Текст книги "Коммунизм и фашизм: братья или враги"

Автор книги: Сергей Кара-Мурза

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 45 страниц)

Нет доказательств того, что Фариначчи действовал согласованно с консулами и нет оснований для предположения, что их послание было одобрено Директорией. Наоборот, есть доказательства того, что раскольническая группа внутри партии была в курсе дела, и попыталась воспользоваться этим шагом. На первый взгляд, невероятный аспект этой истории состоит в том, что некоторые консулы после беседы с Муссолини и по приглашению депутата Эдоардо Торре направились в дом известного члена масонской ложи Пьяцца дель Джезу Виццони, который предложил им заменить Дуче другим вождем, принадлежащим к его организации⁷⁰. В результате этого Тарабелла и Гальбиати организовали «антимасонский союз»⁷¹. Но с учетом указания Муссолини на «сделанную ими (Торре и раскольниками из Александрии) попытку развалить партию во всей Италии», этот эпизод представляется не столь уж неправдоподобным⁷².

Решения кабинета от 30 декабря явно были началом развития в направлении диктатуры. Члены кабинета, которые отвергали требование неограниченной власти для Муссолини, возможно, не были внутренне убеждены в том, что поступают правильно; может быть, они против своей воли проявляли готовность одобрить временные меры, чтобы уменьшить напряжение. Казати и Сарроки могли верить, что в благодарность за отсрочку их отставки Муссолини пообещает пользоваться лишь легальными средствами⁷³. Фашистские министры Овильо и де Стефани, которые не одобряли речь 2 января, были, предположительно, того же мнения. Наступление экстремистов, которое началось 31 декабря во Флоренции и продолжилось в Пизе, Болонье и других городах, действительно изменили ситуацию и подготовили путь более широкомасштабным репрессиям, которые начались 3 января и были одобрены преобразованным, чисто фашистским кабинетом 7 января.

Нелегальная реакция сквадристов не только по времени, но и по значению началась только после полулегальных репрессий государственных органов. Суккерт протестовал: «Фашизм должен напомнить своим вождям, что министерство внутренних дел самый неподходящий орган для проведения революции» и призывал своих друзей из Национальной директории показать, что «Директория партии это не придаток к Виминалу, а воистину революционный орган, который намеревается воплотить в жизнь волю фашизма окончательно, несмотря на все сопротивление»⁷⁴. Но фашистские массы уже выполнили свою задачу – запугать короля и общественное мнение и их можно было загнать обратно в угол: «Имперо» от 8 января 1925 г. справедливо обвинила Суккерта в нелогичной «демагогии».

Экстремисты добились очень многого: восстановления групп действия, даже если они были неофициальными, освобождены от любых преследований, сотрудничества прочих государственных органов с милицией, не говоря о таких второстепенных достижениях, как назначение Фариначчи секретарем партии и введение давно обещанного фашистского законодательства. Несмотря на это, январские события уже указывали на то, что государство подчиняет себе партию, но не так, как хотели Фариначчи и интегралисты. Внешне казалось, что законодательные меры интегралистов выполняются, но на практике создавались дополнительные бюрократические механизмы, которые подавляли самостоятельную жизнь партии и других ценных течений национальной жизни. Программа экстремистов оказалась непригодной для подлинного обновления государства даже в том смысле, какой ему придавали фашисты. «Динамика» движения могла в действительности сохраняться только путем продолжения террора; таков был истинный характер экстремизма. Но после 3 января он утратил вместе со своими последними претензиями на «героизм» свое значение.

Когда Палата снова собралась 12 января, фашистский депутат Маффеи воскликнул: «Чернорубашечники готовы к любым маневрам своих противников. Их ударная сила не имеет границ!» Федерцони в ответ бросил: «Достаточно одного карабинера»⁷⁵.

Глава 5. Люди Михаила Архангела

Юджин Вебер

Часто приходится слышать, что фашистские движения рекрутировались, большей частью, из среднего класса или его нижнего слоя. Это мнение призвано доказать, в основном, консервативную или реакционную природу данных движений. Но возникает ряд вопросов. Во-первых: верно ли фактически это утверждение? Действительно ли фашистские или сходные с фашизмом движения находим своих вождей и сторонников, большей частью, в средних слоях общества? Во-вторых: имеет ли в самом деле значение в этой связи термин «средний класс»? И последнее: являлись ли эти группы, из которых фашизм, большей частью, рекрутировал своих сторонников, действительно особенно реакционными и каковы специфические признаки подобных групп?

