Текст книги "Пресс-хата для Жигана"

Автор книги: Сергей Зверев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 20 страниц)

Когда на прапора вышел Мармелад, тот сразу признал его право командовать. Боевое прошлое лишь придало авторитет главарю в глазах Фейсала. Он часто повторял приятелям:

– Вы все пацанами были, пацанами и останетесь. Деловые, только когда асфальт под ногами и теплое очко под задницей. А мы с Мармеладом хлебнули лиха на войнушке. Такое видели, что вам и не снилось

Оба бандита были безгранично преданы своему главарю.

Бил следователя Мамонтенок. Машинально, словно робот. Переступив через распластанное тело, здоровяк прошел в квартиру. За ним проследовал Фейсал. И наконец, главарь, толкая перед собой Картона.

Картон трясся, как осиновый лист, стараясь не смотреть на следователя.

Из комнаты выглянула стажерка. Увидев лежавшего следователя, закричала:

– Кто вы такие? Мы сотрудники правоохранительных органов. Находимся под защитой закона. Немедленно предъявите документы!

Мамонтенок стукнул девушку по лбу. Удар был не сильный, но у Эллочки подогнулись ноги и она медленно осела на пол, хватаясь за дверной косяк.

В это время Мармелад, склонившись над следаком., обвил вокруг своего запястья галстук Геннадия Семеновича и, потянув за него, заставил следователя подняться. Тот молчал, постепенно приходя в себя.

– Я следователь, – наконец пискнул Петрушак.

Холодные глаза впились ему в лицо. Мармелад ухмыльнулся:

– Какие вы скучные! Талдычите одно и то же, как заведенные. Других слов не знаете? Или у вас мания величия? Следователи… следователи… Ну и что? Сейчас я для вас следователь. Давай, вали на кухню, – он подтолкнул Геннадия Семеновича вперед. – Люблю тихую беседу в уютной атмосфере.

Ничего не понимая, Петрушак побрел в указанном направлении, едва переставляя ноги. Стажерка, напротив, держалась молодцом. То и дело огрызалась, потирая разбитый лоб. Мамонтенку приходилось придерживать бойкую девицу за плечо.

– Не дергайся, дурочка. Твое дело – сторона, – басил бандит.

Геннадия Семеновича усадили на стул. Он как-то сразу сник, лишь иногда бросал злобные взгляды в сторону стукача. Нетрудно было догадаться, кто устроил ловушку.

Встав за спиной у следователя, Мармелад процедил:

– Итак, уважаемый, у меня всего несколько вопросов. И я хочу получить на них исчерпывающие ответы.

– Я не буду отвечать ни на какие вопросы, – с неожиданным упрямством заявил Геннадий Семенович.

– Это интересно, – раздалось позади него. – Слушай, Петрушак, здесь не ментярня. Бить Уголовным кодексом по бестолковке никто не будет. Слишком примитивно. Не упрямься.

Геннадий Семенович попробовал обернуться.

Мощная затрещина заставила голову следака принять исходное положение.

Голос за спиной продолжал объяснять:

– Не строй из себя героя. Перед бабой хочешь покрасоваться?.. Кстати, кто она? Откуда нарисовалась?

За следователя ответила девушка:

– Я – стажерка в отделе Геннадия Семеновича. А вот что вы за сволочи, мы обязательно выясним, – с вызовом выкрикнула Эллочка, трепыхаясь в объятиях здоровенного бандита.

Сообщение не произвело на главаря впечатления. Он равнодушно посмотрел на пленницу. Подойдя к мойке, Мармелад открыл кран. Наполнил электрочайник и поставил его на круглую подставку. Через несколько минут чайник закипел.

Мармелад взял чайник.

– Ну что, Геннадий Семенович, продолжаем упорствовать. Может, чайку попьем?

Он подошел к пленнику. Свободной рукой главарь ослабил узел его галстука и расстегнул верхнюю пуговицу сорочки. Отведя ворот, наклонил чайник, и струйка кипятка полилась по телу пленника. Петрушак закричал и попытался вскочить. Но стоявший рядом Фейсал ударил следака под дых, зажав ему рот ладонью.

– Сидеть, козлина! – рявкнул он.

У двери закричала девушка:

– Скоты долбаные! Что вы делаете?

