Текст книги "Коммунизм и фашизм: братья или враги"

Автор книги: Сергей Кара-Мурза

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 45 страниц)

В одной румынской песне есть строка, которая отражает настроение ЛАНК: «Умолкли все звуки с тех пор, как стали строить дороги». Но эгоистичное недовольство, обращенное в прошлое ожесточение партии Кузы не соответствовали той атмосфере, которая царила в новом движении Кодряну. Если типичные цитадели ЛАНК были бедны, потому что переживали упадок, то типичные цитадели легионеров были бедны и никогда не жили лучше. В южной Бессарабии Измаил и Кагул всегда находились в экономической изоляции⁹, как и Тутова и известная своей бедностью область Мочу в Турде, на которых сосредоточил свое внимание Легион.

Еще важней было то, что еврейский вопрос в сельских округах легионеров не стоял столь остро, как в округах ЛАНК. В Путне или в Измаиле антисемитизм был менее эффективен боевым кличем, чем в округах Буковины. По мере удаления от северо-восточных областей еврейский вопрос все больше терял свое значение, а антисемитизм – свою ожесточенность. Антисемитская партия Кузы не смогла выйти за пределы тех областей, где антисемитизм соответствовал местным проблемам и реалиям. Когда она попыталась развиться в национальную партию, ей пришлось заключить союз с Национальной крестьянской партией Октавиана Гоги, националиста из Трансильвании, который был популярен и влияние которого на избирателей не было регионально ограниченным. Подняв антисемитские знамена, образованная в 1935 г. коалиция Кузы-Гоги достигла наибольшего успеха только на северо-востоке, который Куза всегда крепко держал в своих руках. В период между 1932 и 1937 годами, когда движение Кодряну усилилось в шесть раз, группа Кузы-Гоги больше не развивалась. Это указывает на то, что Легион превосходил ее своей динамикой, а также на ограниченную притягательную силу антисемитизма. Кодряну считал, что проблемы Румынии выходят далеко за рамки еврейского вопроса, но на практике поднимал его, приспосабливая свою пропаганду к проблемам и менталитету провинций. Результаты 1937 года доказывают, что это принесло ему успех, но его успех был связан и с методами, которые Легион разработал в тех областях, где он впервые выступил.

Если сравнить области, в которых был представлен Легион, с областями кузистов, обнаружится еще одно различие, которое может быть важным в этой связи. В то время как средняя плотность населения Румынии в 1930 году составляла 61,2 человека на квадратный километр, в сельских округах ЛАНК она равнялась 73, а в сельских округах Легиона – 54, уменьшаясь иногда до 40. Это означает, что более старая партия укреплялась в более плотно населенных областях, где общественность была более доступна, а новому движению приходилось искать сторонников в редко населенных областях, в недоступных и забытых общинах. Ему приходилось прилагать больше усилий, чтобы их завоевать, и эти усилия становились хорошей школой.

История избирательной борьбы Легиона это история маршей и поездок по стране, по горам и долинам, через снежные бури, по опасному, хрупкому льду замерзших рек, по пыльным или размокшим дорогам к деревням, куда ни один политик не заглядывал, чтобы мобилизовать крестьянство, забытым и заброшенным или разочарованным в политиках, которым они поверили и отдали свои голоса. Легионеры постоянно применяли методы, разработанные во время первых избирательных кампаний. Когда они с 1934 года начали расширять свое влияние за пределы восточных областей, они шли к крестьянам и завоевывали их доверие, работая на полях и ночуя в крестьянских домах; таким способом они создавали новые бастионы среди крестьян Мунтении и Олтении, в таких сельских округах, как Власка и Телёрман, где сохранялись традиции древнего крестьянского социализма, обычно в тех областях, где свирепствовали малярия (Власка, Телёрман), пеллагра (Браила и Прахова) или сифилис (Доль), следствие нищеты и недоедания.

Эти методы приносили успех благодаря энтузиазму и усердию легионеров, а также потому, что Кодряну настаивал на работе и дисциплине; к этому добавлялся и тот простой факт, что эти студенты и прочий «сброд», как мы уже видели, имели тесные контакты с крестьянами. Они могли говорить на их языке, плясать вместе с ними и работать на полях тех людей, которых они хотели привлечь на свою сторону.