Такого рода вопросы легче поставить, чем ответить на них, потому что имеющаяся информация крайне скудна. Аналитических исследований, посвященных членам и вождям этих партий очень мало. Работ, подобных «Нацистской элите» Дэниела Лернера, по другим движениям нет. Статья Гарольда Лассуэлла и Ренцо Серено «Лидеры партии и правительства в фашистской Италии», опубликованная почти тридцать лет назад¹, мало помогает; «Итальянская фашистская партия у власти Данте Л. Джермино содержит мало нового. С НСДАП дело обстоит немногим лучше: здесь мы имеем очерк Ганса Герта (в «Reader in Bureaucracy», изд. Роберт К. Мертон), «Сельское население и национал-социализм» Рудольфа Хеберле, исследования по земле Шлезвиг-Гольштейн, написанные в 30-х годах и собранные в тонкий, но полезный том, а также очень впечатляющая работа о членах нацистской партии Теодора Абеля «Почему Гитлер пришел к власти».

Вот, пожалуй, и все. За отсутствием доказательств, особенно таких, которые позволили бы нам сравнить состав и мотивацию фашистских движений в разных странах и разных условиях, приходится прибегать к гипотезам, которые, хоть и весьма полезны, но могут и вводить в заблуждение в зависимости от предрассудков автора. Например, мы можем предположить, что торговец, принадлежащий к «нижнему слою среднего класса» будет скорее фашистом, чем социалистом или коммунистом, хотя «маленький человек» Ганса Фаллады пошел иным путем, и профсоюзы служащих в Бельгии – социал-демократические. Мы можем предположить, что крестьяне консервативны и, может быть, даже реакционны, не учитывая никаких особых условий, и указать на успехи фашистов в долине реки По, забывая при этом, что крестьянские общины оказывали там упорное сопротивление фашистам, или мы можем, на примере Франции, цитировать Анри Доржера и забывать Жана Рено.

Только более обстоятельные исследования позволят нам сказать, кто, в какой пропорции и при каких условиях проявлял ту или иную тенденцию, и поскольку я не в состоянии внести большую точность в эти дебаты, я хотел бы рассказать о том, что сделает всю проблему еще более противоречивой. Я хочу сделать это, приведя ряд фактов из истории одного из менее известных фашистских движений 30-х годов, и потом использовать те или иные данные, чтобы начать сравнительную дискуссию о фашистской социологии и притягательной силе фашизма. Смелость и неполнота этой попытки могут быть оправданы, если удастся дать стимул дальнейшим исследованиям, которые исправят ее ошибки и внесут порядок в ту область, где сегодня нет ничего, кроме гипотез и мнений.

Третьей по силе партией на всеобщих выборах в Румынии в декабре 1937 г. было движение, наиболее известное на Западе под названием «Железная Гвардия». Этикетка, под которой оно вело предвыборную борьбу – «Все для Родины» (ТПТ) – была последним из целой серии названий, с помощью которых оно пыталось реагировать на капризную неблагодарность правительства, но никогда не скрывало, что под ними продолжает существовать основанный в 1927 г. Корнелиу Кодряну Легион Михаила Архангела². Первый контакт с электоратом на всеобщих выборах в июле 1931 г. принес тогдашней «Группе Кодряну» менее 2 % от общего количества поданных голосов (34183) и при румынской избирательной системе она не получила ни одного места. Но в течение десяти последующих месяцев кандидаты Кодряну на дополнительных выборах победили своих либеральных противников в двух округах Молдовы. Они удержали эти места, и когда в июле 1932 г. прошли новые всеобщие выборы, они получили 70674 голоса и пять мест в Палате. Так как организация Кодряну по решению правительства была распущена накануне новых выборов в декабре 1933 г., выборы 1937 года стали для нее первой возможностью снова принять участие в предвыборной борьбе. Она получила 478 378 (15,58 %) голосов – на 4,82 % меньше, чем самая большая Национальная крестьянская партия, и на 6,43 % больше своих самых рьяных конкурентов из Национально-христианской партии и завоевала 66 мест из 390.