– Пытаемся наладить беседу, – миролюбиво улыбнулся главарь; он наклонился к вертящемуся на табуретке пленнику. – Не понравился чаек? Заварка слабовата.

Выгибаясь дугой, следователь сучил по полу ногами, а руки его разрывали горячую мокрую рубашку. Он таращил глаза, в которых, кроме боли и непонимания, сверкала ненависть. Геннадий Семенович всегда считал преступников существами низшего порядка. Теперь он сам попался в расставленные сети. Это обстоятельство доводило его до безумия.

– Твари, имел я вас всех! – засипел он.

Наклонившись к пленнику, Мармелад прошептал:

– Нет, голубок, это мы тебя поимеем. И красотку твою отдуплим на твоих же глазах. – Резко выпрямившись, он рявкнул: – Ладно, хватит мульку мутить. Достали гнилые базары. Мне нужна информация о человеке, про которого ты спрашивал у Картона… Кто к нему приходил? Связан ли он с Владимиром Петровичем Колесниковым? И вообще, кто он такой?

Ситуация прояснилась. Это придало Геннадию Семеновичу силы. Он взбрыкнул, словно молодой бычок. Попытался ударить ногой в промежность стоявшего напротив Фейсала. Но физическая форма у следователя была неважной. Фейсал легко увернулся.

Поведение пленника взбесило главаря. Не говоря ни слова, он открыл духовку и схватив следователя за шею, сбросил со стула. Через долю секунды голова Геннадия Семеновича оказалась в духовке. Задыхаясь, он глотал газ. Когда Геннадия Семеновича вытащили, на него было страшно смотреть. По подбородку стекала слюна. Синюшное лицо не выражало ничего, кроме животного страха. Вдобавок Петрушак обмочился.

– Следующий визит в газовую камеру так быстро не закончится. Ты выхаркаешь весь ливер, если не будешь говорить, – твердо пообещал главарь бандитов.

Отплевываясь, пленник быстро забормотал:

– Не надо. Не надо… не надо издеваться. Я скажу все, что вас интересует. – И Петрушак скороговоркой, как школьник, вызубривший урок, отбарабанил все про задержанного, оказавшегося в краденой машине.

Мармелад слушал, не перебивая. Раскладывал информацию по полочкам памяти.

– Значит, ты его отпустил по просьбе Колесникова? – уточнил бандит, когда пленник замолк.

– Да, – кивнул Петрушак.

– Зачем он понадобился? – скорее себя, чем следователя, спросил главарь.

– Не знаю, – промычал Петрушак.

– Это понятно. А ксива была левой? – поинтересовался главарь, бросив взгляд на притихшего Картона.

– Мне так показалось.

– Значит, и фамилия, и адрес, и прописка левые, – пришел к логическому выводу Мармелад.

Словно выторговывая себе жизнь, Петрушак быстро опроверг сказанное:

– Прописка и адрес подлинные. У него действительно есть дом в деревне. Местные жители говорят, что появился этот человек недавно. Ни с кем дружбы не водил. Ни в чем предосудительном замечен не был. Вел себя тихо. Не высовывался. Никто к нему не приезжал.

Мармелада понял, что никакой ценной информации от следователя не получит. Закурил и отвернулся к окну.

Уткнувшись невидящим взглядом в давно не мытое стекло, Мармелад принялся рассуждать вслух:

– Любопытный расклад. Мужичок ниоткуда. Тусуется в деревне. Утром пьет парное молоко, по вечерам слушает соловьев. Девок на сеновалах не портит, с мужиками не киряет. Просто граф Лев Толстой какой-то!.. Потом он оказывается с Трифоном в одной тачке, а с кичи его вытаскивает Колесников… Вот так совпадения! Похоже, ничего существенного я раскопать не сумел. То, что парень работает на Колесникова, ясно как божий день. Но в каком направлении он движется? Почему вышел на Картона? – Обернувшись, он с вызовом повторил вопрос: – Картон, какого хрена этот мудак вышел на тебя?

Побледневший изготовитель фальшивок, давно утративший свой лоск, нервно хохотнул:

– А я почем знаю!

