Текст книги "Неуёмная (СИ)"

Автор книги: Сергей Катхилов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 31 страниц)

– П… поза!.. Позалуста!.. – Опять заскулила она, делая ещё одну попытку протолкнуть огромное животное из своей матки… с трудом и обычного младенца рожающей. Но если она не постарается и тело её выбьется из сил до того, как воспроизведёт потомство на свет – оно будет обречено… А этого она не хотела, и потому…

Потому!..

Она "перевернулась" на живот – если так вообще можно было назвать это движение. Она в самом прямом смысле легла на него сверху, потому что он был значительно больше её самой. И теперь давила на себя не только руками и мышцами внутренних органов – но и всей своей, пусть и не особо большой, массой. И только так, с тупой, тянущей болью и каким-то глубинным телесным хрустом, наружу, из её до красна болезненно растянутой киски, показалась… нет, ещё не морда жеребёнка – её матка. Но внутри неё, этой слишком широкой, полураскрывшейся трубки, было видно что-то инородное, покрытое мокрой чёрной шёрсткой. И только бы если у неё хватило сил продолжить эту схватку – она бы, возможно, и смогла его из себя выдавить. К сожалению же – нет, и она, закатывая глаза, опять обмякла… Прямо-таки лёжа на своём животе… И голова жеребёнка, заставившая матку раскрыться, заползла обратно, оставляя снаружи лишь вывернутую и изрядно растянутую трубку её внутреннего органа.

Грязное её тело испытывало от этого всего слишком много удовольствия…

***

Никифий отбросил в сторону перемазанный кровью и волчьими мозгами шестопёр в сторону. И пал на колени: он не хотел их убивать. Он даже взял в руки какую-то дубину, а не настоящий меч или топор, но когда он бил слишком слабо – волки продолжали его кусать, а когда бил сильнее – то они хрустели и ломались. Их головы трескались, наружу вылезали раздробленные кости. Они визжали. А он продолжал бить, потому что хотел жить.

И тогда он снова завыл, устремив взгляд на такое далёкое небо. Он был весь в крови – как в своей, так и чужой, а лицо искажено в сложной эмоции, в которой читался первородный ужас и наивное непонимание, смешанное вместе со слепой яростью и жалостью к этим бедным животным…

Но некоторые из волков всё же выжили. Пока что выжили, хотя явно это было ненадолго – и они так печально скулили, когда пытались встать или просто уползти.

Он не мог этого терпеть – сердце его разрывалось. И, несмотря на свой страх и боль, он подполз к ближайшему из них и окончил его боль, сочно переломав тому шею…

А вот и снова заработали лебёдки – и кран отправил вниз контейнер со следующим соперником.

***

Шаос стиснула зубы. И опять заскулила, в очередной раз напрягая мышцы всего тела – она должна была его родить! У неё не было иного выбора!

Но какой же он был большой… Что там говорить – физически оно было сложно представить, что что-то настолько огромное могло пролезть сквозь её эту дырочку. И когда его голова, со смиренно закрытыми глазами, проскочила наружу – это противоестественное зрелище, как из низкорослой, метровой полурослицы торчала несоизмеримо большая конская морда, пока лицо её было искажено от боли так, что маленькие белые её зубки скрежетали друг о друга, не могло не вызвать волну дрожи.

Однако это была уже победа – хотя бы потому, что теперь он не заскочил в неё обратно, когда она сделала перерыв на то, чтобы собраться с силами и "перехватиться" мышцами. И напряглась в очередной раз, растягивая истончённую плоть своей вылезшей наружу матки ещё сильнее, когда сквозь неё стало проходить туловище животного. С прижатыми вдоль него ногами и…

