Текст книги "Коммунизм и фашизм: братья или враги"

Автор книги: Сергей Кара-Мурза

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 45 страниц)

Часть I. Фашизм и фашизмы

Глава 1. Фашизмов много

И чем дальше, тем они все менее отличимы от «обычного капитализма»

Александр Тарасов

Вопреки тому, что нам постоянно внушают, просто фашизма, «фашизма вообще», не существует – как не существует и «тоталитаризма вообще» (еще в 60-е гг. западные авторы доказали, что «концепция тоталитаризма» Арендт– Фридриха—Бжезинского носит не научный, а пропагандистский характер и фактами не подтверждается). Всегда существовал (и сегодня существует) большой набор разных фашизмов, зачастую конкурентных друг другу – и даже враждебных, причем враждебных до такой степени, что сторонники одного фашизма норовят полностью истребить сторонников другого.

Так повелось еще с 30-х гг. XX в., когда казалось, что есть всего 3 варианта фашизма: нацизм, итальянский фашизм и франкизм. Эти три фашизма часто именуют «классическими», а все остальные считаются «неклассическими». «Классические» фашизмы имеют некоторые общие черты: все они – движения «среднего класса», предъявляющего претензии на политическую власть – в ущерб традиционным элитам и в противодействие «социальным низам» (рабочим, крестьянам), – причем движения массовые, создавшие собственную, отличную от традиционного консерватизма, идеологию и использующие революционные методы борьбы против левого революционного лагеря. Но дальше начинаются резкие различия даже между «классическими» фашизмами. Нацизм опирался на городской «средний класс»; строил иерархическое технократическое военное индустриальное государство (в идеале – гигантский военный завод), поддерживался (и приводился к власти) промышленным капиталом, был ориентирован на языческую мистику и расовую чистоту; рассматривал свою «революцию» как эксперимент по ускоренной модернизации; ставил государство в подчинение партии.

Итальянский фашизм опирался на сельский «средний класс»; строил патерналистское «корпоративное государство»; поддерживался (и приводился к власти) преимущественно сельскохозяйственным крупным капиталом; был ориентирован на католицизм и внешний национализм (средиземноморский империализм); рассматривал свою «революцию» как национально-превентивную – с целью недопущения «большевизации» Италии; ставил партию в подчинение государству. Франкизм еще более откровенно опирался на сельский «средний класс», чем итальянский фашизм, но также и на колониальные круги и военщину, поддерживался (и приводился к власти) феодальной элитой; строил патриархально-монархическое государство; был ориентирован на воинствующий (антимасонский) католицизм; рассматривал свою «революцию» как радикальный способ вернуть Испанию к временам средневековой мировой империи.

Сторонники разных фашизмов истребляли друг друга. В Австрии в феврале 1934 г. сначала к власти пришли сторонники итальянского фашизма – австрофашисты (хеймверовцы), но уже в июле нацисты организовали путч и убили канцлера Э. Дольфуса, а кончилась борьба разгромом австрофашизма и аншлюсом. В Венгрии сторонники итальянского фашизма – хунгаристы во главе с адмиралом Хорти – были в 1944 г. свергнуты венгерскими нацистами – нилашистами во главе с Салаши. В Румынии противоборство между сторонниками итальянского фашизма и нацизма – «зеленорубашечниками», «железногвардейцами», Антонеску и Хорией Симой – вылилось во взаимный массовый террор и форменную гражданскую войну.

После Второй мировой войны правящие элиты уже ни разу не повторили своей довоенной ошибки – не сделали ставку в борьбе с социальной революцией на движения «классического» фашизма: оказалось, что эти экстремистские движения «среднего класса», придя к власти, легко выходят из-под контроля. Поэтому все послевоенные фашистские режимы (исключая франкистский, который, бюрократизировавшись, быстро утратил всякую связь с массовым движением) уже были «неклассическими».

«Неклассические» фашизмы существовали еще до начала Второй мировой войны. Скажем, португальский салазаровский фашизм был первым примером впоследствии очень распространенного военного фашизма, когда традиционные консервативные элиты руками армии устанавливают фашистскую власть, а затем уже сам режим начинает фашизацию общества, создавая «под себя» фашистские партии и движения. Искусственное происхождение такого фашизма определяет, как правило, его клерикальный, патриархальный, традиционный (а не революционный, как у нацистов) характер. Во второй половине XX в. такие режимы десятками возникали в странах «третьего мира».