На что главарь многообещающе заметил:

– С тобой мы еще потолкуем. Темнишь, зараза. У меня за спиной шухер-мухер разводишь. Ну, ничего! Я тебе пальчики в тисках отрихтую. Ты не только все расскажешь, но и нарисуешь, если понадобится, собственной кровянкой.

Жизнь удивительно тасует карты. Не успеет человек составить комбинацию, как колода уже вмиг перетасована и вместо козыря на руках шестерка.

Оставленная без внимания Эллочка перестала трепыхаться в руках бандита. Наблюдая за процедурой допроса, Мамонтенок ослабил хватку Когда голова следака парилась в духовке, он, потеряв бдительность, вообще отпустил девушку. Пытка развеселила Мамонтенка. Он еле сдерживал смех, всматриваясь в фиолетовую физиономию следака. Немудрено, что бандит не заметил колючего взгляда стажерки, остановившегося на его наплечной кобуре с расстегнутым клапаном.

Эллочка обладала быстрой реакцией; у нее было натренированное тело. В университете она играла в гандбол. Университетская команда надолго запомнила центральную нападающую, умеющую проводить молниеносные атаки…

Гогочущий Мамонтенок не понял, как пистолет оказался в руках у девушки. Стремительным броском Эллочка толкнула верзилу в бок, одновременно хватаясь за рифленую ручку «ТТ».

Сухо щелкнул выстрел. Эллочка целилась в Мармелада, в главаря, повинного во всем этом ужасе.

Бывший морског пехотинец слышал, как просвистела у виска пуля. Инстинктивно метнулся в сторону и оказался за спиной у изготовителя фальшивок Тот не успел увернуться. Он стоял, как соляной столб, не понимая, что происходит. И когда пуля ударила ему в переносицу, ничего не понял. Лишь ощутил, что голова разваливается на тысячи мелких осколков. Коротко вскрикнув, Картон упал лицом на казенный стол явочной квартиры.

Кухня заполнилась грохотом и пороховыми газами. Атака стажерки была скорее жестом отчаяния, чем хорошо обдуманным поступком. Эллочка была всего лишь перепуганной девчонкой. Наивной и мечтательной девочкой, решившей посвятить свою жизнь борьбе с преступностью.

Среагировавший первым, Фейсал всадил в девушку пулю. Он стрелял, почти не целясь, прижимаясь спиной к холодильнику. Следом за ним открыл огонь Мармелад. Упав на правое колено, выхватил спрятанную под джинсовой курткой «беретту». Пуля, посланная из ее ствола, попала в горло стажерке.

Алый фонтан брызнул прямо перед глазами Эллочки. Она удивленно посмотрела на кровь, захрипела и слабеющим пальцем нажала на спусковой крючок. Щелкнул выстрел. Пуля ушла в потолок, выбив в бетонном перекрытии рытвину, с краев которой посыпалась побелка.

Но ничего этого Эллочка уже не видела. Навалившись грудью на край мойки, она замерла, словно желая в последний раз напиться пахнущей хлоркой водопроводной воды. Подскочивший Мамонтенок опрокинул мертвую стажерку на спину и в ярости пнул ногой.

Мармелад остановил подручного.

– Тормози, болван. Мертвым не больно, – прошипел он, отвесив битюгу затрещину. – Тупарь несчастный! Мух ртом ловишь? Эта лярва, по твоей милости, чуть всех нас не перекоцала… Шустрая девчонка. – Он задумчиво посмотрел на стажерку, на лице у нее отчетливо проступила россыпь веснушек; словно сожалея о содеянном, главарь произнес: – Толковый сыскарь мог из бабы получиться. Смелая коза была.

Все трое стояли над убитой, только что державшей бандитов на прицеле.

Мармелад разжал ей пальцы, взял пистолет. Отщелкнул обойму, проверил наличие патронов и вернул обойму на место. Быстро дослав патрон в патронник, выпрямился. Прицелившись, разрядил остаток обоймы в выглядывавшего из-под стола следователя.

Нафаршированный свинцом, Геннадий Семенович Петрушак колобком покатился по полу. Распластавшись у стены, попытался подняться, цепляясь за подоконник.

Главарь, предусмотрительно оставивший один патрон, подошел к смертельно раненному следователю, ударом ноги перевернул его на спину. В глазах следака застыл ужас. Он видел черный зрачок ствола, смещающийся к его груди.