В ходе новой избирательной кампании, которая началась чуть не сразу же, так как новое Национально-христианское правительство распустило парламент, поскольку он не смог сформировать работоспособное большинство, можно было рассчитывать, что ТПТ укрепит свои и без того сильные позиции, но до выборов дело не дошло. В феврале 1938 г. король произвел государственный переворот, покончивший с господством партий, ввел новую конституцию и запретил любую политическую деятельность, не говоря о выборах. Кодряну вскоре после этого был арестован и в том же году убит³. Ему не суждено было дожить до прихода его движения к власти, до вынужденного отречения короля Кароля в сентябре 1940 и до падения популярности «Железной Гвардии» в последующие месяцы. После января 1941 г., когда провалилась его попытка вернуться к власти, Легион состоял всего лишь из горстки красноречивых изгнанников, которые спорили о причинах своей неудачи. Однако в период между 1930 и 1941 годами это был важный фактор в румынской политике, сила, о популярности которой можно судить по тому вниманию, которое уделяет ей нынешний румынский режим.

Поскольку это было единственное «фашистское» движение вне Италии и Германии, которое пришло к власти без иностранной помощи, имеет смысл изучить причины успеха Легиона в обществе, сильно отличавшемся от обществ стран Западной и Центральной Европы, где впервые возник и развился фашизм. Речь идет в данном случае о слаборазвитой крестьянской стране без значительной промышленности, где никакая рабочая партия не угрожала интересам буржуазии, где сама буржуазия в своей классической торговой и промышленной форме была слаба или просто не существовала, где национализм не был темой партийной риторики, а частью общенародного сознания, и где поэтому радикальное националистическое политическое движение не могло иметь успеха, ни разыгрывая карту националистов против анти-националистов, ни мобилизуя социальную реакцию против организованных рабочих, поскольку ни антинационалистов, ни организованных рабочих не было.

Согласно широко распространенному мнению, фашизм – идеология умирающего буржуазного общества. Но в Румынии никогда не было такой буржуазии, как в Западной или Центральной Европе, и Легион никогда не утверждал, что защищает то, что там называлось буржуазией, а нападал на нее и обвинял в разложении, связывая его с буржуазными ценностями и учреждениями. В этом его сходство с другими фашистскими движениями, которые никогда не были последним оружием либерального финансового капитализма, а скорее его роком. В 20-х – 30-х годах во всей Европе, от Финляндии до Испании, фашисты смотрели на себя как на революционеров и, что еще важней, именно в этом обвиняли их консервативные критики. Они возомнили, будто фашистская революция довела до совершенства принципы 1789 года – эту точку зрения подробно развил Марсель Деа в книге «Французская и германская революция» (Париж, 1943); мы находим ее и в книге Руджеро Дзангранди «Долгий путь к фашизму» (Милан, 1962).

Понятие органической нации быстро приводило к коллективизму и к сосредоточению внимания на производительных частях национального сообщества, которыми пренебрегали. В этом заключался социализм национал-социализма и такова была причина его антибуржуазной и антикапиталистической ориентации. Но если вернуться к 20-м и 30-м годам и вспомнить, что тогдашние социалисты медленно обуржуазивались и подпадали под влияние правительств, легко понять, почему фашисты критиковали их не только за раскол нации, но и за уход с революционных позиций.

Таким образом, фашисты должны были или хотели быть революционерами. Но им противостояли соперничающие революционные партии, от которых они отличались в одном важнейшем пункте: они были за национальное единство, а не за классовую борьбу. Эти принципиальные разногласия и как результат их – соперничество, борьба партий и ловкие ходы – делали фашистов неожиданными союзниками тех сил, которые воплощали в себе порядок и реакцию; в итоге они направляли свои насильственные действия против своих революционных конкурентов и выступали в роли защитников той системы, которую отвергали.

В этих условиях было неизбежным, что фашистов, которые выступали за революцию, перекричали и переиграли те, кто делал больший упор на национальное единство, на антимарксизм и оппортунистические связи. В иерархии приоритетов первые места занимали власть и антимарксизм, а потом уже революция. Хотя речь при этом шла о временных тенденциях развития, они неизбежно изменяли форму движений, на которые влияли, пока, наконец, на Западе фашизм (хотя лишь временно) выступал в роли защитника того общества, против которого он бунтовал.