Будучи далеким от того, чтобы быть буржуазным или мелкобуржуазным движением в собственном смысле слова. Легион был популярным движением, которое обращалось к народу, а также имело программу, которую массы (в смысле румынских крестьян и рабочих) считали достаточно радикальной, а представители существующего порядка, от Кузы до короля, – революционной. В этой связи примечательно, что единственная другая партия, имевшая такое же влияние, в северо-восточных провинциях, где начинал Кодряну, была слабой или – как в Мунтении и Олтении после 1933 года – утратила доверие крестьян, прекратив свою реформаторскую деятельность. Интересно, что единственная область, где Легион не смог утвердиться как протестное движение – Марамуреш на севере и северо-западе – был одновременно единственной областью, где проявляла активность небольшая социал-демократическая партия, что еще раз указывает на то, что Легион имел успех там, где заполнял пробелы, не заполненные другим движением, где встречал готовую к восприятию его идей публику.

То же можно сказать о влиянии, которое Кодряну оказывал на промышленных рабочих, которые, за отсутствием настоящего рабочего движения, шли за единственным вождем, который предлагал более радикальные лозунги, чем существующие партии. Созданный в 1936 году особый рабочий корпус легионеров вскоре имел в одном только Бухаресте 8000 членов. Распущенный в период 1938–1940 гг., этот корпус в октябре 1940 г. снова насчитывал 13 000 членов¹⁰. Успехи на выборах в промышленных округах, таких как Прахова и Хунедоара, показывают, что Легион имел сторонников не только среди рабочих столицы.

Радикальный национализм Кодряну был сознательно обращен ко всем, кто надеялся на радикальные изменения. Его антикоммунизм их не беспокоил. Если рабочие или крестьяне обращали на него внимание, то воспринимали его как антироссийский выпад, а в таком виде он был приемлем. Поскольку коммунизм и социализм отождествлялись с властью евреев, социальный антисемитизм городской бедноты и экономический антисемитизм крестьян были достаточны для того, чтобы в эту идею поверили. Кодряну предлагал радикальные реформы, которые не противоречили их националистическим предрассудкам и не вызывали у них недоверие к горожанам, которые приехали лишь затем, чтобы их обмануть. Ни обращение к классовому сознанию, ни буржуазный либерализм не могли найти широкого отклика в Румынии того времени. Если рассмотреть поближе учение Кодряну о классах, то оно напоминает социальный национализм многих слаборазвитых стран нашего времени, направленный против внешних и внутренних угнетателей и обращенный ко всем, кто видит в существующем строе источник несправедливости, угнетения и отсутствия возможностей: к крестьянам, рабочим и ко всем, чьи патриотические и моральные принципы оскорбляла двуличность господствующей системы.

Экономические факторы при вербовке недовольных, к которым обращались как реакция и Куза, так и революция и Кодряну, были не столь важны, как то обстоятельство, что определенные группы населения и области оказались в изоляции, не были включены в процесс политического развития и поэтому были открыты для агитации Легиона. Отсюда и повышенная роль молодежи в движении, которое начало с мобилизации учащихся и студентов, принимало в свое элитное подразделение (созданный в 1937 г. корпус Моты-Марина) только мужчин моложе 30 лет и всегда опирался на свою сеть молодежных клубов – основанное в 1924 г. Братство Креста (ФДК).

Но движение, которое опирается на молодежь, сталкивается с одной важной проблемой: молодость не вечна, и рано или поздно обычный конфликт поколений усиливается из-за идеологических разногласий и взаимных обвинений. Обычно фашистские движения решали эту проблему путем чисток, исключений или переселения, в результате чего руководство избавлялось от молодых выдвиженцев, а движение – от радикальных элементов. В Легионе проблема была решена за счет того, что первоначальная руководящая группа была истреблена в ходе преследований 1938—39 гг. В 1940 г. Кодряну был бы 41 год, Моте – 38 лет, Марину – 36, это, конечно, еще не старость. Но многие члены этой группы погибли, все руководители исчезли с политической сцены, и интересно, что из 226 лиц, интернированных в Бухенвальде, возраст которых нам известен, лишь 15 принадлежали к поколению Кодряну. Средний возраст этих людей в 1940 г. равнялся 27,4 года, и три четверти группы были моложе тридцати лет. Это означает, что они принадлежали к политически еще не существовавшему в начале 30-х годов, практически новому поколению, представлявшему новое движение, заняв место павших старших товарищей.