Выбрав цель, Мармелад выстрелил. Пуля попала в сердце. Следователь дернулся и затих.

Мармелад деловито бросил:

– Беседа закончена. Пора уходить.

Он подошел к трупу Картона, аккуратно стер отпечатки пальцев со своей «беретты» и вложил ее в руки изготовителя фальшивок. «ТТ», из которого был убит следователь, – в руки стажерке, а ствол Фейсала просто бросил посреди кухни.

Перед коллегами Петрушака и экспертами-баллистами встанет нелегкая задача, на ее решение уйдет немало времени, необходимого Мармеладу, чтобы разгадать загадку человека, вставшего на его пути.

Трое мужчин поднялись на последний этаж. Проникнув на чердак, разошлись в разные стороны, чтобы затем выйти через разные подъезды. Прибывшая по вызову встревоженных пальбой жителей оперативная бригада немедленно приступила к опросу свидетелей. Но, кроме выстрелов, никто ничего не слышал.

Глава 14

Время тянулось мучительно медленно. День казался вечностью. Собственное расследование Жигана зашло в тупик. Он позвонил нескольким старым знакомым из криминального мира, но о Мармеладе никто ничего не знал. А если и знал, то предпочитал держать язык за зубами. Колесников тоже не звонил. Лишь иногда в квартиру с фикусами наведывался Филимон. Приезжал усталый, доставал бутылку водки и просил составить компанию.

– Что-то муторно у меня на душе, – признавался дружок, затравленно озираясь вокруг.

– Ты себя не трави. Лучше делом занимайся. Почему Колесников молчит? – разливая водку, заметил Жиган.

Филимон лишь пожимал плечами:

– Решает. Он – шеф. Ему виднее.

– Близорукий какой-то твой шеф, – с легкой укоризной говорил Жиган.

– Какой есть, – влив в себя водку, отвечал Филимон.

Выпив, приятель, втянувший Жигана в это грязное дело, становился разговорчивее. Рассказывал о проблемах Колесникова с дочерью, о муже Клементины, явно затаившем обиду на тестя, о полукриминальной карьере самого Колесникова.

Жиган внимательно слушал. На ум ему приходило изречение какого-то ветхозаветного мудреца. Изречение гласило: «Никто не бывает к нам так жесток, как самые близкие люди». Мудрец выражался фигурально, имея в виду не конкретную жестокость, а невнимание, требовательность и неосознанную жестокость родственников. Но в случае Колесникова мудрость могла иметь прямое значение. По мере того, как Жиган узнавал все больше и больше подробностей, его интерес к родственникам Владимира Петровича возрастал день ото дня.

Опустошив бутылку, Филимон уходил, а Жиган прокручивал в памяти услышанное и возвращался к своим раскладам.

«Нельзя сидеть, сложа руки, – размышлял он. – Надо попробовать зайти с другого конца. Кто-то же скупает эти тачки. Вывозит их из Москвы. И где-то паленым тачкам перебивают номера. Значит, надо попытаться найти перекупщика и мастерскую. Но где их искать?»

Он подходил к окну. Над многомиллионным городом-монстром зажигались первые звезды. Город встречал приближающуюся ночь мириадами огней, неоновыми сполохами реклам, сиянием подсветок зданий и статуй. Город не хотел тонуть во мгле.

Всматриваясь в вечернюю синь, Жиган курил сигарету за сигаретой. А за два квартала от него в пустой однокомнатной квартире так же всматривалась в надвигающийся мрак молодая вдова…

Как это часто бывает в жизни, одна роковая случайность, цепляясь за другую, тащит третью, третья – четвертую, и вот уже случай с неотвратимостью снежной лавины поворачивает человеческую судьбу вспять.

В один из воскресных дней Вера Хохлова, гуляя с друзьями по парку, заглянула в тир. Тогда Вера впервые и взяла оружие в руки. Пневматическая винтовка не показалась ей ни тяжелой, ни чужой. Скорее наоборот. Она ощутила сладкое, щемящее чувство, будто прикоснулась к нежному и любимому существу. Прицелившись, Вера плавно нажала на спусковой крючок, и жестяная мишень в дальнем углу тира, жалобно всхлипнув, кувыркнулась и повисла вниз головой. Девушка снова прицелилась, выстрелила, перезарядила винтовку, прицелилась, выстрелила… – и так, пока не закончились свинцовые пульки. Когда Вера наконец отложила винтовку, десять жестяных фигурок – по одной на выстрел беспомощно свисали на противоположной стене тира.

