Текст книги "Волк в капкане (СИ)"

Автор книги: Sandrine Lehmann

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 36 страниц)

– Ты не имеешь права! Я родила тебе детей! Я смогу бороться за них!

– Не сможешь. Я лишу тебя родительских прав на обоих детей. Я приведу свидетелей, которые поклянутся в суде, что ты пьешь или употребляешь наркотики, или даже еще лучше – спишь со всеми подряд. Это же не так уж далеко от истины, верно? Пресса будет изумительная, но я это как-нибудь переживу. Зато после всего ты останешься без детей и без единого сантима, моя дорогая.

– Почему? – прошептала она, размазывая по щекам слезы. – Зачем тебе это нужно? Почему ты так меня ненавидишь?

– Ты хоть замечаешь, что все твои вопросы содержат это «я»? Я родила, что ты делаешь со мной, меня ненавидишь. Я, меня, мне. Тебе плевать на «твоего Себастьена», такая эгоистка, как ты, вообще не способна думать ни о ком, кроме себя, любимой! Ну так каково будет твое решение, милая? Мне ведь не нужен хрустальный шар, чтобы угадать, верно?

На пластиковой панели под телефоном карандашом было написано «В.45», она потерла надпись пальцем. Она дрожала всем телом. Она не могла сказать ни слова. Опять плач младенца из-за двери. На этот раз она узнала голос. Ее сын звал маму. Он не знал, что он зачат и рожден от ненависти и в ненависть. Он не знал, что взрослое, непонятное ему зло лишает его того, что по праву рождения должно быть у любого ребенка. Толстая медсестра выбралась из-за своего стола у двери и пошла куда-то, пока не скрылась из виду. Анн-Франсин осталась одна в коридоре.

– Говори, Франсин, – поторопил Вернер. – Ты отказываешься от своих требований на моих условиях?

На секунду перед ее взглядом возникла картина – она и красивый белокурый мальчик. Какая разница – Себастьен, Отто… Но… она понимала, что не сможет спорить с Вернером.

– Отказываюсь, – выдавила она. – Но у меня есть встречное условие. Хотя бы раз в неделю в течение часа проводить время с сыном. И… неограниченная банковская линия.

– Ты не в том положении, чтобы диктовать условия. Хотя… почему бы тебе не выбрать что-то одно, дорогая? Час в неделю или банковская линия? – в голосе Вернера появились глумливо-веселые нотки, за которые ей захотелось убить его. Он получал удовольствие, мучая ее! – Или мне опять попытаться угадать?

– Ты бессердечная сволочь, – прошептала она, сжимая трубку. – Какая же ты все-таки…

– Ну, Франсин? Сын или деньги? Или… ничего?

– Хорошо, хорошо! – закричала она. – Деньги. Безлимитная линия! Пообещай!

– Обещаю, – его ледяной смешок разрывал ей душу. – Прислать тебе в больницу новый каталог Шоме^[4]?

Она повесила трубку и прижалась лбом к стене, как раз к этой каракуле «В.45». Только что она отказалась от своего сына. Продала его за деньги… за очень большие деньги. Все было кончено.

Плач ребенка не стихал, он продолжал звать ее. Франсин только сейчас заметила, что дверь в палату приоткрыта. Она тихо, на ватных ногах, стараясь не стучать каблуками комнатных туфель от Марио Лери, сделала несколько шагов в сторону, откуда слышался плач. Почему никто не идет? Где все? Женщина протянула руку и толкнула дверь. Большая очень светлая комната, тихо гудит какой-то прибор, несколько прозрачных ящиков на тележках. Четыре из них заняты – в них новорожденные дети. Ей как-то и в голову не приходило, что, кроме ее сына, тут может быть кто-то еще, хотя она и слышала несколько минут назад, как плачет какой-то чужой ребенок.

Себастьен лежал во втором ящике от окна. Она его увидела сразу же, точно так же, как раньше безошибочно узнала его голос. Поняв, что он не один, он тут же перестал плакать. Он был слишком мал, чтобы улыбнуться или вообще как-то показать, что он ее узнал, но она была готова поклясться, что он успокоился потому, что увидел ее – именно ее, никого другого. Не Себастьен, вспомнила она. Отто. Только Вернеру могло прийти в голову назвать ребенка таким ужасным, грубым именем. Кроме нее и детей, в палате не было никого. Не веря, что она делает это, Анн-Франсин, урожденная Корильон де Сен-Брийен, в замужестве Ромингер, взяла со стола стопку пеленок и прижала их к лицу младенца. Сына человека, которого она ненавидела всеми фибрами своей души. Которому она мечтала отплатить за причиненное им зло и боль.

Время остановилось. Сколько секунд прошло? Сколько должно пройти, прежде чем он умрет? Она застыла, мышцы ее рук будто окаменели. Резкий крик ударил по ее нервам, чьи-то руки вцепились в нее, отшвырнули от ребенка. Пеленки свалились с его лица.

– Что вы делаете?! Что вы делаете?!

Та давешняя акушерка, Крюгер. Она была в шоке. Оттащив обезумевшую женщину от ребенка, она с силой ударила Анн Франсин по лицу.

– Вы что?! Вы с ума сошли! Как вы могли?!

Анн Франсин молча, задыхаясь, посмотрела на стеклянный ящик, в котором лежал ее сын – целый и невредимый. Он даже не плакал. Он просто смотрел на источник шума.

– Уходите отсюда сейчас же! Я немедленно пойду скажу… вас арестуют… я не знаю, это немыслимо! Что вы за женщина?!

– Стойте, – хрипло сказала Анн Франсин и подняла левую руку. Она четко знала, что нужная рука – именно левая. На безымянном пальце левой руки она носила обручальное кольцо, платина с восемью бриллиантами каждый по 0.2 карата и центральный бриллиант в 1 карат. Довольно дорогая безделушка. Она стащила кольцо с пальца. – Вот, возьмите. Молчите обо всем. Я больше к нему не подойду. Я обещаю.

Акушерка хватала воздух ртом, будто это ее пытались задушить.

– Вы предлагаете мне?..

– Да. Возьмите кольцо и не выдавайте меня. Я никогда больше не подойду к этому ребенку.

Девушка медленно, нерешительно протянула руку. Кольцо лежало на ладони Анн-Франсин. Прикосновение ледяных чуть дрожащих пальцев докторши было ей очень неприятно. Каролин Крюгер взяла кольцо. Анн-Франсин перевела дух. Она только что чуть не пустила в распыл всю свою богатую, удачную, сложившуюся, благополучную жизнь. Но теперь волноваться не о чем.

– Уходите, – прошептала акушерка, отворачиваясь от нее. – Я никому ничего не скажу. Только не приходите сюда больше.

Мать, которая попыталась убить собственного сына, вышла из комнаты и заторопилась к себе. «Хорошо, что эта девица не увидела правую руку, – лихорадочно думала она. – Тогда ее молчание обошлось бы мне дороже, намного дороже». На среднем пальце правой руки Анн-Франсин красовалось кольцо – часть парюры^[5], которую Вернер подарил ей на двадцатипятилетие, когда она носила дочь, когда между ними не было ненависти, а жизнь еще что-то обещала. Это была восхитительная, баснословно дорогая вещь, купленная Вернером, тогда еще любящим мужем, для красавицы жены на аукционе Кристи. Анн-Франсин вдруг безумно захотела попасть домой… Ее душа рвалась к этому чуду, этому сокровищу. Она представила, как достает из сейфа футляр – его белый бархат чуть пожелтел от времени, тисненная золотом корона потускнела… Нажатие пружинки заставляет открыться крышку, и дивный набор предстает взору, способный ослепить своей красотой. Перед мысленным взором Анн Франсин, ее тонкие чувственные пальцы сладострастно ласкали украшения, ощущая скользящий холод драгоценных камней и прихотливый рельеф оправ… Парюра из бриллиантов и сапфиров, изготовленная все тем же мастером Нито для императрицы Марии-Луизы в 1810 году, состояла из диадемы, ожерелья, двух колец, серег, броши и двух заколок. Одно из колец – малое – Анн-Франсин носила не снимая, и сейчас с удовольствием снова ощутила его драгоценную тяжесть на пальце, мельком взглянула – ее приветствовал великолепный блеск сапфиров и бриллиантов. Восторг от мыслей о парюре был в тысячу, миллион раз сильнее того мимолетного чувства, которое она ощутила, представив себе, как берет на руки сына и целует его. Как хорошо, что она сохранила это кольцо! Остальные ее украшения, даже менее дорогие и не исторические, обычно находились в сейфе. Повезло, что доктор Крюгер или не заметила его, или ничего не смыслит в украшениях…

Вернер обнаружит пропажу обручального кольца? Что он сделает? Может быть, стоит обвинить докторшу в краже? Но Анн-Франсин отказалась от этой мысли сразу же – ни в коем случае нельзя рисковать! Доктор Крюгер расскажет, что она пыталась убить сына, и, пусть у нее не будет доказательств, кто-нибудь может ей поверить. А если Вернер поверит? Нет, нет. Она просто скажет, что она отдала кольцо в чистку… или… ах да, у нее просто отекли пальцы. Потом она закажет у Картье такое же кольцо, и все будет в порядке.

На этом все и кончилось. Больше Анн-Франсин почти не видела своего сына. Он рос здоровым, жизнерадостным и очень красивым ребенком, и все домочадцы в нем души не чаяли. И граф де Сен-Брийен, и Лоренц Ромингер обожали внука. Отто превратил роскошный особняк своего отца в огромную игровую площадку. К сожалению, Вернер не стал стараться проводить больше времени с детьми. Няни, которых он нанимал для дочери и сына, становились все более молодыми и привлекательными. На мать Отто никак не реагировал, он ее попросту не замечал, она была для него никем, он понятия не имел о смертельной тайне, которую они делили. Никто ему не сказал, что вот это твоя мама, да он и не знал, что такое «мама». Она никогда не играла и не разговаривала с ним, не брала его на руки, вообще не приближалась ближе, чем на несколько метров. Дети росли, окруженные роскошью и платной заботой, но лишенные родителей и их любви. Вернер так редко бывал дома! Он делал для детей все, что велело ему чувство долга. Но он ничего не знал о них, он их не понимал, ему было скучно с ними. Его любовь была очень абстрактной и условной. Отто он принял по-настоящему, только получив из лаборатории клиники, где сын родился, результаты тестов крови и геномной дактилоскопии, которые подтвердили, что вероятность отцовства Вернера составляет 99.99 %. Если бы оказалось, что ребенок рожден от Лафорнье или кого-либо другого, банкир нашел бы способ избавиться от него.

Когда сыну исполнилось четыре года, Вернер отправил его в престижную школу. Дома Отто появлялся все реже, даже во время каникул. В одиннадцать он подслушал разговор между слугами, в котором они сплетничали о хозяевах, и узнал обстоятельства своего рождения. В шестнадцать, едва окончив школу, он ушел из дома навсегда.

[1] Один из самых роскошных ресторанов Женевы

[2] Фешенебельный пригород Женевы на берегу озера

[3] Район красных фонарей в Женеве

[4] Chaumet – французская марка часов и ювелирных украшений luxury-класса. Основана в начале XIX века Мари-Этьеном Нито, который стал придворным ювелиром Наполеона Бонапарта и делал украшения для Жозефины и для императрицы Марии-Луизы.

[5] (фр. parure – убор, украшение) – набор ювелирных украшений, выполненных в едином стиле. Полная парюра включает в себя, как минимум, ожерелье, диадему, серьги и кольцо.

Глава 34

Париж, 1985

Бесснежная мрачная погода вовсе не портила Париж перед рождеством 1985 года. Традиционная изумительная иллюминация на Елисейских Полях заставляла забывать о холодном дожде и пронизывающем ветре, в Галери Лафайетт была рождественская распродажа, на улицах пахло марципаном, шоколадом и глинтвейном.

Черная БМВ-318 со швейцарскими номерами въехала в город накануне сочельника. Какое-то время водитель плутал по южным предместьям, потом остановился и спросил дорогу в центр города.

Наконец-то он съехал с Периферик. Теперь уже недалеко. Отто Ромингер терпеть не мог водить машину в Париже. Он привык к швейцарскому аккуратному и законопослушному вождению, и его бесила эта дикая манера – резкие разгоны и торможения, сумасшедшие прыжки из ряда в ряд, подрезания, гудки по поводу и без повода и демонстрация среднего пальца соседям по потоку. Тем не менее, когда он добрался до дома сестры, он уже ехал как заправский парижанин – к чему переть против течения, только время и нервы тратить. Тем более что водительского мастерства у него хватало для любого стиля вождения, даже самого хамского и агрессивного.

Бульвар Сент-Доминик оказался совсем рядом с Пляс Этуаль. Отто кое-как нашел крошечное пространство для парковки, миллиметруясь, втиснул туда машину и осмотрел старый, солидный, недавно отремонтированный восьмиэтажный дом. Он знал от отца, что Джулиане принадлежит пентхаус, то есть квартира на верхнем этаже. Зная сестру, чему тут удивляться – она, разумеется, выбрала дорогой район, дорогой дом и самые дорогие апартаменты. Тем более что платил за все папа, и он не ограничивал ее в средствах. Отто вошел в подъезд, спросил у консьержки, как попасть к м-ль Ромингер, и на отдельном лифте поднялся наверх.

Он вовсе не был в восторге от этого идиотского поручения. Отцу, видите ли, хотелось передать девочке подарок к Рождеству, а заодно проинспектировать, как она жива-здорова, и какая часть мужского населения славного города Парижа уже перебывала в ее постели. Конечно, о таком Вернер не упоминал, но это подразумевалось. Отто действительно не хотел вникать в сестрины дела, точнее в ее неврозы, заморочки и проблемы. Он хорошо относился к ней, честное слово… но – на расстоянии.

К сожалению, отец случайно узнал, что Отто собирается провести рождество с Рэчел в Париже, и было бы совсем некрасиво отказать ему в невинной просьбе – заехать к сестре и передать ей пустячок – серьги от Бушерон. Ну и ладно, он просто отдаст ей коробочку, поцелует в щечку и отвалит. Ему, слава Богу, есть чем еще заняться в этом городе.

Дверь открыла роскошная, совершенно голая брюнетка. Отто на секунду растерялся, и она улыбнулась, заметив, что он рассматривает ее тело.

– Мне повернуться? Чтобы ты мог рассмотреть все остальное?

Он взмолился:

– Только не говори мне, что я не туда попал.

– Отчего же. Ты ведь – маленький братишка нашей Джулианы? Проходи, раздевайся.

– Прямо-таки раздеваться? – уточнил Отто с усмешкой.

– Ну, в меру твоей личной испорченности, конечно. А Жюли не говорила мне, что ее брат – такой красавчик. И что – тебе нравится то, что ты видишь?

– Очень даже, – Отто одобрительно оглядел ее стройное тело. Действительно, очень хороша. Он завелся с полоборота.

– У меня невыгодная позиция, – пожаловалась девушка. – Ты видишь все, а я – ничего.

– Да ну?

– Почему бы и тебе не показать товар лицом? Или каким-нибудь другим местом?

– А ты кто вообще? – Отто с трудом заставил свой взгляд вернуться на лицо брюнетки.

– Кристелль Обэн, очень приятно. Я подруга Жюли.

– Так-так-так, – знакомый хрипловатый голос прозвучал слева, оба повернули голову. Джулиана стояла на пороге комнаты, на ее губах играла легкая улыбка. – Кто к нам пришел.

Джулиана была одета чуть обильнее, чем Кристелль. Очень стройная и очень красивая блондинка почему-то считала свою природную красоту недостаточной, и ее иногда слегка заносило. Сейчас она тоже была совсем голая, если не считать кое-каких безделушек. Два золотых колечка с бриллиантами, продетых в соски. Нда, сестра развлекается на всю катушку. Наверное, серьги ей покажутся слишком заурядным подарком. Отто оглядел ее и усмехнулся:

– Ах какая ты стала большая, детка.

Сестра так и выросла с разными глазами – ее левый глаз был изумрудно-зеленый, как у отца, правый остался серым. Ее смотрели ведущие офтальмологи мира, но никто ничего не смог сделать – оба глаза были совершенно здоровы, видели превосходно, но так и оставались разными. Проблему решили контактные линзы, которые Джулиана носила с тринадцати лет – теперь оба глаза у нее были зеленые, как у Вернера.

Кристелль сказала:

– Пожалуй, я пойду и сварю кофе. Жюли, будь вежлива, ладно?

– Если она будет вежлива, я точно решу, что не туда попал, – хмыкнул Отто.

Кристелль говорила так, что было ясно, что она – настоящая парижанка. И у Джулианы было почти такое же произношение, за полгода в Париже она почти избавилась от швейцарского акцента. Отто свободно говорил по-французски, потому что вырос в западной части Швейцарии, но это было несколько другое, чем тот язык, на котором говорили обе девушки, и, когда Кристелль вышла, он с облегчением перешел на швитцер.

– И что все это должно означать?

– Лучше ты расскажи мне, что это означает, – Джулиана прошла в роскошно обставленную гостиную и изящно уселась на диван, обитый белой норкой. Из окна открывался великолепный вид на набережную Сены и Триумфальную арку. – Тебя прислал папочка? Пошпионить?

Отто с сомнением оглядел кресло, так же обитое мехом.

– Мне можно на это сесть? Я все же с улицы.

– Ай, не забивай голову. Садись. Если запачкаешь – я пришлю тебе счет за чистку. Не тяни время, братец, и расскажи, что привело тебя в Париж?

– Всякие дела.

– Все твои дела находятся немного южнее. А в Париж ты приехал, потому что трахаешься с Рэчел Мирбах-Коэн. Разве не так?

– Приятно иметь дело с таким информированным человеком, – Отто уютно расположился в дивном кресле. – Тут курить можно? Или ты и за это пришлешь счет?

– Кури на здоровье. Значит, ты приехал к своей красотке, и папочка попросил тебя осуществить заодно небольшой шпионаж?

– Можно и так сказать, но я бы выбрал другое слово. А ты все такая же злющая?

– И не сомневайся. А какое бы слово ты выбрал?

Джулиана презрительно оглядела пачку Мальборо, которую ей предложил Отто, и взяла со стеклянного столика пачку Картье. Оба закурили.

– Шпионаж тут неуместен, – сказал Отто. – Ты знаешь, что я здесь, знаешь, что он меня спросит, как ты живешь. Это не шпионаж, а… дипломатический визит.

– А, ну да, как я могла забыть, ты же у нас дипломат.

Вошла Кристелль, в ее руках был поднос с тремя изящными кофейными чашечками, молочником и вазочкой с конфетами.

– Садись, дорогая, – Джулиана подвинулась на диване, давая ей место. Учитывая вид девушек, Отто, конечно, задавался вопросом, они что – того? Или это просто у них так заведено? От Джулианы можно было ожидать чего угодно. Например, ее неразборчивость в отношении мужчин и была причиной того, что она живет здесь. Конечно, официальной легендой было то, что у милой Жюли прорезались способности, она захотела стать художницей и поступила в Сорбонну, но Отто умел читать между строк. Ее отъезд и покупка квартиры произошли аккурат после того, как выяснилась ее одиозная связь с деловым партнером отца, высокопоставленным менеджером из Хоффман Ла Рош – Франсисом Фармэ. Тогда было много шума, супруга Франсиса застукала их и начала очень скандальное дело о разводе с целью оттяпать побольше активов у неверного мужа. В итоге всю эту историю протащили через газеты, вываляв в грязи и семью Фармэ, и Ромингеров, и оба предприятия, в результате чего правление концерна наложило вето на сделку с банком. А незадолго до того Джулиана умудрилась (а точнее, постаралась!) попасться на глаза матери с ее шофером в ее же Мерседесе, за что мать выгнала её из дома. Допустим, Джулиана неразборчива с мужчинами, но он не слышал, чтобы у нее было что-то с женщинами.

Кристелль мягко спросила:

– Может, мне лучше уйти?

– Нет, не уходи, мне с тобой спокойнее, – Джулиана искоса взглянула на брата. Тот явно думал не о разговорах, а о прелестях Кристелль.

– И что же ты намерен сказать папочке? – снова на швитцере поинтересовалась Джулиана. – Что я открыто живу с девушкой? Хожу по дому голой? Что именно?

– Скажу, что ты жива, здорова, не пьешь и мало куришь. И уделяешь внимание закаливанию. – Отто взял чашку – кофе был превосходный. – А ты бы что предпочла?

– Ты никогда не говоришь правду.

– А зачем? В отличие от тебя, я не ставлю своей целью кого-то эпатировать.

– Да уж, – Джулиана подмигнула ему. – Мой братишка – известный лицемер и жополиз. Скажи-ка мне честно, зачем ты так старательно лижешь жопу папочке? Все ведь знают, что ты не берешь у него ни сантима.

– Кто тебе сказал, что я лижу ему жопу?

Джулиана презрительно усмехнулась. Кристелль растерянно переводила взгляд с Отто на Джулиану. Она не понимала ни слова из их разговора.

– Конечно, лижешь. Ты можешь хоть что-то сказать честно? Например, что ты думаешь о том, что она выгнала меня, а он даже не подумал заступиться?

– Ты отлично знаешь, что он пытался заступиться. Но ты очень далеко зашла.

– Ох, ну до чего же ты хороший мальчик! Подумаешь, далеко зашла! Он точно так же меняет баб как перчатки и спит со всеми подряд! Если он и пытался, то плохо пытался!

– Я на его месте вообще тебя придушил бы, чтоб не мучилась, – Отто начал злиться. Его вообще обычно было трудно вывести из себя, но сестре это всегда удавалось неплохо.

– Да ты у нас, конечно, правильный, куда деваться. А скажи – чем ты лучше меня? Ты точно так же спишь со всеми бабами, которых видишь, может только не делаешь из этого такое паблисити.

– Вот тем и лучше. К тому же, я сплю только с теми, с кем мне хочется переспать, а не со всеми подряд, только бы подгадить отцу. Подумать только – старый толстый и лысый Франсис, ну что делать, лубоф!

– Ты совсем ни хера не понимаешь?

– Ну что ты, все я понимаю. Надо же сделать гадость папочке. Кстати, не пойму, за что тебе понадобилось ему гадить? Он тебе ничего плохого не сделал. Наоборот, он к тебе, по-моему, слишком добр и снисходителен.

– Нет, сделал! – глаза Джулианы наполнились слезами, и Кристелль быстрым движением положила руку на ее плечо. – Он дерьмовый отец! Просто хуже быть не может! Ему всю жизнь было на нас плевать, и на меня, и на тебя, но ты же этого не понимаешь, праведник чертов! Он не захотел, чтобы у нас была нормальная мать, как Марго или Изабель, пусть даже неродная, и он не соизволил избавиться от этой суки, от этой холодной змеи! А когда она меня выгнала, он просто умыл руки! Ему неудобно с ней разводиться – потому что где еще он найдет слепую, глухую, и немую дуру, которая разрешает ему блядовать со всем светом, лишь бы бабки давал? Он чувствует себя виноватым, поэтому и откупается от меня своими гребаными миллионами, и уж не сомневайся, я его выпотрошу как следует! – Она заплакала, Кристелль обняла ее, прижала к себе, и бросила на Отто укоризненный взгляд:

– Ну смотри, что ты наделал! Ты довел ее до слез!

Отто промолчал, снова гадая, что у них за отношения. Неужели?.. Кристелль гладила Джулиану по спине, успокаивала, что-то шептала ей на ухо. Наконец, девушка перестала плакать, и хмуро посмотрела на брата:

– Ты и об этом ему не скажешь?

– Я тебе пришлю копию отчета, – проворчал Отто. – Спасибо за кофе, девушки, мне пора.

Он встал и вышел в коридор. Кристелль выскользнула за ним.

– Извини, я хотела тебе сказать… Не мучай ее. Она такая ранимая.

Он уже без особой симпатии оглядел ее и задал прямой вопрос:

– Что между вами двумя происходит?

Кристелль прямо посмотрела ему в глаза.

– Мы любим друг друга.

– Ну какие молодцы! – Отто посмотрел на нее уже с откровенным презрением. Кристелль тихо сказала:

– Не надо считать это чем-то грязным.

– А чем считать? Чистым? Это извращение, на случай, если ты не в курсе.

Она не обиделась, сказала спокойно:

– Все, что происходит между нами, устраивает нас обеих. И никого больше не касается. Кто ты такой, чтобы нас осуждать?

– Ты права, – сухо сказал Отто. – Я не имею права вас осуждать. Пока, счастливого рождества. – И тут он вспомнил, что отцовский подарок остался у него в кармане. Он полез за ним, чтобы передать Кристелль для сестры, но девушка покачала головой:

– Передай сам. И я очень прошу тебя – помиритесь. Это же так ужасно, встречать сочельник в ссоре.

Отто даже в таких обстоятельствах не мог устоять перед просьбой обнаженной красавицы. Как всякий мужчина, особенно в 19 лет, он часто шел на поводу у своего естества, проще говоря, думал не головой, а немного другим местом. Кристелль затащила его за руку в гостиную, где Джулиана уже не плакала, а лежала на диване и рассматривала свой роскошный маникюр.

– Вот видишь, как хорошо, – прощебетала Кристелль. – Отто не сердится, он останется и поужинает с нами, а вечером мы сводим его в Лидо, ладно? Теперь оба помиритесь, и все будет замечательно!

Отто и Джулиана нехотя посмотрели друг на друга, Джулиана поднялась с дивана и протянула ему руки. Они обнялись, и он против воли почувствовал ее обнаженное тело, такое же волнующее, как и у ее подруги. Но он не мог об этом думать. Только этого не хватало.

– Ты ведь останешься у нас, правда? – Кристелль положила руки к нему на плечи и, глядя ему в глаза, облизнула свои губы. Ему был прекрасно понятен смысл всего этого. – Пожалуйста, я хочу, чтобы ты остался.

– Хорошо, – хрипло ответил он. – Где у вас тут душ?

Ванная, размером примерно с половину теннисного корта, не запиралась. Отто залез в душевую кабину и начал мыться. Он слышал, что кто-то заходил, и, когда вышел из душа, увидел, что его одежда исчезла. Он обнаружил белое пушистое полотенце и обернул его вокруг бедер.

– Ну вот, – когда он вышел из ванной, Кристелль оглядела его, и ее глаза вспыхнули. – Боже, да он просто прекрасен! Он идеален, чтобы вернуть бедную заблудшую девушку на путь истинный, в лоно традиционного секса. Что же ты, спортсмен? Профи?

– Он горнолыжник, – сухо сказала Джулиана, хмуро глядя на них. Великолепный Отто и ее нежная Кристелль были слишком прекрасной парой, чтобы она могла это вынести.

– Как прекрасно! Надо выпить шампанского! – Кристелль исчезла за дверью. Отто снова сел в норковое кресло. Джулиана растянулась на диване – тонкая, экзотичная и грациозная, как сиамская кошка – и начала поигрывать колечками в сосках.

– Прекрати немедленно! – рявкнул он. – Как ты себя ведешь? Всякий стыд потеряла!

– Ой, прости, мой скромный братик!

Он вызывающе оглядел ее. Она без конца нарывалась.

– Не знаю, зачем ты все это делаешь. По-моему, у меня все получится с твоей подружкой.

– Что же ты – боишься меня?

– Чего мне бояться?

– К примеру, что я скажу папочке, что мы переспали втроем. Как ты думаешь, ему это понравится?

– Ты можешь ему это сказать и вне зависимости от того, переспим мы или нет. Так что не надо брать меня на понт.

– А мне, наверное, не стоит бояться, что ты утащишь у меня подружку? У тебя же есть мадмуазель Большая суперзвезда, правда?

Отто холодно улыбнулся.

– Не грусти. Пока я развлекаюсь с Кристелль, ты можешь порисовать. Ведь ты приехала сюда учиться рисовать, верно?

– Какая же ты все-таки скотина, – прошипела Джулиана.

– Ты просто не привыкла играть со мной на равных.

– А ты, значит, любишь играть?

– Не в эту игру. Пойду посмотрю, чем там занята твоя красивая подружка.

Кристелль была на кухне. Как и все помещения в этой квартире, кухня была огромная, роскошно обставленная, блистающая чистотой и ультрасовременная. Кристелль стояла у окна с бокалом шампанского и смотрела на город – с этой стороны открывался вид на Люксембургский сад – хоть тот и был довольно далеко, все же его было видно в дождливой дымке. Отто подошел сзади и обнял ее, накрыл ладонями ее груди. Девушка грустно спросила:

– Опять ссоритесь?

– Нет. – Отто зажал ее соски между большими и указательными пальцами. – А ты часто занимаешься этим с мужчинами?

– Жюли делает это намного чаще, – Кристелль запрокинула голову назад, открывая ему свою гибкую шею и розовую мочку маленького ушка. – У меня уже несколько месяцев не было мужчины, с тех пор как я встретила ее.

– Как жаль, – Отто прижал губами жилку на ее шее. – Почему?

– Мужчины грубые и безжалостные. Но тебя я захотела сразу, как увидела.

– Я тоже грубый.

– И безжалостный. Но ты очень красивый. – Она повернулась к нему лицом и развязала его полотенце. – Жюли на нас очень рассердится?

– А вот это меня меньше всего волнует. – Отто запустил руку между ее бедер.

– Отто, так нельзя! Я люблю Жюли, и…ах! – Кристелль изогнулась в его руках.

Отто осмотрелся, пытаясь найти место, где можно ее уложить. Из кухни была видна столовая – излишне говорить, что совершенно потрясающая. Камин, мягкий ковер с длинным ворсом перед ним. Как по заказу. Он поднял девушку на руки, через несколько секунд его ноги утонули в пушистом мягком ковре…