Другими вариантами еще довоенного «неклассического» фашизма были монархо-фашизм и крестьянский (бауэровский, кулацкий) фашизм, распространившиеся в странах Восточной Европы (в том числе и в лимитрофах). Это также были фашистские движения (а затем и режимы) с очень ограниченной социальной базой, не сумевшие мобилизовать массы, а пришедшие к власти с помощью традиционных элит (хотя иногда и в результате государственных переворотов), испуганных «красной опасностью». Быстрое включение этих партий и режимов в орбиту итальянского и германского влияния замаскировало их своеобразие, с одной стороны, и не дало им развиться в самостоятельное явление – с другой.

Во Франции до войны между собой конкурировало несколько разных фашизмов: французский вариант итальянского («франсизм» и др.), французский вариант нацизма (Французская народная партия и др.), французский вариант франкизма («кагуляры») и, наконец, оригинальный аристократически-элитарный фашизм «Аксьон франсэз», близкий к монархо-фашизму.

После II Мировой войны «неклассический» фашизм был представлен в основном режимами «зависимого» фашизма, или, по другой терминологии – «наведенного» фашизма (имеется в виду – наведенного извне, из-за границы). Как правило, это были ультраправые режимы в странах «третьего мира», установленные путем военных переворотов (военный фашизм) по указанию и на деньги стран «первого мира», западных демократий (чаще всего – Вашингтона). Непосредственной причиной создания таких режимов служила либо необходимость свергнуть какое-то уже существующее левое (или просто антиамериканское) правительство (в Бразилии, Гватемале, Чили и т. п.) либо не допустить прихода левых к власти.

Поскольку «зависимый» фашизм зависел от «демократической метрополии», то часто при фашистских режимах соблюдался в той или иной степени «демократический декорум»: существовали парламент, многопартийная система, проводились «выборы». Разумеется, это была в большей или меньшей степени бутафория (в Парагвае при Стресснере вопрос «сожительства» фашизма с демократией решался просто и изящно: в стране всегда действовало военное положение, за исключением одного дня – дня выборов).

Специально для облегчения создания режимов «зависимого» фашизма в силовых структурах стран «третьего мира» активно насаждалась фашистская идеология. Армия, полиция и спецслужбы превращались в некое подобие фашистских партий без самих партий. Задним числом, уже после военного переворота, выяснилось, что убежденных фашистов в чилийской армии было гораздо больше, чем во всех «гражданских» фашистских организациях в Чили. То же самое выяснилось задним числом в отношении бразильской полиции и военной контрразведки.

«Зависимый» фашизм перебрасывал мостик к праволиберальным режимам, движениям и доктринам, «размывая» понятие фашизма и делая его «более приемлемым» для либералов. Так, режим Сомосы, насажденный в Никарагуа североамериканцами, идеологически ориентировался на европейский фашизм и даже помогал уругвайским фашистам готовить переворот – и в то же время выступал в качестве стратегического союзника США в регионе и формально находился в состоянии войны с «державами Оси».

В Европе первым режимом «зависимого» фашизма был послевоенный пробританский режим в Греции, где после освобождения страны от немецких войск началась гражданская война. Британские лейбористы клеймили Черчилля за поддержку в Греции «монархо-фашистов» и «нацистских коллаборационистов», но, придя в 1945 г. к власти, сами поддержали тех же «монархо-фашистов» и «нацистских коллаборационистов».

Еще одним вариантом «неклассического» фашизма являются «новые правые», возникшие в конце 60-х гг. (первоначально во Франции в виде группы «ГРЕСЕ»). «Новые правые» использовали опыт так называемого двубортного фашизма – европейского респектабельного парламентского фашизма, соединявшего фашистскую идеологию с право-консервативной практикой в условиях парламентской демократии. «Новые правые» решили обновить фашистскую теорию за счет отказа от примитивного расизма, примитивного универсализма и социальной демагогии. Они заменили представление о расовом превосходстве представлением о несовместимости разных рас, признали ценность меньшинств (национальных и сексуальных) и вопросов экологии, сформулировали по сути постмодернистскую точку зрения на историю и цивилизацию и сделали фашистскую доктрину фактически неотличимой от доктрины неолиберализма в духе Хайека и Мизеса.