– Ну, ты и снайпер! – одобрительно загудели ребята за спиной, – прямо ворошиловский стрелок.

До сих пор парни не обращали на нее внимания, считая некрасивой. И вдруг все в их школьной компании изменилось. Мальчишки оживились и с нескрываемым любопытством рассматривали ее, словно увидели впервые. Их подружки молча переминались с ноги на ногу, ревниво переживая чужой успех.

– Пошли отсюда, – сказала тощая блондинка с вертлявым задом, схватив своего парня за руку и потащив к выходу. – Можно подумать, других занятий нет, как только стрелять по банкам!

Вера будто не слышала, не в силах оторвать взгляд от черного, гладкого ствола. Этот холодный предмет казался ей живым, родным и чутким, понимающим ее с полуслова. Сейчас ей больше всего на свете хотелось снова прижаться щекой к прикладу.

Старик за стойкой тира, до сих пор безучастно наблюдавший за происходящим, поднялся и, прихрамывая, подошел к посетителям. Его желтое в глубоких морщинах лицо напоминало восковую маску. Казалось, сама смерть смотрит на мир его глазами, усталыми глазами вохровца, которому приходится доживать свой век, влача жалкое существование в городском парке.

– Удивительно! – низким, охрипшим голосом произнес хозяин тира, наклонившись к Вере.

– Удивительно? – переспросила Вера, отводя глаза.

– Да, конечно! Неужели ты не видишь, как оно тянется к тебе? Оружие, оно, как живое.

Девушке стало почему-то страшно от таких слов. В душе шевельнулось недоброе предчувствие, будто это был решающий момент в ее жизни.

– Но я никогда прежде не стреляла, – сказала Вера.

– По большому счету, это не важно. Опыт сам по себе не может заменить настоящего чувства, а умение метко стрелять ничего не стоит, если нет страсти. Человек, придумавший аркебузу, был поэтом, переложившим стихи на язык пороха. Когда рассеялся дым от первого выстрела, мир стал совершенно иным.

– И что же изменилось?

– В мире стало меньше зла. – В бездонных глазах хозяина заплясали холодные, голубые искорки; неуловимым движением руки он вдруг положил перед Верой лист бумаги с мишенью. – Доплати еще немного, и ты сама сможешь в этом убедиться.

Десять выстрелов прозвучали один за другим.

– Неплохо, – сказал старик, отдавая Вере мишень. – Три девятки. Может, попробуешь еще?

Пока мальчишки выгребали из карманов мелочь, чтобы купить новую мишень и партию пулек, Вера стояла, не смея пошевелиться. Но стоило ей снова взять винтовку, как все в одно мгновение изменилось. От скованности не осталось и следа. Выстрел за выстрелом она вгоняла пули в мишень. Ее приятели замерли, предвкушая необычное.

Когда смотритель тира, прихрамывая, доплелся до бумажного листка на стене, он долго возился с мишенью, щурился, разглядывая ее на свет и бормоча что-то себе под нос. Наконец старик вернулся к стойке, где его с нетерпением ждали.

– Десять из десяти, – прохрипел он, протягивая листок девушке, и добавил: – Это талант.

– Талант убивать! – с ненавистью бросила тощая подружка и скривилась в злобной усмешке.

Последние слова прозвучали как приговор. Оттолкнув оружие, Вера бросилась к выходу. Почти до вечера бродила по аллеям парка, не замечая гуляющих, не слыша музыки. Только вернувшись домой, обнаружила, что все еще сжимает в руке злополучный клочок бумаги с мишенью.

Прошло две недели. Все, что произошло в тире, теперь казалось ей сном, наваждением. В то же время она помнила, какое испытала чувство, впервые взяв в руки винтовку. Состояние душевного смятения закончилось после визита к директору школы.

Веру вызвали прямо с урока. Идя по коридору, она терялась в догадках, что же могло случиться.