Таким образом, Легион оставался очень молодым движением, готовым к любым революционным акциям. И примечательно, что старшие в конфликте, который разгорелся после смерти Кодряну и особенно во времена национального Государства легионеров между умеренными и радикалами внутри партии, занимали, большей частью, сдержанную позицию и были готовы к компромиссам; они были против январского восстания, а некоторые даже поддерживали генерала Антонеску, в том числе и собственный отец Кодряну. Этим объясняется небольшой процент людей старшего возраста в Бухенвальде, а также дух хвастовства, грубая и опрометчивая политика неопытных людей, которыми характеризовался недолгий период власти Легиона.

Все это указывает на то, что важные факторы радикальной и революционной ориентации были не столько социологическими, сколько психологическими. Речь идет о тех культурах и, прежде всего, возрастных факторах, о проявлении большего беспокойства, большей чувствительности и готовности к изменениям и действиям для их осуществления.

Начну с трех вопросов. Первый: происходят ли сторонники движений фашистского типа, главным образом, из средних слоев общества? Тот факт, что их вожди, как и вожди большинства политических движений, вышли из средних слоев, ничего не доказывает, как и аналогичное происхождение вождей левого крыла. С другой стороны, в такой стране, как Румыния, среди их сторонников был большой процент крестьян и рабочих¹¹.

С вариациями то же самое можно сказать и о других странах. Как показывает исследование Ганса Герта о членах нацистской партии в 1933 году, почти треть их составляли рабочие и 21 % – служащие. Далее следовали художники, торговцы и люди свободных профессий, в совокупности 17,6 %, крестьяне – 12,6 % и прочие (обслуга, шоферы такси и т. п.) – всего 10 %¹². Если мы вспомним, что уже говорилось о мелкобуржуазном характере НСДАП, такое распределение вроде бы соответствует этому утверждению, хотя рабочие, 46 % трудящегося немецкого населения, были представлены непропорционально. Однако, мы не должны при этом забывать, что классы с более низким уровнем образования и меньшим количеством свободного времени обычно представлены в политике непропорционально, что промышленные рабочие были организованы также в профсоюзы, социал-демократической партии и КПГ, которая взывала к их классовому сознанию. Успех нацистов в этой среде впечатляет, тогда как обычное отождествление фашизма со средними слоями общества кажется не очень убедительным.

И вообще: имеет ли в этой связи значение понятие средних слоев? По моему мнению, оно вводит в заблуждение, поскольку оно, через идейные связи, указывает на ориентацию и интересы, не типичные для фашистских движений. По мнению марксистов, эти люди сражались, чтобы утвердить свое существование в качестве членов среднего класса, и поэтому являлись – сознательно или нет – последним оружием финансового капитализма. Вряд ли это относится к румынским крестьянам и, кроме того, фашисты вообще были против финансового капитализма. Они не признавали среднее сословие как особый класс и отвергали его ценности. Если они не отвергали то, что мы называем «буржуазными» ценностями, то именно там, где их применение – как в Румынии – имело наименее консервативные последствия.

С политической точки зрения, экономическая и социальная классовая позиция представляется менее важной для политической ориентации, чем идеологическая обусловленность и существование (или отсутствие) строго организованных партий. Там, где такие партии есть, католики, крестьяне и промышленные рабочие не поддаются влиянию других идеологий, а там где их нет или они слабы, эти группы столь же восприимчивы, как и другие. В той мере, в какой западные промышленные рабочие организованы, а на другом конце шкалы есть богатое меньшинство, уверенное в своих силах, теории насильственного протеста и радикальных изменений неизбежно будут иметь большой успех среди других групп. Поскольку те, кто имеет меньше всего контактов с существующим порядком, доступней всего, радикалы будут иметь среди них наибольший успех. Только в этом смысле мы можем сказать, что фашисты рекрутировали сторонников из среднего класса, особенно того его слоя, который немецкая социология столь удачно называет «квазипролетариатом»¹³.

Третий вопрос: были ли эти люди особенно реакционными? Воплощали ли они, как можно судить по их деятельности, те политические и социальные тенденции, которые мы называем ретроградными? Ответ на этот вопрос зависит от взгляда на режим, которые фашизм критиковал или сверг, но, по крайней мере, в случае Румынии Легион Кодряну был явно радикальной социальной силой.