Политически взгляды «новых правых» совпали со взглядами практиков неолиберализма эпохи рейганомики и тэтчеризма. Не случайно режим Пиночета (режим «зависимого фашизма») характеризуется также как режим «военного тэтчеризма». Даже основополагающие взгляды, публично высказывавшиеся Тэтчер и Пиночетом, часто оказывались идентичными (например, и тот, и другая отказывались признавать существование общества – что являлось, на самом деле, всего лишь повторением доктрины итальянского фашизма). Именно партии и движения, соединявшие идеи «новых правых» с неолиберализмом, добивались в последнее время больших успехов на выборах в Западной Европе: Национальный фронт Ж.-М. Ле Пена во Франции, партия П.Фонтейна в Нидерландах, Партия свободы Й.Хайдера в Австрии и т. д. (показательно, кстати, что Партия свободы входит в Либеральный Интернационал!).

Фашизмы как набор близкородственных общественных феноменов прекрасно уживаются с любым цветом кожи и любой религией. Лидеры НСПАД были германскими язычниками, но официальная программа партии («25 пунктов») выступала за «позитивное» (то есть не разделенное на церкви, экуменическое) христианство, а большинство членов НСДАП было протестантами и католиками; итальянские, испанские, латиноамериканские фашизмы носили подчеркнуто католический характер; греческий и румынские фашизмы были воинствующе православными; гаитянский фашизм Дювалье были вудуистским; японские фашисты, как правило, синтоисты; существуют мусульманские, индуистские (вишнуистские), иудаистские, буддистские (на Шри-Ланке) фашистские организации. Правда, пока еще не было атеистических фашистских движений.

Фашизм не идентичен белому расизму, как видно из опыта Гаити, режима Мобуту в Заире и совершенно фашистской по идеологии ФНЛА Холдена Роберто в Анголе. Тем более необязательным является антисемитизм (фашистские режимы в Центральной Америке были произраильскими, не говоря уже о собственно еврейских фашистских организациях, таких как движение «Ках» или «Кахане хай»). Но любому фашизму обязательно присущи установки на воинствующий антикоммунизм; милитаризм (в узком смысле, то есть на восхваление армии и армейских порядков и перенесение их в гражданскую жизнь); воинствующие ксенофобия, расизм, национализм (то есть такие, которые активно направлены против кого-то: иммигрантов в современной Европе, чернокожих в США или ЮАР, индейцев в Гватемале и Чили, тамилов на Шри-Ланке и т. п.); теоретический элитаризм (то есть отрицание принципа всеобщего равенства); обывательский культурный примитивизм (то есть неприятие культуры во всей ее сложности и полноте – и особенно наиболее интеллектуально сложных ее проявлений).

Глава 2. Возникновение фашизма

Джордж Л.Моссе

В нашем столетии оставили свои следы в Европе два революционных движения: та революция, которая первоначально возникла на базе марксизма, и фашистская революция. Историки и политологи десятилетиями занимались различными видами марксизма, пренебрегая фашистским движением. Причина этого кажется очевидной. Война и выдвижение на первый план Германии в рамках этой революции скрывали то значение, которое она имела для всей Европы. По этой же причине мы в своем анализе фашизма не ограничимся одной Германией, а уделим внимание также истории других стран, так как в 30-х годах не было ни одной страны, не имевшей собственной фашистской партии, и в 1936 году создание фашистской Европы казалось возможным, хотя Германия еще не могла играть роль гегемона в этом движении. Хотя Италия была важным образцом и даже пыталась, пусть и безуспешно, создать фашистский Интернационал, у национальных фашистских партий были свои стимулы и им надо было решать свои собственные проблемы. Однако если мы захотим приблизиться к сути фашистской революции, мы должны проанализировать ее в европейском масштабе, с учетом основных уклонов, но сначала попытаться выяснить, что было общим для этих движений. Хотя у фашизма не было одного общего основателя, повсюду в Европе он возникал в результате одних и тех же проблем и предлагал одинаковые решения.