– Это и есть ваша Хохлова?! – с нескрываемым разочарованием произнес мужчина в коричневой замшевой куртке, похожий на французскую кинозвезду, поднимаясь навстречу Вере.

– Я же говорил, – подобострастно залепетал директор, с ненавистью глядя на Веру. – Видимо, ваш знакомый ошибся. Вряд ли это была та девочка. Будь у нас в школе такой талант, я бы давно знал. Нам не помешало бы иметь собственного Вильгельма Тел-ля. – Он захихикал.

От этого смеха Вере стало не по себе – словно смеялись над ней. Ей захотелось поскорее вернуться в класс.

– Я могу идти? – спросила она робко.

– Подожди секундочку, – остановил ее мужчина и представился: – Иван Артемьевич Чернов, тренер по стрельбе. Понимаешь, я ищу девушку, внешне очень похожую на тебя. Один мой приятель убежден, что она обладает феноменальной меткостью. Мне бы очень хотелось с ней встретиться. Если это на самом деле так, мы могли бы вместе попробовать развить эту способность в нечто большее, ну, ты должна понимать: для настоящего спортивного успеха одного таланта мало – нужны еще опыт, мастерство, выдержка…

– Напрасно вы ей это все объясняете, – недовольно буркнул директор. – У меня таких, как она, в школе две тысячи, и, поверьте моему педагогическому опыту, талантливы они только в одном – голову взрослым людям морочить, так что вряд ли вы найдете здесь своих будущих олимпийских чемпионов.

– Ну, а что, если это была я? – вдруг вырвалось у Веры.

Директор кисло ухмыльнулся. В его планы явно не входило спорить с ученицей, тем более при постороннем человеке.

– Возвращайся в класс, – произнес он и повернулся к девушке спиной, давая понять, что разговор закончен.

От обиды Вера едва не разрыдалась, но, почувствовав на себе взгляд незнакомца, усилием воли сдержала слезы и вышла из кабинета. На урок она не пошла, до перемены проплакала в школьном туалете.

Чернов встретил ее на выходе из школы. Он курил, опершись на капот своего «Форда», разглядывая галдящую толпу учеников, хлынувших из дверей с последним звонком. Увидев Веру, Чернов замахал ей рукой.

– Я боялся, ты не подойдешь, – произнес он, как только девушка поравнялась с ним, и тут же добавил: – Извини, если я тебя чем-то расстроил. Не думал, что ваш директор настолько не любит собственных учеников.

– Все нормально, – отмахнулась Вера.

– Вот и хорошо. Но мне все-таки хотелось бы продолжить нашу беседу Мне почему-то кажется, что ты как раз тот человек, которого я ищу. – Он бросил на девушку многозначительный взгляд и продолжил: – Есть только один способ проверить это.

– Какой?

– Садись, – Чернов распахнул дверцу автомобиля.

Как тогда в тире, ощущение необъяснимой тревоги вновь охватило Беру, и она замешкалась. Ей показалось, что сейчас, именно в это мгновение, решается ее судьба. Тренер воспринял нерешительность Веры по-своему.

– Не волнуйся. Со мной ты в полной безопасности. Мы подъедем к тиру, и ты покажешь, на что способна, а потом я отвезу тебя домой.

– А если окажется, что я не та, кого вы ищете, вы все равно подвезете меня? – съязвила Вера.

– Посмотрим, – улыбнулся Иван Артемьевич и пошутил: – В зависимости от того, насколько плохо ты отстреляешься. Запрыгивай скорее в машину, а то твои подружки прожгут во мне дырку, – добавил он, кивнув в сторону школы.

Девушка оглянулась. На опустевшем школьном крыльце стояли ее одноклассницы, а среди них блондинка, которая тогда в тире произнесла страшные слова: «талант убивать». Сна что-то сказала подругам, указывая в их сторону, и ее губы расползлись в ядовитой ухмылке. Вера даже издали ощущала ее испепеляющий, завистливый взгляд. Именно этот взгляд заставил Веру сесть в автомобиль совершенно незнакомого мужчины.

– Пристегнись, – кивнул Чернов на ремень безопасности, черной петлей свисающий рядом с креслом, и завел двигатель.