В других странах, где не было сильных движений революционных левых, где рабочий класс не был организован, где о социалистах не слышали, а коммунистов не видели (знали их только как враждебную зарубежную силу), у фашистов не было радикальных конкурентов. Их радикализм мог развиваться, не испытывая необходимости защищаться от левого крыла или слишком сближаться с умеренными силами. В таких странах как Румыния и даже Венгрия фашистские движения предстают перед нами в совершенно ином облике, нежели те, которые мы знаем на Западе: радикально иными были не только их слова и дела, но также их роль. Они могли свободно и беспрепятственно выступать как радикальные и революционные движения, каких на Западе в такой форме никогда не было. Именно это произошло в Румынии с Кодряну и его Легионом Михаила Архангела и это становится ясным, если рассмотреть то общество, к которому они обращались.

Последователей Кодряну их же соотечественники называли «псевдо-интеллектуальным сбродом, неспособным или не готовым вести приличную жизнь и поэтому искавшим убежище в мистическом национализме, единственной реальностью которого был оголтелый антисемитизм»; большей частью это были «мелкие служащие, студенты-неудачники и разного рода дилетанты, превратившиеся в политических фанатиков», а также деклассированные элементы и люмпен-пролетариат⁴. Однако эта малопривлекательная банда после 1928 года достигала все больших успехов на свободных выборах, достигнув планки 16 %, используя надежды сотен тысяч людей в целях своего «мистического национализма», который стремился не только к низвержению существующих властей, хотя Кретяну никогда об этом открыто не говорил, но и к обновлению и созданию «нового человека» со всеми достоинствами, каких не было у румын: честностью, ответственностью, прилежанием, надежностью и, прежде всего, корректностью.

Эта неопределенная, но ни в коей мере не расплывчатая реакция на всеобщую распущенность и коррупцию, а также надежда на лучший мир помогли Легиону не только завоевать руководство в студенческом движении страны, но и оказывать доминирующее влияние, что бросалось в глаза многим наблюдателям⁵.

Довольно смутный порыв романтического национализма не обязательно кончается утилитарным и дидактическим морализмом, и это должно напомнить нам, что в таких странах, как Румыния, даже цели, которые мы считаем буржуазными, могут играть важную революционную роль, и что, например, коммунистам только с помощью террора удалось подавить коррупцию и внедрить такие буржуазные добродетели, как честность, пунктуальность, ответственность и прилежание, с помощью которых они действительно рационализировали и революционизировали экономику многих стран от Румынии до Китая и вместе с тем внедрили свой вариант «справедливого неравенства» и «карьеры, открытой для талантов».

Примечательно, что это движение началось в студенческих кругах. Там, где нет представительных учреждений или они есть, но не функционируют, школы и университеты являются почти единственной подходящей платформой для публичного обсуждения национальных или международных тем, и студенты неизбежно становятся авангардом всех революционных движений. Чем более отсталой является страна, тем большую роль в ее политической жизни играют студенты, так как, поскольку другие возможности концентрации людей, такие как фабрики, отсутствуют, их место занимают школы и аналогичным образом собирают вместе лишенную корней общественность, что облегчает образование групп и подготовку акций; до возникновения другой политически значимой классовой солидарности возникают студенческое самосознание и студенческая солидарность.

До середины 20-х годов румынское студенчество занималось только повседневными вопросами. Кодряну из Ясского университета и его однопартиец Мота из Клужского университета учили студентов ставить политические требования выше материальных и впервые сделали их политически значимой силой. Та роль, которую играли румынские студенты в политике вообще и особенно в политике Легиона, роль легионеров в политизации студенческого движения и в последующей мобилизации студентов в рамках кампании за установление нового порядка в стране, свидетельствуют об их динамичности и о понимании этими людьми того, какая новая политика нужна обществу, к которому они обращались.

Была возможность, что возникшее на такой основе политическое движение будет отражать определенные интересы, как и другие группы, которые навязывали стране свой эгоизм. И было вполне возможно, что оно будет выражать мнения и нужды того слоя, их которого происходило большинство студентов-активистов. Но об этом движении следует сразу же сказать, что оно никоим образом не было буржуазным. Во-вторых, следует отметить его репрезентативность для массы населения, 4/5 которого составляло крестьянство. Легион черпал свою силу на теологических семинарах и сельскохозяйственных факультетах, где училось большинство студентов из крестьян; он был популярен среди деревенских священников и тех учителей, которые не примыкали к Крестьянской партии; многие легионеры были родом из деревни.

