров. Густые клубы пара со свистом вырвались из раструбов. Искусственные облака поплыли над поселком, заслоняя от меня прелестную картину.

– Как естественно… не правда ли? – улыбнулся Грохотов и включил напряжение.

Большая линейная молния тотчас же блеснула над поселком, разрывая сгустившиеся низкие облака. Молнии мелькали между металлическими шарами. Раздавался треск и гул, будто Грохотов стрелял из пушки.

И вот одна из молний стремительно ударила в домик. Вспыхнула соломенная крыша. Горели тряпки, смоченные бензином. Сегодня с утра я их нарочно положила внутрь этого домика.

– Возьмите стакан воды и залейте пожар, – распорядился Грохотов, выключая напряжение и раздвигая металлические шары. Потом он принялся диктовать результаты опыта. Испытывалась игрушечная модель новой системы грозозащиты. Часть домиков была снабжена молниеотводами системы нашего института.

Опыт удался. Загорелся лишь тот кукольный домик, который не был оборудован приборами грозозащиты.

– Вот и репетиция для технического фильма, – улыбнулся Грохотов.

* * *

Мне нравилось работать в институте. Я узнала, что наша лаборатория лишь часть отдела, изучавшего особенности высоковольтных разрядов. Научные труды института славились мировой известностью, в них был размах и смелость, свойственные только нашим советским ученым.

В нашем большом коллективе процветала хорошая товарищеская дружба.

Отношение ко мне было прекрасное. Елена Федоровна, наш профорг, узнав, что я круглая сирота, не упускала случая сказать мне ласковое слово. Она надоумила меня учиться. С жадностью я принималась штудировать книги. Мне помогала Оля, а иногда Симон. Школьные уроки по физике теперь представлялись мне в новом, интересном свете.

Я знала, что существуют отрицательные и положительные электрические заряды. Отрицательные несут в себе крохотнейшие электроны. Но для меня было откровением, когда я узнала, что электричество есть в каждой отдельной капле воды. Оказывается, в центре капли скапливаются положительные электрические заряды. А равное им количество отрицательных равномерно распределено по поверхности капли. Здесь был ключ к разгадке, почему одни тучи бывают грозовые, источают молнии, а другие прольют дождь – и все.

Ветер! Вот что делает тучи грозовыми! Ветер ударяет в капли воды, из которых состоят облака! Он разбивает каждую капельку на части. И что же? Наружные частицы, отколотые ветром, несут на себе заряды отрицательного электричества. А оставшиеся внутренние части капель оказываются заряженными лишь положительно. Так ветер разделяет противоположные заряды электричества.

Дождь уносит часть электричества из тучи на землю, и тогда между ними возникают электрические силы, которые, нарастая, могут приводить к образованию молний.

После теоретических занятий в группе лаборанток мне казалось, что я уже знаю многое, почти все…

Но я жестоко ошибалась.

Грохотов не возобновлял разговоров о тайне. Я же старалась казаться равнодушной ко всему, что могло бы показаться ему хотя бы намеком на старые истории со стержнем.

Угрюмо начался октябрь. За окнами лаборатории моросил холодный, скучный дождь. Как обычно, я следила за показаниями аппаратов. Грохотов включал напряжение, и извилистые молнии пролетали между электродами. Я уже так привыкла к опасным опытам, что треск высоковольтных разрядов, подобный пушечным выстрелам, не производил на меня никакого впечатления.

Зажглась желтая лампочка – Грохотов приказывал выключить искровое реле и добавочное сопротивление.

А я зазевалась. Это с моей стороны было очень нехорошо. Ведь меня же совсем недавно приставили к одному из самых замечательных аппаратов новой советской конструкции – к катодному осциллографу. Благодаря ему можно регистрировать все кратковременные и быстропротекающие электрические явления. С помощью электрического луча в нашем осциллографе можно детально изучать явления, протекающие в одну двестимиллионную долю секунды. Конструкция этого аппарата была гордостью нашей лаборатории. Мы и тут оказывались впереди зарубежных энергетиков.