Продолжая давить на живот руками, как бы "прогоняя" плод вниз пор своему телу, пока и её собственные родильные судороги пытались вытолкнуть его из неё, девушка замотала головой – лучше бы она, наверное, сейчас умерла, чем терпела это!.. Конечно же, с возможностью потом воскреснуть, истратив благосклонность Госпожи, но… Но она, скрипя зубами на заплаканном, покрытом слюной лице, сделала особенно сильный толчок мышцами – и жеребёнок, проскочив наиболее толстую свою часть, мучительно медленно, почти заторможенно, вышел из неё полностью, мягко ложась у её задранных вверх бёдер… При этом Шаос в этот момент почувствовала всю протяжённость его тела, каждый на нём изгиб, утолщение и сужение – и когда задние копытца вышли из неё, утаскивая следом нити какой-то липкой слизи и оставляя её торчащую наружу и подобную помятому пакету матку, она не смогла выдержать – и кончила ещё раз…

А ведь она даже и не могла заметить то, что пуповины из неё почему-то торчало две: одна из них принадлежала другому существу, устроившемуся у жеребёнка под передними ногами и по счастливому обстоятельству вышедшему вместе с ним. Куда более мелкому по сравнению с ним, но всё равно большим для произвёдшей его на свет матерью. И в отличие от животного, дёргающего ногами в попытке подняться, зеленовато-бурый младенец с проступающими на голове жидкими голубоватыми волосами не шевелился – лишь кое-как дышал. Да и то продлиться это долго не могло.

Обречённый на недолгое существование без души сын Никифия…

***

Это были мертвецы. Живые мертвецы в тюремных робах – те, что по каким-то причинам умерли в своих камерах или оказались здесь же, на этой арене. Где и были убиты. Их здесь всегда было в достатке. И возможно, что Никифия ждала такая же участь – если только его тело окажется пригодным для дальнейшего использования.

И парень нещадно бил их, презрев всякую жалость и сострадание – так, как этого от него и хотели. Он рубил их мечами и топорами, срывал с себя руками, когда они подбирались к нему достаточно близко, чтобы схватить. И пинался ногами, когда они его валили – лишь бы только подняться на ноги и отступить, делая короткую передышку перед следующей схваткой.

Но несмотря на то, что он вроде как отступал, пробираясь всё ближе к краю арены и оставляя одну стойку с оружием за другой, ибо эти дурацкие цепи не позволяли взять его с собой, а ран на его теле с каждым разом становилось всё больше – мертвецы заканчивались. Тела их трепались, теряли возможность ходить и лишались цепких пальцев да своих гнилых зубов. А часто – и замирали насовсем.

Он одерживал над ними верх.

***

Шаос взглянула из-под дрожащих век – свет жутко интерферировал в висящих на ресницах каплях, всё плыло. Но даже когда она отёрла лицо запястьем – стало немногим лучше. Лёжа на боку, она видела, как расплывчатым пятном пытался встать на ноги тёмненький жеребёнок – и как его бледный жгут пуповины перекрученной спиралью уходил вглубь её тела. И видела свой живот – изрядно потерявший в объёме, от чего висел некрасивыми, совсем не милыми складками. И всё же внутри него до сих пор находился объект, размерами превышавший её собственное тело.

Схватки же не останавливались – её утроба пиналась, проталкивала плод наружу. И несмотря на то, что дыхание её уже превратилось в откровенные хрипы – она опять напряглась, мышцами живота сдвигая угнездившегося в ней жеребёнка вниз, в направлении её разбитого влагалища и вылезшей наружу матки. Истончённой, торчащей на добрые десятка полтора сантиметров трубки – розовой и блестящей, с уходящими в неё пуповинами. И пусть она устала, мышцы её утратили тонус, а растянутое чрево с трудом могло стиснуться на плоде – этого хватало, чтобы он двигался. Ведь куда важнее было то, что она была достаточно разбита, и потому требовалось приложить лишь часть тех усилий, что она потратила на рождение первого.