Фашизм – хотя это слово тогда еще не было в употреблении – начался с нападок на позитивизм и либерализм в конце XIX века. Это был общеевропейский феномен, и примеров более чем достаточно. В Италии, например, Д'Аннунцио восхвалял инстинкты человека: «Никогда мир не был столь жесток».

Творчество этих людей отражало основной парадокс промышленного общества: с одной стороны, человек вроде бы терял свою индивидуальность, а с другой, хотел бы снова ее обрести. Появление человека массы сопровождалось чувством, что буржуазная эпоха достигла своей высшей точки в конформизме, тогда как личные связи, на которых основывались буржуазная мораль и безопасность, превратились в ничто. Настроение многих интеллигентов и молодежи были революционными и подстегивались желанием освободиться от пут системы, которая зашла в такой тупик. Много писали об этом бунте, который нашел свое наиболее яркое отражение в экспрессионизме, но до сих пор лишь изредка осознавали, что фашизм возник из того же самого духа мятежа.

И действительно, как фашизм, так и экспрессионизм стремились восстановить «цельного человека», преодолеть распад общества на атомы и взаимное отчуждение людей; оба они стремились восстановить индивидуальность, обратив взгляд человека вовнутрь, на инстинкты, на душу, а не на решение внешних проблем в том позитивистском и прагматическом смысле, который так ценило буржуазное общество. Тот факт, что фашизм ощущал свое родство с экспрессионистским искусством и литературой, не должен удивлять сам по себе, равно как и тот факт, что значительная часть национал-социалистов пыталась перетянуть экспрессионистское искусство и литературу на свою сторону.

Ключ к фашизму – не только в мятеже, но и в его усмирении, так как проблема, стоявшая перед фашистскими вождями, заключалась в том, чтобы извлечь выгоду из такого отношения к обществу и обуздать тот хаос, который может в результате возникнуть. Как подчинить все новые восторги, к которым призывал Л'Аннунцио, или инстинктивность Ницше и направить их по политически эффективным каналам? Тем, что фашизм сумел дать ответ на этот трудный вопрос и подавить широко распространенные настроения «конца века», объясняется, в значительной степени, его позднейший успех.

Как Жорж Сорель, так и Гюстав Лебон уже предлагали решения, так как еще в 90-х годах XIX века они интересовались теми же проблемами. Политическое движение должно строиться на инстинктах человека, а стоящие надо всеми вожди должны использовать эти инстинкты. Мир Сореля был явной рационализацией глубочайших групповых чувств. По Лебону, политика должна строиться на иррациональности человека массы. Оба эти француза воспринимали концепцию человеческой природы, беря за предпосылку бунт «конца века», как «данность» и исходили из нее. Фашизм вырос на почве, которую подготовили Сорель и Лебон: он не только заимствовал у них взгляд на суть человека, но и содержание, которое они в нее вкладывали, а также их рекомендации. Постав Лебон верил в консерватизм масс, которые упрямо держатся за традиционные представления. Он советовал взывать к этому иррациональному консерватизму, что должно сочетаться с «магическим» влиянием вождя на массы. Таким образом можно вовлечь человека массы в массовое политическое движение, обуздав его тягу к хаосу, и сориентировать его на позитивные акции.

Лебон дает самое удивительное описание того, как можно обуздать мятеж. Консерватизм масс использовался фашизмом как инстинкт для возрождения национальных традиций, личных связей, семьи, разрушаемых современным обществом. Этот консерватизм был тесно связан со стремлением покончить с отчуждением и примкнуть к определенной группе, но эта группа должна быть традиционной и выступать за возрождение традиционной морали. Гитлер, например, считал необходимыми массовые движения, потому что они позволяют человеку оторваться от своего рабочего места, где он чувствует себя маленьким, и сразу же оказаться в окружении «тысяч и тысяч людей со сходными убеждениями»¹. С отчуждением должно быть покончено, но исходя из той предпосылки, что человек иррационален и консервативен. Аналогичным образом в Италии исторически сосредоточенный национализм должен был привести к «национальному согласию».