Ученые, которые занимаются фашизмом, подчеркивают, что претенциозные кодексы и высокий идеализм подобных групп всегда следует рассматривать в связи с их гораздо более тривиальными действиями на службе жестокому делу или их радостью по поводу их кратковременных триумфов. Это мнение верно и точно выявляет слабые стороны фашизма. Но можно сравнить этот разрыв между мечтой и реальностью и с судьбой детей, которых учили в школе и в родительском доме определенным ценностям, а через какое-то время сказали им, что эти ценности не вполне применимы в нашем мире, иными словами, цельность характера не является социальной добродетелью. Протесты против капитуляции и компромиссов, против равнодушия современной морали рассматривались как доказательство незрелости; мир надо принимать таким, каков он есть, и не стремиться привести его в соответствие с некоей теорией, отвергая современную практику. В конечном счете, большинство людей проходит эти стадии, и мятеж молодости уступает место приспособлению. Неспособность или отказ приспосабливаться, даже по самым убедительным причинам, считается признаком слабости, непригодности к жизни, признаком неудачников. Это странная ситуация, и только наша вопиющая не последовательность спасает нас от выводов, которые мы неизбежно должны были бы из нее сделать: что шестерни нашего общества вращаются лишь за счет того, что перемалывают им же признанные принципы.

Можно утверждать, как это делает Роже Кайлуа в своем эссе «Сектантский дух»¹⁴, что расхождение между принципами и практикой заставляет не самых слабых, а самых сильных занять непреклонную позицию, при которой критика равнодушия общества переходит в идеалистический и пуританский реформизм, а затем в бунт и (при чрезвычайном стечении обстоятельств) – в революцию. «Я не могу иначе!» – это крик тех, кто не полностью приспособился; он может стать исходной точкой крестового похода за восстановление порядка в обществе.

Расхожее уподобление идеализма инфантилизму может оказаться неверным в случае отказа взрослых людей порывать с памятью детства, не потому что эти люди инфантильны, а потому что эта память представляется им ценностью, большей, чем то, ради чего их призывают от нее отказаться. Встает вопрос о сути этой памяти, и при ближайшем рассмотрении она оказывается не чем иным, как общими местами нравственного воспитания, такими как правда, справедливость, прилежание, любовь к Отечеству, лояльность, мужество и справедливое поведение – все добродетели, которым мир последовательно учит в своих школах и которые столь же последовательно обесценивает: большинство из нас предпочитает не замечать отравляющие жизнь черты этой ситуации.

Здесь мало места для подробного анализа других аспектов или философии компромиссов такого рода: мы ограничимся лишь их воздействием на фашизм и на возникновение такого рода неуступчивых и «чистых» движений, как Легион Михаила Архангела. При этом мы должны учитывать: чем строже моральное воспитание, тем сильней шок от расхождения между принципами и практикой, тем сильней тенденция к бунту. Во Франции, где молодые люди рано получают довольно скептические представления о мире и эпохе, такого рода неуступчивость распространена гораздо меньше, чем в Германии, где, как школьное, так и домашнее воспитание было более принципиально в вопросах морали и патриотизма. В такой стране, как Румыния, где официальное воспитание было в высшей степени моральным и патриотическим, контраст между усвоенными в школе уроками и коррупцией и оппортунизмом городской и общественной жизни просто ужасал. Разумеется, те, кто приходил от этого в ужас, составляли меньшинство и из этого меньшинства лишь очень немногие поднимали бунт против существующей практики, и те особые ценности, на которые может опираться такого рода реакция, тоже чтились не всеми.

Мало значения имели они для очень бедных и необразованных, которые принимали вещи такими, каковы они есть (хотя и не без оговорок), не утверждая, что они могут быть принципиально иными. Они почти не находили отклика у промышленных рабочих, которые были убеждены, что несправедливость – неотъемлемая черта общества, господствующие слои которого используют язык для той же цели, что и свою власть: в своих интересах. С марксистской точки зрения, всеобщее лицемерие неизбежно в немарксистском обществе. Отсюда следует, что бунт должен быть направлен не против исчезновения морали, а против структуры власти, коррумпированным выражением которой только и является мораль. Поэтому идеалистическая реакция столь часта у интеллигентов и молодых людей, принадлежащих к общественным группам со строгим моральным кодексом: либо их приучали ставить принципы выше практики, либо они были до глубины души потрясены тем, что практика высмеивала и чернила внушавшиеся им совсем недавно принципы.

Отрезвление или негодование – таковы могли быть импульсы для создания «основ идеального союза посреди мерзкого мира»¹⁵. Такой союз становился школой добродетели, инициативы и дисциплины, твердости и лояльности, учебным плацем для служения высокому делу, которое его последователи ставили выше общества, которое нужно было победить и изменить.