И по мере продвижения выталкиваемого плода, её левая, эта дурацкая, совсем не слушавшаяся её нога сама задралась вверх, а трубка – снова натянулась и в ней стала видна морда второго жеребёнка. В этот раз не чёрного, не белого и не в крапинку – этот пошёл в свою мать и обладал прекрасной голубой шёрсткой. И когда он в несколько схваток вышел из неё по плечи, но будучи охваченным её мягкой, никак не отпускающей его розовой плотью "застрял" – ехидна ухватилась за него руками и с мучительным, сотрясающим до основания оргазмом, попутно выворачивая из себя уничтоженную матку ещё на пару десятков сантиметров, "вытащила" его из себя наружу, тут же к себе и прижав… Впрочем, из-за разницы в массе, это скорее она себя с него стягивала, пока её выпавшая утроба до последнего прилипала к его короткой влажной шерсти, а потом к нему же и подползла, чтобы обнять…

И как жаль, что он то… тоже оказался мёртв. Такое у неё случается, даже с животными – не все они оказываются жизнеспособными.

***

Он выл в голос, когда, сжимая булаву обеими руками, нанёс вертикальный удар по голове последнего живого мертвеца. Толпа возлютовала, голос комментатора исходился на одни лишь эпитеты.

И уже четвёртый контейнер полез вниз. Пока в паре метров от земли он не отстегнулся от цепи и не лёг на землю, а из него, из откинувшейся во время удара стенки, не выползло иное существо. В этот раз одиночное, но от того не менее опасное – это была сколопендра. Только большая. Очень большая сколопендра, длиною всего своего тела достигавшая десяти метров, не менее. И выгнулась перед юношей смертоносной дугой, при этом выщёлкивая своими слюнявыми жвалами и множеством острых лапок ужасающий ритм. И на шее её, у самой головы, был намертво одет металлический ошейник, уходящий клиньями в мягкое тело внутри.

Не долго думая, полуорк кинулся на него в атаке – благо, что длины цепи на его оружии для этого манёвра хватало. И нанёс удар, метясь в промежуток между хитиновыми сегментами насекомого. Громко взревел и… и промахнулся – монстр оказался слишком проворен. Гибкой лентой, он уклонился от булавы, неким хитрым образом изогнулся – и вонзил свои клыки в грудь Никифия. К счастью последнего – недостаточно глубоко, и ударом рукояти по условному черепу гада он заставил его отдёрнуться.

Что в этот момент сказал диктор – орк не расслышал. Он был слишком сосредоточен на битве, но… но теперь его враг будто бы поменял свою тактику. Будто бы испугался или что? Он держался от Никифия на расстоянии. Ожидал лучшего времени для удара? Или просто… просто тянул время?..

От места прокола по телу стало распространяться неприятное тепло. Тепло, быстро перераставшее в настоящее жжение. Настолько сильное, что парень, выронив оружие, сдёрнул с груди рваную робу и съёжился на земле. Эта тварь его отравила, и теперь ждала, пока он умрёт? Или же просто не сможет сопротивляться!

Он сгрёб выроненное оружие непослушной рукой и кое как встал. И стал пятиться назад, выставив его перед собой, при этом зубы его скрипели, а по губам ползла пена. Ему… ему было нужно… ему было нужно оружие подлиннее… Такое, каким бы он смог… Смог…

Нетвёрдой походкой, он подошёл к стоящему у самого края арены стенда. Опёрся на него и несколько лишних секунд перевёл дыхание, при этом стараясь не спускать с выжидающей сколопендры своего взгляда.

Боль было невозможно терпеть. Его жгло, его руки и ноги тряслись, а мысли – и без того беспорядочные – не ложились в нужный ряд. Остался лишь страх и ярость. И потому, схватив со стойки копьё, он из последних своих сил размахнулся – и бросил его за край арены. Чтобы убить хотя бы одного из этих ублюдков!..

По зрителям прошёл ропот, перерастая в восторженный гам, когда прикованная к оружию цепь натянулась и оно по инерции устремилось вниз, в сторону утыканной пиками пропасти.