Как Кодряну, сын старшего классного наставника из маленького городка, как Ион Мота, сын сельского священника, и как Константин Папаначе, сын македонского поселенца из Добруджи, руководство Легиона происходило из провинциальной интеллигенции, едва отведавшей городской жизни; это были дети или внуки крестьян, учителей и священников. Но тот факт, что их бастионы были в школах, что они очень быстро привлекли к себе значительную часть молодежи и интеллигенции всей страны или, по меньшей мере, имели на них влияние, означал, что со временем социальная база Легиона становилась все шире.

В списке имен из архива Константина Папаначе указаны возраст и профессия 251 легионера, которые после неудачного восстания в январе 1941 г. искали убежища в Германии и с 1942 по 1944 год были интернированы в концлагере Бухенвальд. Эта группа ни в коей мере не репрезентативна: к ней относится рад молодых людей, которые учились тогда в Германии и примкнули к Легиону; в этом списке нет также имен женщин, активисток Легиона, а также священников, которые играли столь важную руководящую роль на селе, что один из них во времена национального государства легионеров даже стал окружным префектом, а 218 священников были обвинены в участии в восстании 1941 года. По всей вероятности, это список руководителей Легиона в Бухаресте и ряде других центров, которым немцы помогли бежать из страны. Этим объясняется и отсутствие священников, малое число крестьян и множество образованных людей.

Самая значительная группа – 60 студентов (26 % от общего числа), далее следуют 30 рабочих, 29 юристов и 26 чиновников, из них четверо – полицейские чиновники. Преподаватели составляют 10,8 %, люди свободных профессий (без юристов) около 10 %.

Интересно, что в отличие от полицейских чинов офицеров всего трое (вероятно, дисциплина удержала остальных офицеров на своих постах). Врачей тоже только трое (большинство их привязывала к месту профессия), крестьян – лишь четверо. При этом речь идет в данном случае не о репрезентативных средних данных о членах движения, а только о структуре его руководства. Мы можем сравнить эти данные с цифрами трудящегося населения в 1930 году: тогда в сельском хозяйстве были заняты 78,2 % (эта группа в бухенвальдском списке – всего 1,7 %), 9 % в промышленности и транспорте (минимум 13 % в бухенвальдском списке) и 3,2 % в торговле и ремесле (в бухенвальдском списке процент этих людей втрое выше).

Прежде всего, бросается в глаза преобладание мелких служащих, людей свободных профессий и членов того нового среднего класса, в котором Ральф Дарендорф видит один из основных источников поддержки нацистов, а, может быть, и итальянских фашистов⁶. Правильную оценку можно дать только с учетом возраста этих людей, весьма молодых. В 1940 году 21,9 % из них были моложе 25 лет, почти 40 % – моложе тридцати. Этот фактор определяет их ограниченность, беспокойство, недостаточную вписанность в существующий порядок вещей и, наконец, их восприимчивость к радикальным взглядам и готовность к радикальным действиям, от которых люди постарше воздержались бы⁷.

Легион был молодежным движением – на это ясно указывает возраст его вождей. В 1931 году, во время его первой избирательной кампании, Кодряну было 32 года, его заместителю Моте – 29 лет. Из других руководителей Василе Марин имел 27 лет, Михаил Стелеску – 24. За отсутствием документов неясно, была ли их учеба столь успешной, как утверждает Ионеску, но есть информация, что руководители движения закончили университеты, а те, кому это не удалось – как Стелеску, который в 1932 году в 25 лет стал депутатом – прервали свою учебу лишь по той причине, что поставили перед собой более увлекательные задачи. Во всяком случае, лишь 8 % студентов, которые учились в румынских университетах в 1921—32 гг., не закончили учебу. Этот факт указывает на то, что прерывание учебы (во всех областях) было в Румынии скорее исключением, чем правилом. Поэтому трудно делать какие-то выводы из числа бойцов Легиона, которые преждевременно прервали академическую учебу

Может быть, нам лучше обратить внимание на то направление, которое критики Легиона не учитывают: на его борьбу за избирателей. Конечно, есть причины не учитывать эту тему, так как подробных данных о результатах румынских выборов мало, и мне тоже пришлось довольствоваться беглыми указаниями в прессе, в циркулярах и памятных записках Кодряну и в сообщениях румынского МВД.