Однако, усмирение мятежа всегда сочеталось с активизмом, а этот вид консерватизма неизбежно шел рука об руку с революцией. Как Гитлер, так и Муссолини испытывали антипатию к составлению партийных программ, к «догматизму». Фашизм больше делал упор на «движение», как Гитлер сам называл свою партию, а Муссолини долгое время предпочитал футуризм Маринетти как художественную и литературную форму, выдвигающую на первый план движение и борьбу. Весь европейский фашизм создавал впечатление неограниченного движения, непрерывного экстаза в смысле Ницше. Но в действительности этот активизм был значительно сужен упором на национализм, расизм и стремлением к возрождению традиционной морали. Единственную разновидность фашизма, к которой это относится не полностью, мы встречаем во Франции. Там Дриё Ла Рошель восхвалял «провизориум», представление, согласно которому вся существующая реальность может в один момент исчезнуть². Во всех прочих случаях реальность считалась «вечной», и активизм использовался для того, чтобы разрушить существующий порядок, дабы могла восторжествовать вечная истина о народе или нации и тем самым восстановлена традиционная мораль.

Влияние Первой мировой войны уже породило этот ритм, который поставил массу на службу движению. Фронтовой «порыв» превратился на родине в активизм. Для итальянских «фаши», немецких СА и Железной Гвардии в Румынии послевоенное время было врагом, которого им, как ударным частям, предстояло уничтожить вождями этих формирований были, большей частью, бывшие офицеры-фронтовики: Рём, начальник штаба СА; Кодряну, основатель Железной Гвардии; Де Боно в Италии, Салаши в Венгрии – вот лишь несколько примеров. Но этот активизм обуздывался «магией» вождей, о которой много писал еще Лебон. С вернувшимся домой участниками войны сделать это было сравнительно просто, так как эти люди отчаянно нуждались в товарищах и командирах, не только вследствие военных переживаний, но и потому, что они чувствовали свою изоляцию в стране, не соответствующей их ожиданиям³.

«Культовый элемент» составлял центральный пункт этого процесса обуздания; он направлял внимание на «вечные истины», которые никогда нельзя забывать. Важную роль играло также обрамление: балкон Палаццо Венециа, Каса Росса и окно новой Рейхсканцелярии Гитлера. Активизм был необходимым, энтузиазм – важным элементом, но они должны были быть направленными на вождя, который все вводит в соответствующие «вечные» каналы.

Здесь следует упомянуть и литургическом элементе, так как «вечные истины» подписывались и усиливались постоянным повторением лозунгов, хоровой декламацией и символами. Эти технические приемы позволили обуздать революцию и превратили фашизм – даже такой, который опирался на христианскую традицию – в новую религию со своими ритуалами, давно знакомыми по традиционным формам богослужения. Фашистские массовые собрания казались чем-то новым, но в действительности, как в техническом, так и в идеологическом плане заключали в себе, главным образом, традиционные элементы.

Разумеется, это обуздание удавалось не всегда. Энтузиазм молодежи, который преобладал на первом этапе движения, должен был позже смениться разочарованием. Италия, где фашизм продержался дольше всего, служит наилучшим примером этого, так как второе фашистское поколение уже было настроено критически. Молодые люди «поколения 1935 года» хотели вернуться к началу движения, к его активизму и борьбе против отчуждения, короче: воплотить в жизнь фашистскую утопию. До 1936 года молодежь составляла движение сопротивления внутри итальянского фашизма, веруя, что, действительно, «нет у революции конца», что фашизм может достичь таких пределов, когда все станет возможным⁴. Она была ближе по настроению к французскому фашизму Дриё Ла Рошеля и Робера Бразильяка, чем к фашизму, находившемуся у власти. Сходные симптомы можно отметить и в развитии нацизма, но в Германии СС удалось вобрать в себя дух активизма. Если бы не война, Гитлер, возможно, имел бы неприятности с СС, где меньше занимались идеологией, а воспитывали силу воли, которая проявлялась в голом насилии и жестокостях. Но за исключением Италии фашизм нигде не имел возможность состариться; с учетом всех составляющих революции, легко представить себе, что это движение со временем пережило бы серьезный кризис.