Отсюда не было спасения. Тот, кто оказался на арене, мог покинуть её только тем путём, каким сюда и попал. И заключённым это не полагалось – насколько бы хорошим и успешным бойцом бы он ни оказался. Ведь даже если бы вся коллекция всяких тварей в клетках и кончилась – его бы просто оставили там подыхать от голода и жажды.

И в слезах, уже не в силах более осознанно шевелиться, полуорк осел на землю. Из-за чего существо стало медленно подбираться к нему, чтобы у этих людей на глазах и сожрать.

– Господин Малкой… – Навзрыд выдавил из себя Никифий. – Я хочу домой. Я хочу заботиться…

Рана жгла нетерпимой болью. Он не чувствовал своих ног. Губы немели, шея и левая рука не слушались. Он был обречён.

– Я хочу и дальше заботиться о ваших лошадях. Хочу кормить их сахаром и сеном.

И на одной лишь руке, он пополз к самому краю арены.

– Хочу чесать их… их гривы… Петь им песенки… – Он свесился над окованным металлом краем – и в последний раз взглянул на волнами устремившегося к нему монстра. – Простите меня, госпо…

Он напряг руку – и подтянулся дальше. Так, что неумолимая гравитация подхватила его и отправила вниз. И Никифий в последний раз в своей жизни испытал то чувство, как от скорости захватывает твой дух, перед тем как навсегда остановиться.

– Уууууу, какая смерть! Отказался принимать её в пасти этой твари. Ну что же, придётся выпускать падальщиков, чтобы они отчистили пики от его вонючего мяса. Ну а вы, как? Готовы к продолжению?! Как вы считаете, смогут ли три мрази, что сожгли амбар, в котором невинно играли наследники одного влиятельного господина, одолеть эту тварь? Или их ждёт та же участь, как и этого полукровку?!

***

К сожалению, из троих выжил только один – самый первый. Второй жеребёнок не дышал с самого рождения, а… а… Думать о нём хотелось меньше всего, но хотя грудь четвертьорчонка ещё вздымалась – взгляд его был пуст, а сам он не шевелился. Души в нём не было. И он был обречён на скорую телесную гибель.

Шаос отвернулась. Проглотила подступившую к горлу скорбь и в последний раз за сегодня, чтобы уже за этим всё и окончить, увереннее встала на четвереньки… Ну, как увереннее? Учитывая её разъезжающиеся ноги – это и четвереньками назвать было сложно. Но она стиснула зубки, коротенькие её пальчики сжались в плотные кулачки, плечики задрожали, а мешком висящий до самого пола живот в содрогнулся, напрягся. И она, по мере того, как отслаивающаяся плацента продвигалась вперёд, а склонённый перед ней жеребёнок с влажным чавканьем облизывал её пухлую плоскость в поисках сладковатого и питательного молочка, всё сильнее открывала этот свой слюнявенький ротик, чтобы выпустить наружу истекающий язычок…

И с грязным удовольствием выдавив из себя все эти три мягких, тёмно-фиолетовых органа – пала, исходясь на полу мелкой, конвульсивной дрожью…

Вот теперь – всё…

Глава 33. Эклеры. Часть 1

Всё кончилось. Снова. И метафоричным образом выражаясь – Шаос могла с облегчением выдохнуть. Пусть и зная, что это ненадолго, жизнь её потекла размеренно и спокойно в ожидании возвращения отца, чтобы в этот раз уже точно взяться за свою дурную голову и начать сдерживать эти идиотические позывы…