В принципе, во всем этом не было ничего плохого. Общество, равновесие которого держится только на эгоизме и привычках, терпимость которого – всего лишь равнодушие и летаргия и в котором каждое решение принимается с осторожностью, может лишь извлечь выгоду из настоящего энтузиазма, из утверждения тех принципов, на которых оно якобы зиждется. Непримиримость фанатиков, их активность и даже их насильственные действия могут подстегнуть сонную общественную мораль, стать вызовом, который многие примут, отказавшись от инерции компромиссов, мягкости и показухи не от силы, а от сомнений. Более того: создается впечатление, что в период между двумя войнами значительная часть европейских левых отвечала на вызов фашизма, пользуясь его же терминами, и этот процесс был естественным, так как причины недовольства с обеих сторон были одни и те же и в обоих случаях моральный бунт был направлен против существующего общества, против лицемерия и мягкости государства, против декадентского экономического либерализма и против наглой власти капитала. Причины недовольства и радикальные выводы были сходными, различались лишь направления, по которым люди шли согласно своим выводам, но даже они основывались, главным образом, на сочетании лести и популизма и на представлении об элитарной секте. И здесь мы можем повторить тезис упомянутого эссе: Там, где нет левых, протест, политизация аполитичных, разочарованных или неосведомленных, павших духом или равнодушных, т. е. национализация всего, что может быть использовано для революции, становится делом одних лишь движений типа движения Кодряну.

В обоих лагерях были холодные техники или эксплуататоры власти и их погоня за эффектами ради популярности была столь же поверхностна, как и их идеализм. Гораздо важней, что, как эта погоня за эффектами, так и представление об элите с достижением власти изменялись, потому что само движение из союза критиков и бунтарей превращалось в коалицию защитников и эксплуататоров завоеванного. Такого рода изменения были неизбежны, и ими можно объяснить поведение идеалистов, пришедших к власти, но мы не можем сделать из этого вывод, что угнетенные мечтают лишь о том, как бы им самим стать угнетателями.

В своей борьбе против общества эти фанатики требовали кардинальных изменений, применяли силу и героизм, которые делали возможными и оправдывали эти изменения, и сами гордились тем, что они – элита избранных, отважных заговорщиков. После победы над обществом бывшие мятежники становились властителями. Единственными изменениями, которых они теперь хотели, были те, что исходили от них самих; но насилие, которое они теперь применяли, было уже не простительным или героическим, а тираническим и низким; элита, которую они составляли, должна была теперь охватывать все общество в целом, так что все добродетели, которыми они некогда обладали, переходили к массе, и то, что было сознательной жертвой немногих, становилось принудительным конформизмом многих.

Чем больше победа, тем меньше сопротивление разложению тех абсолютных принципов, которые некогда обеспечивали динамику и вдохновляли на действия. Непримиримость превращалась в нетерпимость, приводила к репрессиям, а героическое содержание движения застывало в ритуалах. Но само движение оставалось в движении, частично благодаря постановке ложных целей вместо настоящих, либо оно теряло свою энергию и сжималось до уровня организации по защите интересов новой правящей клики.

Успех был главным врагом фашизма. Из трех европейских движений, которые пришли к власти своими силами, итальянские фашисты вновь обрели часть своего первоначального радикализма только после поражения; румыны, у которых почти не было времени показать, на что они способны, сначала подверглись истреблению, а потом попали в затруднительное положение из-за неспособных и жадных оппортунистов. А немцы, которые, с их точки зрения, достигли наибольшего успеха, начали с того, что истребили своих радикалов, а кончили тем, что выдвинули поколение технократов власти и политических техников, которые не интересовались принципами или доктринами и были совершенно равнодушны к мотивам своих предшественников – их занимала только собственная карьера.

Причина этого заключалась не в том, что единственной целью фашизма была власть, как часто утверждают, а в том факте, что истинная цель фашистов, а именно национальное возрождение и обновление в той или иной форме, находилась в противоречии не с теми средствами, которые они применяли для завоевания власти, а с теми, которые они применяли, придя к власти. Беспощадность, страстность и ожесточенная решимость, которые характеризуют борьбу за власть, – плохие советчики после того, как власть завоевана. Личности, наиболее пригодные для борьбы, не всегда наиболее пригодны и для того, чтобы быть повелителями. Движение, которое опиралось на ничем не связанную открытость, теперь попало под строгий контроль. И противоречия ситуации позаботились о том, чтобы движение потерпело неудачу – либо поражение от противников, либо крах своих идеалов.