Фашизм был молодым движением не только в том смысле, что он просуществовал недолго: его сторонниками были молодые люди. Бунт «конца века» был бунтом молодежи против общества, а также против родителей и школы. Эта молодежь мечтала придать обществу новый смысл, а не внести в него «душевный хаос». Это были молодые люди из буржуазных кругов, и на протяжении многих поколений их интересы направлялись, главным образом, на национальное единство, а не на социальные и экономические изменения: они не видели их необходимости. Поэтому они были готовы к тому, чтобы их мятежные устремления направили в национальные каналы, на пользу общества, которое в их глазах было «общностью душ», а не искусственным образованием. Именно эта молодежь поставляла кадры для «фаши» и СА, Железной Гвардии и бельгийских рексистов. Вернувшись с войны, они хотели сохранить окопное товарищество. Фашизм дал им такую возможность. Здесь следует констатировать, что фашисты образовывали новые, не бюрократизированные группировки и, благодаря своему устремлению в «бесконечность» были динамичней соперничающих политических партий. И фашистские вожди были молоды: Муссолини было 39 лет, когда он возглавил правительство, Гитлеру 44, когда его назначили рейхсканцлером. Леону Дегрелю было немногим более тридцати, Примо де Ривера и Кодряну не было и тридцати.

Молодость символизировала энергию; к этому добавлялась идеология. Фашистские герои и мученики умерли слишком рано, чтобы попасть в пантеон, и символические изображения молодых людей выражали идеальный тип в художественной форме. Гитлер любил быструю езду на автомобиле и полеты, Муссолини любил свой мотоцикл, но, когда они говорили о развитии, оба они подчеркивали незыблемость основ общества. И, стараясь привлечь к себе буржуазию, они обращались, по сути, только к старшему поколению, которое никогда не понимало устремления молодежи.

Традиционализм фашистского движения соответствовал основным буржуазным предрассудкам. Когда нацисты в 1933 году жгли книги, Ганс Науман заявил в своей речи, что, чем больше книг сожгут, тем лучше. Но закончил он свою речь восхвалением традиционных семейных связей и народного единства. О таком же традиционализме думал и Джузеппе Боттаи, когда он требовал «духовного обновления», а Жан Дени, ведущий рексист, считал, что без моральной революции вообще невозможна никакая революция⁵. Некоторые виды фашизма связывали моральную революцию с традиционным христианством, например, бельгийские рексисты и румынская Железная Гвардия. Нацисты заменили религию расизмом, но этика у них была общей с остальной буржуазией.

Революция молодежи, мужественного активизма, закончилась как революция «духа». Возобладала идеология. Общее мировоззрение сплачивает нацию, и оно должно быть воплощено в жизнь. Мировоззрение восстанавливает достоинство отдельного человека, потому что оно объединяет его с теми его современниками, чьи души функционируют аналогичным образом, потому что все они – части народа, расы или нации.

Речь здесь идет об органическом мировоззрении. Оно призвано понять человека в целом и тем самым покончить с его отчуждением. К такому взгляду на человека и его место в мире относится и принципиально новое определение политики. «Политика, – писал итальянский фашист Боттаи, – это позиция по отношению к самой жизни»⁶. Дословное повторение этого тезиса можно найти и а национал-социалистической литературе. Вождь Железной Гвардии Хориа Сима резюмировал: «Мы должны прекратить отделять духовного человека от политического. Вся история – не что иное, как комментарий к духовной жизни»⁷. Упор на этом означал, что на передний план выдвигалось культурное выражение истинной общности как символ нового общества. То внимание, которое национал-социалисты уделяли искусству и литературе, не было единичным явлением, так как для вождя фламандского фашизма Йориса ван Северена культура была основой единства и координации. Типично, что ван Северен добавлял к этому, что предпосылка любой культуры – наличие традиции⁸.