Но кажется, что благополучный для этого момент был упущен – своим последним поступком она совершила роковую ошибку, погубив этим если и не две, то одну жизнь ни в чём не повинного человека. Поэтому Шаос находилась в крайне паршивом настроении. И то, что в глазах слуг она окончательно умерла – его улучшению не способствовало. И пусть они раньше тоже не проявляли желания с ней о чём-то болтать, но она могла рассчитывать хотя бы на дежурные фразы вроде "да, госпожа", "я так не думаю" и "извините, у меня много дел", то сейчас же её просто перестали замечать, обходили стороной и делали вид, что её не существует. Даже если она сама, лично к ним обращалась. В лучшем случае могла заслужить презрительный взгляд. А всё потому, что раньше она была просто безответственной и слабой на передок уличной девкой, совсем не вписывающейся в общество господ и их слуг, то теперь она в открытую принесла в этот дом разлад: ведь не нужно быть гением, чтобы связать рождение у их хозяйки жеребят и нервным срывом того, кто о лошадях здесь заботился – конюхом. Даже если этой связи и не было бы на самом деле – избежать этих ассоциаций было невозможно. Для всех этих людей вина за случившееся вполне заслуженно легла на неё. Хотя она и смогла спрятать тело маленького четвертьорчонка…

Чтобы в дальнейшем тайно избавиться от него на одной из свалок в каналах… Чем она тоже конечно же нисколько не гордилась – и разжимала руки с заунывно ноющим сердцем и намертво потухшими глазами, после чего горько бы напилась в каком-нибудь из кабаков, если бы в конюшне её не ждал ещё живой жеребёнок. Причём его она всё равно никак не могла прокормить – он опустошал её груди за считанные секунды, после чего мог долго продолжать их сосать, но всегда оставался голодным. С ним тоже нужно было что-то решать и как можно скорее. Поэтому его Шаос… нет, не убила конечно же – она отвела его на рынок, где за бесценок продала какому-то крестьянину. Жестоко ли? Безответственно? Обидно – точно было, из-за чего она, когда забирала из рук мужчины тридцатку золотых, не выдержала и разревелась, но так она хотя бы подарила ему возможность вырасти в здорового, сильного коня.

Но девушка всё равно старалась не унывать. Она много спала, что-то там читала, а также продолжала заниматься домашними делами – так, как будто была обычной… ладно, чуть хуже, чем просто обычной служанкой. Что-то там убирала, где-то подметала, кровати застилала – и пусть труд её не ценили, а после нередко всё переделывали, так она хотя бы тешила себя мыслью о том, что она МОЖЕТ быть полезной. И все ручки в доме наконец-то замотала тканью!.. И если у кого-то возникнет вопрос – "зачем?", то вы представьте, каково это – идти себе и идти, а потом взять – и врезаться в неё лбом. Неприятно. Болезненно… А ещё хуже, если она под рог попадёт и с ней потом как-то расцепляться…

Иными словами, поступок этот тоже не мог быть вызван большим умом, но в её состоянии ей бы хоть на что-то было отвлекаться, пока она с нетерпением ждала возвращения своего отца. И главным образом ей хотелось встретить его в пристойном виде, как достойная дочь. Чтобы она, поддавшись саморазрушительному позыву, в слезах не отдалась на улице первому встречному, надеясь получить взамен хотя бы капельку "человеческого" тепла. Раньше это помогало ей справляться с депрессиями, но в этот раз она так поступить не могла. Её воздержание должно было стать маленьким, но всё же шажком в направлении её условного исправления. Как знак того, что она действительно хочет наладить эту свою разболтанную жизнь – как перед ним, так и перед самой собой. И перед слугами, возможно, но здесь всё было особенно сложно… Но может быть, что со временем они к ней и привыкнут. Поймут, что на самом деле она не такой уж и плохой человек, просто с определёнными проблемами…

Однако, для этого она была вынуждена почти безвылазно сидеть дома, ибо прогулки по городу не только могли ввести в искушение (с чем она ещё мало-мальски, но могла бороться) – без умысла на то, она вполне могла влипнуть в ситуёвину, что её… Скажем, безотказная репутация суккубов, собственная манера одеваться, а также миловидная внешность и хамовитое поведение вкупе с крайне слабыми физическими и волевыми данными – всё это превращало её в идеальную жертву, которую хотелось как минимум по лбу ё*нуть. Или просто ё*нуть. А точнее – вые*ать. И как бы да, если она по этому поводу обычно особо-то и не расстраивалась, то сейчас рисковать не могла…