Желтая лампочка меня раздражала. Она напоминала мне другую желтую лампу…

Дело в том, что тайком от Елены Федоровны и от других я все же пробовала держать экзамен в театральное училище. Мне предложили прочитать басню и стихотворение. Почему-то я начала со стихотворения, которое мне очень нравилось и приводило в восторг моих подруг по школе.

«Я угасаю с каждым часом…» – начиналось стихотворение.

Дрожащим голосом произнесла я эту фразу и вдруг забыла, что дальше – какие слова.

Никогда не думала я, что сцена – страшное лобное место. Снизу бьют в глаза отсветы старых, запыленных ламп. За рампой в зрительном зале почти ничего не видно. Полутьма. Кажется, что кто-то балуется, наводит прямо тебе в глаза карманные фонарики. То ли это прожекторы из крайних лож, то ли прибавили освещение в верхнем софите. Мелькнула трясущаяся козлиная бородка, контуры качающихся голов. Послышался наглый смешок, потом кашель.

Меня всегда раздражает нудный кашель в зрительном зале. «Зачем идти в театр, когда надо отлеживаться дома?» – часто и теперь думаю я.

Звуки моего голоса проваливались в зияющую пустоту. Оттуда, будто из бездонной пропасти, раздавался нудный, отвратительный кашель. А я бормочу:

Угасаю с каждым часом…

Моя душа полна тобой…

В это время перед моим лицом и загорелась желтая ехидная лампа.

Почтенный председатель в раздражении нажимал кнопку. Лампа – это сигнал, что, по мнению экзаменаторов, с меня довольно.

Лампа подмигивала, как старушечий глаз с бельмом:

«Ну и угасай!.. Хватит!.. Долой со сцены!»

Да, я жестоко провалилась. Дома ревела, как дура.

А потом как-то забылась в лабораторной работе. Но мечты о сцене не оставляли меня.

– О чем думаете? – раздался строгий голос Грохотова. – На работе не следует мечтать о посторонних предметах…

Я выключила реле, ожидая дальнейших выговоров.

Но неожиданно в лабораторию вбежала Оля.

Никогда раньше я ее такой радостной и возбужденной не видала. Подняв руки, она восторженно крикнула:

– Вернулся! Леонид Михайлович приехал!..

Грохотов сдвинул на лоб защитные дымчатые очки и бросился к дверям.

Но они раскрылись сами собой. В лабораторию вошел человек. Я сразу узнала его. Это был тот самый, кого я оставила мертвым на скамье!..

Что делать? Как мне держаться?

В одно мгновенье события недавнего прошлого ярко и живо промчались в моей памяти. Захотелось, чтобы Леонид Михайлович узнал меня, и я сняла очки. Смотрела, как Леонид Михайлович порывисто обнял Грохотова.

– Все как раньше, – громко сказал он, оглядывая нашу лабораторию. Поздоровался с Олей. – Отлично выглядите. Как загорели в горах!

– Наша вторая лаборантка – Таня, – представил меня Грохотов.

Леонид Михайлович пожал мне руку с рассеянным видом человека, который занят более важными мыслями, чем знакомство с лаборанткой. Рука моя задрожала, и я ждала, что он догадается. Но он меня не узнал. Его голубые глаза смотрели на меня вскользь. Так большой ученый смотрит на предмет, непосредственно не относящийся в данный момент к его работе.

Признаться, это меня немного огорчило. Могло быть и по-другому.

Появлением Леонида Михайловича Грохотов был потрясен и обрадован чрезвычайно. Из фраз, которыми они обменялись, обращаясь друг к другу на «ты», я поняла, что это близкие друзья, давно не видевшиеся. Грохотов стал показывать новые аппараты – электромагнитные и катодные отметчики грозовых разрядов.

– Я ведь с большими новостями, Степан, – произнес Леонид Михайлович, осмотрев аппараты и наши модели.

– Тогда пойдем ко мне и потолкуем, – предложил Грохотов.

Они ушли. А мне казалось, что этот человек с голубыми глазами еще находится здесь, в лаборатории, что он стоит рядом у окна и смотрит на меня.

Оля восторженно шептала, как бы отвечая моим мыслям и безмолвному вопросу:

– Замечательный человек! Мы его зовем просто Леонид. Он не обижается.

– Кто он? – спросила я.

– Работал здесь. Все знает, удивительно… Весной отправился на Север…

Как тесен мир! Вот где пришлось встретиться снова!