За окном «Форда» промелькнули школа, дома родного микрорайона, замелькали деревянные пригородные домики. Девушка сидела молча, не смея пошевелиться. Молчал и Иван Артемьевич, боясь показаться навязчивым. Полчаса пути показались Вере вечностью. Наконец они подъехали к серой кирпичной коробке без окон, внешне смахивающей на ангар какого-то завода. Кроме таблички «Тир» у входа, ничто не говорило, что это сооружение – спортивный зал олимпийского резерва. Вера и подумать не могла, что с этим местом у нее будут связаны несколько лет жизни.

Неприветливое снаружи, внутри здание показалось Вере фантастическим резервуаром, в котором чьи-то заботливые руки спрятали от посторонних глаз целый мир. Площадка для стрельбы напоминала скорее лужайку для пикника или грот в недрах глубокой пещеры, и была разительно непохожа на ту, где Вера впервые взяла винтовку. В кабинках замерли стрелки, каждый высматривал заветную цель в противоположном конце площадки. Время от времени под сводами тира слышались глухие хлопки выстрелов, после чего наступала звенящая, тягостная тишина.

К тренеру и его спутнице подошла темно-русая девушка в спортивном костюме, с длинным хвостом волос, заколотым на затылке.

– Жанна, – представилась она и, словно проверяя руку Веры на прочность, крепко сжала ее, после чего довольным тоном обратилась к Чернову: – Чувствуется хватка. Уверена, это о ней рассказывал дед.

– Сейчас посмотрим, – сдержанно ответил тренер. – А пока помоги нам с инвентарем.

Жанна задержалась еще на мгновение, с нескрываемым любопытством рассматривая Веру.

– Это моя лучшая ученица, – с гордостью сообщил Иван Артемьевич, когда Жанна ушла. – Честно признаться, именно она настояла, чтобы я разыскал девчонку, так поразившую воображение старика. Он – дед Жанны. Работает в городском тире и все уши прожужжал внучке о школьнице, которая выбивает десять из десяти.

Вскоре Жанна вернулась, неся винтовку.

– Главное – не волнуйся, – ободряюще бросила девушка Вере, протягивая оружие. – В стрельбе важно собраться, и тогда все получится само собой. Просто соберись.

В эту минуту воскресный день в городском парке показался Вере далеким прошлым – чем-то, что случилось с ней еще в той, прежней, жизни. Винтовка больше не оттягивала девушке руки. Вера привычно, словно всегда занималась стрельбой, встала в отведенную ей кабинку, медленно поднесла приклад к плечу, подержала несколько секунд в воздухе, потом прижала к себе, прицелилась и нажала на спуск. Десять раз она то опускала, то поднимала винтовку.

Первое, что поразило Веру, когда она сняла защитные наушники, была тишина – такая, как если

бы все соседние секторы вымерли. В томительном ожидании прошло несколько минут. Вере стало по-настоящему страшно, когда вдруг она услышала голос Ивана Артемьевича:

– Пешком сегодня ты домой не пойдешь, это точно!

…Так стремительно началась спортивная карьера Веры Хохловой.

Баба Катя, заменявшая Вере мать, сперва была категорически против. Ей, учительнице литературы, воспитавшей сироту-внучку, казалось ненормальным, что ее девочка займется стрельбой. От одной мысли, что Вера будет прикасаться к оружию, у бабы Кати начинался приступ мигрени, и ни слова Чернова о том, что у девушки талант к стрельбе, ни просьбы самой Веры не могли ее переубедить. Но Жанна, ставшая к этому времени лучшей и, к слову, единственной настоящей подругой Веры, нашла способ преодолеть бабушкины страхи. Что она там рассказала на кухне за чашкой чая бабе Кате, для Веры навсегда осталось тайной. Что-то о несчастной любви и преданных чувствах и о том, что спорт – лучшее лекарство от сердечных потрясений, которые в столь раннем возрасте могут иметь необратимые последствия. Бабуля внимала этой белиберде, затаив дыхание.

Теперь у Веры был плотный распорядок дня. Школу она старалась не пропускать, хотя директор стал с некоторых пор к ней особенно благосклонен. Учеба больше не была девушке в тягость, она просто ее не замечала. Вместе с последним звонком выскальзывала на улицу, чтобы успеть на маршрутный автобус, и мчалась к тиру, где ее ждали Зернов и Жанна. С этого момента начиналась ее настоящая жизнь.