Упор на органическое единство творческого национального сообщества призван был преодолеть не только политические разногласия, но и классовые различия. Жорж Валуа, основатель французского фашизма, напоминал о том, как он еще до Первой мировой войны описывал разницу между его и марксистскими воззрениями. Марксизм делал ставку лишь на один класс, а он хотел использовать для нового общества и силу буржуазии⁹. Это заявление Валуа было пророческим, так как фашизм не только использовал силу буржуазии, но и действительно превратился в движение, произведенная которым духовная революция, ставка на органического человека, связанного со своей землей, совпадали с пожеланиями буржуазии, по крайней мере, в большинстве западных стран. Примечательно, что бесклассовое общество всегда рассматривалось как иерархическое.

Фашизм верил в иерархию, но не в форме классов, а в форме служения народу или нации, воплощенного в вожде. Западным (но не немецким) фашизмом был заимствован идеал объединенного государства без парламента с его враждующими политическими партиями, а с рабочими и предпринимателями, которые сидят за одним столом, правда, не как равноправные стороны: в данном случае предприниматель – «вождь». Хотя есть обширная фашистская литература о господстве, она, в конечном счете, второсортная. Если все люди одного народа обладают одним мифом, одной душой, то их участие в правлении может символизироваться одной лишь фигурой вождя, который воплощает общую суть всех этих людей в своей деятельности, в своей «героической воле».

Фашизм действительно ставил своей целью социальную справедливость, но хотел достичь ее через нацию, через народ, а не через равноправие. Путь в политическую и социальную иерархию был открыт всем, кто хотел служить народу или нации. Но это означало конфликт со старыми господствующими кругами и замену старых людей новыми. Экономическая иерархия тоже была сохранена, но и в нее был внесен момент социальной справедливости: Муссолини разработал для этой цели свое рабочее законодательство, и фашисты в других странах приняли аналогичные законы. Фашизм предлагал свой «лучший из миров»: порядок и иерархия сохранялись, частная собственность тоже, и тем не менее проявлялась забота о социальной справедливости. Это опять-таки означало господство идеологии: окончание духовного отчуждения как основа улучшения экономических отношений.

Все эти нельзя отбросить как непоследовательное или непривлекательное для рабочих. Напомним, что некоторые фашистские течения действительно – и с успехом – делали попытки опереться на рабочих и крестьян, а не на буржуазию. Это относится особенно к тем странам, где рабочий класс и крестьянство еще не были заражены марксизмом. Примеры этого на Западе – Испания и Аргентина; то же можно сказать о Железной Гвардии и о венгерском рабочем движении. Разумеется, буржуазия в этих странах не была столь сильна, как в других, но, если мы хотим объяснить привлекательность фашизма для рабочего класса, к этому добавляется еще один важный фактор. Впервые здесь возникло движение, которое старалось привлечь эти части общества к участию в политике. В слаборазвитых странах упор на окончание отчуждения, на веру в органическое общество давал свои плоды, так как рабочие и крестьяне были полностью исключены из общества, так что чисто экономические соображения играли лишь второстепенную роль.

Экономике фашисты действительно уделяли меньше всего внимания. Хосе Антонио Примо де Ривера, основатель испанской Фаланги, получившей очень большую поддержку в низших слоях, был убежден, что народом еще никогда не правил никто, кроме поэтов, а бельгийский фашист Леон Дегрель называл Гитлера, Муссолини и Кодряну «поэтами революций». Преобладала мифическая стороны идеологии, «магия»; фашистская революция должна была признать «приоритет духовного»¹⁰. Важен был не контроль над средствами производства, а только «новый человек», о котором говорили все фашисты. Снова он создавался человеческими руками и не только не осознавал свой прообраз, но и не понимал тех людей, которые следовали тому же прообразу. Его действия заключались в том, что он не боялся участвовать в революции, благодаря которой общество будет преобразовано согласно его пожеланиям. Эти пожелания ориентировались на единство с группой, на возрождение добродетелей, подавляемых в современном мире. Гитлер постоянно подчеркивал: человек, имеющий мировоззрение, не должен бояться утверждать его как истину. Если он принадлежит к обществу, он должен дать волю в общем деле своим творческим инстинктам, своей воле к власти. Успех означает, что вся нация приняла участие в этих творческих усилиях и обновилась. Искусство, литература и культура вообще имели большее значение, чем экономическое благосостояние. Фашизм был революцией, которая выражалась в культурных, а не в экономических формулах.