Но всё же отсидеться и совсем не выходить из дома у неё не было возможности – потому что вмешалось ещё одно обстоятельство, с которым нельзя было не считаться: голод. А в особняке её, как можно было догадаться, не кормили. В смысле, кухня была всё время заперта на ключ и открывалась только для того, чтобы впустить туда самих слуг, а дамианке приходилось в лучшем случае стоять под дверью и не давать им ею пользоваться – как бы, трогать её, чтобы подвинуть, они тоже не хотели. Но сытости от этого не наступало, а портить отношения ещё сильнее не было никакого желания. Как и желания проявить характер, попытавшись это всё каким-либо образом решить… Впрочем, не совсем так – характер свой она-таки как раз и проявляла. И поэтому, покусывая от волнения губы, бегала на улицу, чтобы купить себе чего-нибудь поесть. Благо, что деньги у неё были: та не малая сумма, что досталась ей с битвы на арене, и тридцатка за жеребёнка…

Вот к примеру, как и сейчас, на четвёртый день ожидания. Предварительно поиздавав серию измученных стонов на своей кровати, Шаос сползла на пол. И встала на ноги, оправляя свой задравшийся голубенький сарафан – а то пока она там крутилась, он даже под резинку белья попасть умудрился. Чтобы залезть потом в свою тумбочку, где у неё лежала всякая мелочёвка, а также все её денежные сбережения, и отсчитать необходимую сумму, которой должно было хватить на бутылку молока и каких-нибудь к нему булочек. И вот так, лишь на выходе ещё заменив тапочки на привычные лакированные туфельки, отправилась за покупками в продовольственную лавку на границе этого зажиточного района, где всё резко переставало быть чистейшим, свежайшим и исключительнейшим, зато и цены резко падали в несколько раз. И где продавщица считала её милой девчушкой, только с рожками и хвостиком, а не падшей на самое дно тварью.

Там она приобрела уже обычное для себя молоко и пакет с пятью пирожками с повидлом и теперь долго копалась в коллекции различного вида леденцов, пока стоящий в дверях человек, кривя губы, рассматривал вставшую у прилавка на цыпочки Шаос. И этот её хвостик, даже если она из-за своего упаднического настроения им и не размахивала по сторонам, даровал ему интересные ракурсы, задирая её и без того короткое платье. Он видел её бёдра, её бельишко – обычное скромное бельишко из хлопка, белое по цвету и лишённое каких-либо украшений. Но будто бы немного тесное, из-за чего оно хорошо подчёркивало все её формы и изгибы, а в целом наклонённый вперёд корпус давал возможность лицезреть и небольшую неровность её копытца.

– Эй, милсударыня, а будьте добры мне пакет эклеров с банановым кремом! – Наконец-то, пока Шаос с любопытством задрала к нему свою милую мордаху, подошёл мужчина к прилавку. – Посвежее, если можно.

Лизка как бы ещё всё равно не готова была сделать выбор, поэтому не была против, если его обслужат вперёд…

Но когда она, с бумажным кульком подмышкой и сразу двумя леденцами во рту, наконец-таки вышла из лавки, то на входе её, облокотившись спиной прямо о наружный косяк двери, ждал тот самый мужчина. И девушке стало неспокойно – особенно при виде его улыбки. Уж больно залихватской, не сулящей ей вообще ничего хорошего!..

– Не ожидал тебя здесь увидеть. Чёт ты совсем какая-то невесёлая. Хочешь, угощу?

Э? Чего? В смысле, он что – её знает? Шаос растерялась. Как бы, вполне вероятно. Она со многими… нет, не обязательно, что прямо спала, но… н-не, спала, в общем-то, тоже со многими, но… Но… Девушка ощутила, как душно стало у неё под ошейником, и легонько его поправила пальцем. Да, ситуация, когда её узнают, а сама она не помнит, кто это стоит перед ней, для неё достаточно частая.