До 1933 года области, где Легион был наиболее активен и имел наибольший успех, были расположены, главным образом, в южной Молдове (Путна, Тутова и Ковурлуй), в южной Бессарабии (Кагул, Измаил и Тигина), а также – с бастионом в центральной Трансильвании (Турда) – в двух отдаленных округах северной Молдовы (Нямц и Кымпулунг).

Об этом распределении можно сказать, прежде всего, что оно было, в первую очередь, результатом случайностей и личных привязанностей или связей Кодряну и его друзей. Горы, монастыри, леса и бурные потоки областей Нямц и Кымпулунг были колыбелью и центром истории Молдовы. Кодряну восхищался ими, не раз приезжал туда и воспитывал местное население, которое платило собственным интересом за необыкновенный интерес к его уединенной жизни. То же относится к бесплодным горам Мочу в округе Турда, которые Мота называл своей родиной и где не раз руководил студенческими демонстрациями.

Как и все румынские националисты, но больше многих из них, Кодряну интересовался также особым историческим происхождением «разась», тех свободных деревень, жители которых возводили себя к общим свободным (благородным) предкам и претендовали на унаследованное от них право решать свои дела на совете старейшин деревень. Некоторые из этих деревенских союзов именуются в документах XVII века «республиками»⁸. Эти общины, которые существовали до 30-х годов, отличались очень высокой степенью интеграции общества, коллективной организацией и давними воинскими традициями: сначала они боролись против притязаний землевладельцев, потом против деревообрабатывающих компаний, которые хладнокровно вырубали общинные леса и нарушали местные обычаи. Эти области привлекли внимание Кодряну, и один взгляд на карту показывает, что такие округа как Тутова и Ковурлуй, где в таких деревнях жили соответственно 45 и 44,5 % населения, принадлежали к числу тех, где Легион начал свою деятельность, а потом на карте Легиона появились и три знаменитые «республики» XVII века – Вранча (Путна), Тигечь (Кагул) и Кымпулунг.

Итак, с одной стороны – исторические связи, с другой – особый интерес романтических националистов и, наконец, случайность: личные контакты былых времен, которые побудили Кодряну совершить свою первую пропагандистскую поездку в забытый Богом северо-восточный уголок округа Ковурлуй, куда он приехал по приглашению одного своего знакомого. В памяти тамошних крестьян он остался навсегда.

Если мы обратимся теперь к менее субъективным аспектам, мы увидим, что речь идет во всех случаях о бедных, изолированных и преимущественно сельскохозяйственных округах, которые не отличались от многих других областей Румынии, разве что были еще более бедными и изолированными. Нямц, Тутова и Путна отличались необыкновенно широким распространением пеллагры (30–60 случаев на 1000 жителей) – в этом их превосходил лишь еще один округ. Пеллагра это болезнь бедных крестьян, питающихся одним хлебом. Близкие показатели в этом плане имел округ Кымпулунг. Соседние округа, Кагул и Измаил, страдали не только от пеллагры, но также от малярии и трахомы. В этих округах символы современного мира были редкими. Часть жителей имела социальное страхование или организовывала общества потребителей, но уровень жизни был ниже среднего национального уровня, зато неграмотность – гораздо выше средней, в бессарабских округах она достигала 60 % и больше. Промышленность отсутствовала или была сосредоточена в одном городе, а деревня переживала застой и пути сообщения находились в еще худшем состоянии, чем где-либо.

Что все это означало, станет понятным, если мы сравним Легион с его самым явным конкурентом: с Национально-Христианской Лигой (ЛАНК), из которой он вышел. А.К.Куза, руководитель ЛАНК, был самый старый и самый ярый румынский антисемит, почитатель Дрюмона и Морраса, закоренелый националист и первый учитель Кодряну. Они сотрудничали с 1923 года, когда Кодряну активизировал деятельность ЛАНК и предложил Кузе место председателя. До 1926 г. новая партия развивалась удовлетворительно, получила более 120 000 голосов и 10 депутатских мест, но разногласия между Кузой и Кодряну все время усиливались, и в 1927 г. Кодряну порвал со своим учителем, потому что Куза, профессор университета и член парламента, не хотел поддерживать радикальные цели и методы молодежи.