Глядя на худую, небольшого роста девчонку с простодушным деревенским лицом, тренер только диву давался откуда у нее такой сверхъестественный талант попадать точно в цель. На фоне женственной, грациозной Жанны, которая в свои шестнадцать даже с винтовкой выглядела соблазнительно, Вера была больше похожа на некий неуклюжий, хитроумный механизм, Ее движения – то резкие, почти нервные, то медлительные, будто во сне, иногда доводили Чернова до бешенства, но он сдерживался, зная, что на прицельность огня это никак не влияет.

Стрельбу по мишеням Вера воспринимала, как нечто самодостаточное, не задумываясь, что из оружия можно стрелять по живым целям.

Несмотря на уникальные способности, на спортивный Олимп Вера Хохлова поднималась не спеша. Сначала выиграла несколько городских, петом областные соревнования, заняла призовое место на универсиаде, сдала на разряд. И вдруг все закончилось – так же внезапно, как и началось. Первая громкая победа на соревнованиях в Праге стала для Зеры последней.

В Чехию они с Жанной ехали бесспорными фаворитками, причем большинство специалистов, внимательно следивших за рейтингами молодых спортсменов, отдавали предпочтение Вере. И она блестяще оправдала самые смелые прогнозы, поразив всех виртуозностью стрельбы и получив золото, обогнав на одно место подругу. Безразличная до сих пор к успеху, она вдруг с удовольствием ощутила теплые лучи славы.

Возвращение было кошмарным. На обратном пути, в вагоне, Чернов открыто сказал Вере, что федерация дала на их школу одну путевку на отборочные соревнования для поездки на Олимпиаду, и она достанется Жанне. Впервые Вера позволила себе возразить тренеру.

– Это нечестно. Последний год я стреляю лучше Жанны.

– Что ты себе вообразила! – вспылил Иван Артемьевич, который накануне изрядно наотмечался в ресторанчике на Карловом Наместье в честь победы своих учениц. – Да ты Жанне в подметки не годишься. Она и представительнее тебя. По крайней мере, не будет стыдно перед столицей за лицо нашей школы, – он запнулся, увидев, как покраснела Вера; Чернов приготовился увидеть слезы, услышать крики, но вместо этого натолкнулся на ледяную, непроницаемую стену молчания.

А еще через два дня, уже дома. Вера заявила о своем уходе из спорта. Никакие уговоры, извинения, мольбы, даже угрозы не могли изменить ее решения. Она разом порвала со всем: со стрельбой, друзьями, мимолетной мечтой о славе. Исчезли с полок вымпелы и призы, опустел шкаф. Вера не отвечала на звонки Жанны, избегала встреч с Черновым, а осенью уехала в Москву, где и осталась. О стрельбе, которой она успела отдать несколько лет, девушка больше не вспоминала, словно вычеркнув эту страницу из своей жизни.

Размолвка с тренером и отъезд в столицу совпали для Веры с еще одним печальным событием: умерла ее любимая баба Катя. Вера осталась совершенно одна в мире, полном скрытой злобы и ненависти. Насколько мир несправедлив, Вере пришлось очень скоро убедиться, когда через месяц после похорон появился брат бабули вместе со своими отпрысками, до сих пор обходивший их дом стороной, и потребовал раздела оставшейся после сестры квартиры. Всегда такая заботливая и предусмотрительная, бабуля в свое время не догадалась оформить дарственную, уверенная, что проживет до ста лет, чтобы всегда присматривать за внучкой. Но судьба распорядилась иначе.

Сердечный приступ застал бабу Катю на улице, среди городской толчеи, в тот день, когда внучка в Москве сдала последний вступительный экзамен. Вера еще успела позвонить домой и поделиться радостной новостью, пообещав приехать через неделю. Бабуля, хотя и не признавалась, тяжело переживала разрыв внучки с Черновым и ее отъезд в Москву. Она всегда была женщиной неугомонной, на месте сидеть без дела не любила, да и не умела, и, услышав, что внучка поступила в институт, сразу отправилась на рынок выбирать подарок, на который давно копила деньги. Но волнения последних месяцев взяли свое: баба Катя потеряла сознание, возвращаясь домой, прямо на остановке, рядом с собственным домом.