– Вы меня твахнуть хотите, да? – Прямо спросила она, глядя на него снизу вверх и плотнее прижимая к себе свой кулёк. Мужчина в ответ засмеялся… и в смехе его чувствовалась неловкость. – Сазу пъедупъевдаю – бееменеть я не буду!

Следовало бы сказать, что она просто не станет с ним трахаться, ни в каком варианте, но сделала она именно такой выбор слов, что дало человеку за них зацепиться.

– Ну, не обязательно же после этого беременеть? Мы можем сделать это… – Шаос сердито уставилась на него исподлобья и засопела. Она не хотела делать этого даже в том случае, если не забеременеет. В любом случае – это всё кончится грязно, она опять будет заходиться в похоти, скулить и кряхтеть, а сердце бешено колотиться в неправильных ритмах. Ей не хотелось. У неё совсем не было настроения для того, чтобы получать удовольствие! – …как-то по-другому. Просто давно не виделись, и ты там так стояла… А взамен я угощу тебя эклерами! Вкусные, мягкие! С кремом – мммм! Объедение!..

– С-слуусайте, я сейтяс не в духе, и…

– Нууу, Шаос! Ну помоги старому другу, сложно тебе? Ты же такая хорошая, добрая ехидна…

Его рука осторожно зашла ей за спину, и озирающаяся вслед за ней Шаос, легонько дрожа, ощутила её тепло. А также тепло, исходящее от его тела, когда он при этом согнулся, сильно приблизившись к ней. И пальцы его коснулись нежной кожи её гладкой подмышки, когда зашли под её руку, чтобы прижать эту по-дамиански горячую девушку к себе.

Ехидна едва слышно проскулила – и привстала на носках, пытаясь снизить давление его пальцев.

– Н-ну сеёзно, я не могу! Н-не сегодня, п… позалуста, я…

Свободною рукою, она упёрлась ему в плечо – изначально с намерением так от него оттолкнуться, но в этот момент она почувствовала себя такой маленькой и несчастной, а его – большим, сильным и тёплым. Сердце её жалобно заныло, и Шаос, в душе коря себя за то, что она такая глупая и слабовольная, соскользнула рукой дальше. Она обняла его за шею и, с дрожью в груди, прильнула к нему, отдаваясь во власть этого тепла…

– Обессяйте, сто сделаете это быстло, не в меня и… и сто самой мне нитево не надо будет делать… Хоосо?..

– Идёт. Я тут недалеко живу, но там жена сейчас, дети. Вряд ли они обрадуются, если увидят тебя. Если только ты в куклы не играешь.

Шаос опять превратилась в маленького обиженного волчонка. Э-ээээто на что он там такое намекал, а?..

– Но здесь есть одно хорошее местечко, где нам никто не должен помешать.

***

Спустя восемнадцать дней своего отсутствия, Малкой Медянов вернулся домой. В блеске лака, к воротам особняка подъехал респектабельный дилижанс и оттуда, совсем не дожидаясь того, пока его встретят и начнут разбирать его багаж, выпрыгнул седой полурослик. Он покачнулся, проворчал что-то под нос о том, где всех это носит, и с громким лязгом распахнул металлическую калитку, так и оставив её за собой болтаться на петлях.

Слуги выглянули из окон. Кто был ближе к дверям – вышел во двор. Они хотели встретить своего господина, поздравить его с благополучным возвращением и ещё каким-либо образом услужить, но суровый вид его заставил их испуганно промолчать – а всё потому, что он был не один. Следом за ним, неотступно и шаг за шагом, шёл винный дух – Малкой был пьян. Сильно пьян. И догонялся он на протяжении всей этой трёхдневной поездки обратно, потому что кончилось всё прескорбным образом – дров было наломано слишком много и Вертяевский филиал его банка пришлось полностью закрыть. И сейчас он был просто взбешён, ведь ещё совсем недавно всё было так хорошо! Благосостояние шло в гору, его репутация была относительно безукоризненна – уж по крайней мере в отношении его деловой хватки никто не мог упрекнуть его хоть в сколько нибудь серьёзной неудаче! В области работы, это было его самое крупное потрясение за всю его жизнь.

И поэтому, в этом малодушном, уязвлённом состоянии, он искал виноватых. А кто был в этом всём виновным? В том, что всё пошло наперекосяк? О, нет. Если кто-то решил бы, что винил он в этом какую-нибудь глуповатую ехидну – то нет. Если он и испытывал в отношении неё что-то подобное, то приносимый ею беспорядок он оценивал как приемлемый. Он брал куда выше – он винил саму Судьбу! Но из-за того, что достучаться до неё было сложно, цель пришлось взять всё же более приземлённую – и начать возвращать свою жизнь в привычное, годами прорезанное русло он решил с того, что вернёт Никифия. Своего конюха. К бесам всё, он никому не позволит влиять на свою жизнь, кроме как самому себе, и если будет нужно, то он готов заплатить за него крупную сумму – в конце концов, не в первый раз в жизни ему платить за жизнь какого-то умственно отсталого! А этот Рольф Кафтон – тот ещё продажный х*й, и пропажу одного заключённого (с учётом его небольшого "цирка" для богачей) никто и не заметит.

Но для начала, престарелому полурослику нужно было узнать, где он живёт. И в этом могла помочь как раз-таки его дочь – по причине своей глупости, она связалась с этим ублюдком. И возможно, что каким-то чудом она всё ещё помнит его адрес. И поэтому, не разуваясь и даже ни с кем и словом не поздоровавшись, он отправился на второй этаж, в её спальню…

Где Шаос в этот момент не оказалось – она ушла за булочками. Потому что дома кормить её никто не хотел. И тогда он, что-то пробурчав под нос относительно её халатности… нет, не вышел в коридор, чтобы дождаться её возвращения – он вошёл внутрь, сразу же с ходу распахивая дверцу её тумбочки. Выгреб наружу какие-то пакетики от еды, пару бутылок от молока и соков, ещё и грубо это всё распинывая по всей комнате. Потом выдвинул ящик… Но перед тем, как залез в него – увидел между спинкой её кровати и тумбочкой какие-то картонки.

– Что это за убожество такое? – Спросил он, вытаскивая из-за кровати пачку табличек, на каждой из которых имелась верёвка, чтобы её было удобно вешать на шею. И надписи – не слишком грамматически верные, но не узнать этот почерк он не мог.

"Лешение девственности всех выпускников! Успей кто не успел! БЕЗПЛАТНО!!!"

"Туалет! 15 з. за слив!" – При этом цифра "15" была зачёркнута, а над ней, чьей-то другой рукой, написано всего лишь "5". И сама табличка как-то подозрительно рассыхалась, как будто бы несколько раз попадала под дождь…

"ПОДСТИЛКА"

"Готова к оплодотворению! Стану мамой ваших детей!"

– Вот же грязная…

Она вешала это на шею? И так ходила?

Малкой не стал читать их все – и согнул всю эту пачку о колено, неловко, в этом подвыпившем состоянии, упав. И прямо так, на коленях, выдернул ящик полностью, начиная копаться в немногочисленной мелочёвке своей дочери. Какие-то монетки, заткнутый пробочкой флакончик с приятно и так знакомо пахнущей жидкостью, набор бесполезных, выкрашенных голубой краской камушков, уже полноценный мешочек с деньгами, гладкий ониксовый браслет, а также пара ярких колец из таких же полудрагоценных камней. Резиночки для волос, несколько пёстрых закладок, цветные карандаши и… и вот оно – то, что он искал. Какие-то визитные карточки, перетянутые розовой резиночкой. И одна из них – которую она использовала в последний раз – лежала вне пачки.

И жёсткой походкой, даже не пытаясь делать вид, что он не копался в её вещах и соответственно ничего за собой не убрав, вышел в коридор, откуда испуганные слуги разбежались по сторонам, лишь бы не попасться у него на пути.