Куза был националист, антилиберал и антимарксист, но его важнейшей идеей был фанатичный антисемитизм, и программа ЛАНК требовала поэтому изгнания евреев из армии, юстиции, школы и с государственной службы, а также применения процентной нормы во всех других областях, чтобы возможности образования для евреев и их участие в торговле и ремеслах соответствовали их доле в населении страны. Поскольку эта программа совпадала с программой Легиона Кодряну, можно было ожидать, что обе партии будут соперничать в одних и тех же областях. Однако за немногими исключениями, этого не случилось. Почему? Опять сыграли свою роль случайности, а объяснение будет чисто спекулятивным.

Сначала ЛАНК распространила свое влияние в бедных округах северной Молдовы, Буковины и северной Бессарабии, где процент евреев был необыкновенно велик и антисемитизм казался убедительным решением экономических и политических проблем. Во всей Буковине большая часть промышленности и особенно важная торговля древесиной находились в чужих, главным образом, еврейских руках. Сельские местности были очень бедны и перенаселены, местная промышленность хирела под натиском товаров машинного производства, и люди искали работу в городах. Зато пустели маленькие городки, ранее процветавшие центры местной торговли, так как железных дорог не было или один единственный город (в данном случае имеются в виду Черновцы) втягивал в себя всю промышленность и торговлю. Ищущие работу крестьяне, жители маленьких городков, которые пытались конкурировать с современными предприятиями, вдруг оказывались лицом к лицу с крупными и мелкими еврейскими предпринимателями, которые бросались в глаза не столько своим богатством, сколько своей чужеродностью.

Евреи, которые составляли всего 4,2 % населения Румынии, в Молдове составляли 23,6 %, в Бессарабии 27 % и в Буковине 30,1 % городского населения. Многие (2/3 в Молдове, почти 5/6 в Буковине и почти все в Бессарабии) говорили, в первую очередь, на идише и часто только на нем. Их одежда, язык и образ жизни превращали их в отдельную национальную группу, каковой они сами себя всегда считали. Отказ от ассимиляции еще больше выделял сплоченное еврейское население и вызывал гнев у культурных националистов. Для крестьян еврей это был управляющий имуществом или посредник, который их эксплуатировал, владелец гостиниц и лавок, который ссужал им деньги под ростовщические проценты (потому что государство вообще отказывалось давать им ссуды), владелец мельниц и деревообрабатывающих предприятий, который молол их урожай, оставляя себе часть их дохода, вырубал их леса и не давал им работы или платил нищенскую зарплату. Жители местечек видели в еврее конкурента, либо в самом местечке, либо в большом городе. Для нарождающейся буржуазии он был преградой на пути в школы, в органы юстиции, на денежный рынок и в другие профессии. Для идеалистов евреи были иностранцами, которые, хотя и живут в стране, презирают ее национальную культуру, отвергают национальное единство и угрожают существованию нации и целостности страны.

К этим чувствам и взывала Национально-Христианская Лига; однако наибольший успех она всегда имела там, где ее аргументы соответствовали местным реалиям: в Сторожинце, где на 77 православных церквей приходилось 46 синагог, в Рэдэуци, где это соотношение было 71:49, в Ботошани (109:66) и в Яссах (239:108); к ним добавлялись также города, как Сучава или Ботошани, обойденные новыми железнодорожными линиями и потому переживавшие упадок; такие области, как Сороки, ранее вывозившие свои плоды, вино и зерновые по Днестру в Черное море, а теперь потерявшие свое значение из-за отсутствия железнодорожных и прочих путей; или такие бедные округа, как Байя, где крестьяне не справлялись с землями крупных поместий, разделенными между ними после Первой мировой войны и попали в долги еврейским ростовщикам и торговцам древесиной, а также Фалчу, через который раньше проходили очень оживленные пути, а теперь, из-за того, что их обошли железные дороги, оказались в изоляции, лишились рынков и засуха завершила то, что началось с транспортной катастрофы.