Да, я должна напомнить ему о себе, рассказать все. Я сгорала от любопытства узнать, что же произошло с ним в те минуты, когда таинственная рука в черной перчатке передала мне кольцо. Вензель – «ЛМ». Ведь это же «Леонид Михайлович»!

Два приглушенных звонка и вспышки фиолетовой лампы были сигналом, призывавшим Олю и меня в кабинет Грохотова.

Наш шеф сидел в обычной позе за письменным столом.

А Леонид расхаживал по кабинету. Вероятно, он закончил большую речь, что-то доказывая Грохотову. А тот прикидывал вычисления на логарифмической линейке и отозвался:

– Пожалуй, ты прав!

– Не «пожалуй», а или прав, или не прав…

В этот момент вошли мы. Леонид повернулся, сделал рукой быстрый жест:

– Садитесь, девушки. Не люблю терять времени даром.

Тут я заметила Симона, скромно сидевшего в углу. Он молча восторженными глазами смотрел на Леонида.

– Теперь я с вами, друзья, – говорил Леонид. – Нам придется работать над новой темой. Не с линейными молниями, а с шаровыми. Очень кстати, что вы, Симон, занялись изучением нового изоляционного материала. Если удастся то, о чем сейчас говорили, это уже половина успеха. Вы, девушки, извольте взять в институтской библиотеке литературу. Список получите у Симона. На прочтение дается три дня сроку.

– А как быть с аппаратурой по линейным? – спросила я.

– Мы ее передадим вместе с грозозащитной в шестую лабораторию, – быстро ответил Леонид.

Разговор перешел на неинтересные технические детали.

* * *

Потом у себя в лаборатории я разговорилась с Олей.

Мы были обе очень довольны, что предстоит работа с шаровыми молниями. Признаться, линейные молнии нам достаточно надоели. Ведь загадка линейной молнии при всей внешней сложности оказалась очень простой.

Путь молнии подобен ручейку, кропотливым трудом пролагающему себе длинную дорогу между бугорков и камней, а не водопаду, бурно низвергающемуся с высот и несущему свои воды по кратчайшему пути.

Лавина электрических зарядов, прокладывающая извилистый путь к земле, называется лидером. Он создает как бы мостик, по которому устремляются заряды из земли по направлению к туче. Их встреча с зарядами в лидере рождает яркие искры молнии.

В центральном канале бегут и разрываются искры.

Они накаливают воздушные частицы, составляющие стенку канала.

Мы видим ослепительный свет, предшествующий оглушительному треску разряда.

На фотоснимке линейная молния выглядит так, будто засняты десятки молний. На самом же деле это одна. Каждая отдельная молния на фото – это лишь раздельный импульс одного грозового разряда.

А шаровая молния? Это оказалось совсем другое…

В тот день к вечеру в вестибюле я увидела, как Леонид надевал пальто.

Улучив удобный момент, чтоб никто не слышал нас, я подошла к нему и тихо сказала:

– Вы знаете меня…

– О да, имел удовольствие познакомиться сегодня, – ответил он просто.

Я напомнила ему:

– Леонид Михайлович! Я та самая девушка, которую вы посылали сказать «доброе утро».

Леонид посмотрел на меня изумленно.

– Очень интересно. Что же дальше?

– А потом я нашла вас на скамейке мертвым, – торопливо продолжала я.

Пожимая плечами, Леонид отшатнулся от меня. Почти испуг зажегся в глубине его выразительных глаз.

– Простите, не понимаю, – пробормотал он. – Вы ошибаетесь. Говорите что-то очень странное. Уверяю, совершенно не знаю вас. Не видывал никогда до сегодняшнего утра…

Я густо покраснела. Меньше всего ожидала я от Леонида такого ответа. Ведь была так уверена, что он – тот самый человек!

Леонид приподнял над головой мягкую шляпу и прошел к выходной двери.

Растерянная, прислонилась я к холодной мраморной стене и смотрела вслед Леониду. Он шел легкой походкой, как и тот незнакомец…

Неужели может быть такое изумительное сходство?

Нет, никогда не должна я больше думать о том таинственном происшествии и о том человеке!


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю