Текст книги "Волк в капкане (СИ)"
Автор книги: Sandrine Lehmann
сообщить о нарушении
Текущая страница: 30 (всего у книги 36 страниц)
Властным жестом Лоренц остановил сына:
– Я доволен тем, как идут дела в твоем отделе, и не собираюсь вмешиваться в твою работу. Я полагал, что ты достаточно взрослый для того, чтобы можно было вообще не вмешиваться в твою жизнь. Похоже, я ошибался.
– Папа…
– Говорить буду я. Я молчал, когда ты женился на женщине, которая тебе совершенно не подходит. Я ни слова не сказал, когда ты закрыл долг Сен-Брийена из семейных средств. Я ничего не замечал, когда ты бросил на произвол судьбы собственную дочь и протащил наше имя по всем газетам, начав эту идиотскую связь с манекенщицей. Но больше я не намерен делать вид, что все превосходно. Читай!
Вернер уставился на газету, которую отец швырнул на стол перед ним. Он не решался взять ее в руки, будто она была пропитана ядом кураре. Лоренц повысил голос:
– Давай же, смотри, к чему привело твое легкомыслие! Ты забыл, что для банкира главный капитал – это его репутация? Она должна быть снежно-белой, без пятнышка, а ты вместе со своей девкой извалял свою репутацию в грязи, и теперь это же делает твоя жена! И я сегодня же желаю знать, какие меры ты принял к тому, чтобы она прекратила позорить через тебя мое имя и разваливать мой бизнес!
Молодой человек неохотно взял газету, стараясь унять дрожь в руках. Это не удалось – страница с треском порвалась до середины. Он увидел колонку, очеркнутую красным карандашом.
«Прелестная жена неверного банкира Вернера Ромингера, восхитительная в платье полупрозрачного пионового шелка от Сен-Лорана и в бриллиантах от Шоме, провела томный вечер в Les Armures[1] с очаровательным Ромео – господином Лафорнье, который в последнее время зачастил в Женеву и в Берн, где проводит большую часть времени его любовница. Жан-Сесиль на протяжении всего вечера не переставал любоваться своей дамой и в равной степени – платиновыми запонками с розовыми сапфирами, которые она оплатила платиновой же картой своего супруга, красавца-рогоносца Вернера Ромингера. Пара не обращает внимание ни на окружающих, ни на пересуды, наслаждаясь своей близостью. Известно, что блудная жена сняла шале в Версуа[2], чтобы проводить там время со своим возлюбленным. Кто сказал, что любви после брака не бывает? К слову сказать, теперь ясно, почему банк Ромингера отказал в займе концерну Жермен и Ко – может быть, подобные дорогостоящие привычки жены сына владельца и ее любовников повлияли на состояние активов? Акционеры бьют тревогу. Не потребовать ли им проведения срочной аудиторской проверки?»
– Сука, – пробормотал Вернер себе под нос.
– Да? Ты так считаешь? – взорвался Лоренц. – Потому что она платит за цацки своего жиголо твоими деньгами? Так она и за обед платила ими же, и за это шале в Версуа! С чего бы тебе волноваться из-за таких пустяков?
– Послушай…
– Замолчи, я сказал! Я не желаю слушать твои оправдания! Это сказывается на бизнесе, на репутации нашего банка! И я повторяю только одно – я хочу, чтобы ты сегодня вечером сказал мне, что это прекратится немедленно! Или получай развод, или держи свою жену в рамках приличия!
Лоренц стремительно вышел из кабинета сына, тихо прикрыв за собой дверь. Как обычно, ледяное спокойствие отца пугало Вернера куда больше взрывов его ярости, которые случались нечасто. Молодой человек схватил телефонную трубку и набрал номер своего дома в Берне, в котором он не появлялся уже неделю.
– Эмиль, где Анн-Франсин? – спросил он своего управляющего.
– Мадам уехала позавчера, мсье, и с тех пор не появлялась и не звонила. Она не говорила, где ее можно найти.
– Спасибо, Эмиль. – Вернер поколебался, думая, не расспросить ли Мари-Шарлотт, горничную жены. Но, скорее всего, она была в Женеве вместе с хозяйкой, и к тому же ему не хотелось давать почву пересудам среди слуг (можно подумать, они ничего не знали). – Это все.
Он набрал телефон Дава Шнеерзона.
– Зайди ко мне. Прямо сейчас.
У Дава были свои источники, а также отличные связи с журналистами через жену, которая работала светским хроникером до замужества. Через полчаса у Вернера в руках был адрес шале в Версуа.
– Шарлотт, вы можете идти. Вы мне сегодня не понадобитесь, – сказала Анн Франсин, сидя перед зеркалом в прозрачном серебристо-белом платье. Ясный июньский день клонился к закату, из окна спальни на втором этаже шале был виден синий шелк Женевского озера, тут и там украшенный жемчужинами парусов.
– Хорошо, мадам. – Горничная вышла из спальни, раздумывая, стоит ли пойти в кино или поехать в дом мужа Анн Франсин в Берне. Завтра утром она может вернуться сюда… С другой стороны, ноги опять разболелись, так что, может быть, она просто пойдет в свою комнатку на цокольном этаже и немного отдохнет. Рассеянно посмотрев ей вслед, молодая женщина подняла с туалетного столика браслет с изумрудами и с сомнением приложила его к своему запястью. Хорошо ли изумруды сочетаются с ее серебристым платьем? Впрочем, она полагала, что Жан-Сесиль недолго будет позволять ей оставаться одетой. Она чуть улыбнулась своему отражению. В свои двадцать пять она была очень красива, и все эти газеты ничуть не преувеличивали, характеризуя ее, как последнюю сказочную принцессу в мире воинствующего плебейства. Ее белокурые волосы имели прелестный оттенок бледного старинного золота, который так хорошо сочетался с ее орехово-карими глазами.
Ее мысли вернулись к Жану-Сесилю. Милый мальчик, он одновременно развлекал ее и служил превосходным орудием мести. Может, это не совсем честно, вот так его использовать, чтобы показать мужу, что она – не содержанка, которую он может отодвинуть в сторону, когда она надоест, и открыто позорить связью с моделькой. Мисс Швейцария, видали мы таких… Этой твари место в Paqui[3]!
Впрочем, Жан-Сесиль действительно забавный. В нем нет коварства и злопамятности Вернера, но нет и его блеска, остроумия, обаяния. Она любила Вернера… раньше, пока все это не произошло. Пока он не унизил ее, публично спутавшись с этой Ритой. Пока между ними не оказалось столько ненависти и столько измен. Ей хотелось верить, что она показала ему, что думает о его поведении.
Когда распахнулась дверь спальни, она подумала, что это он, Жан-Сесиль. Поэтому она испуганно вскрикнула, когда увидела в зеркале Вернера. Его зеленые глаза горели гневом. Она уронила браслет на колени и уставилась на мужа.
– Ты прекрасна, дорогая, – вкрадчиво сказал банкир, его голос был такой мягкий и приятный… и сочился ядом. – Я забыл, какой красивой ты можешь быть… для меня. Ты же надела эту красивую вещицу для меня, не так ли?
Она ждала чего угодно, но не этого.
– Ты… пьян, – прошептала она, прижимая руки к груди, которую почти не прикрывал прозрачный серебряный шелк. Про себя она взмолилась, пусть это окажется верным объяснением. Он пьян, только и всего… Он сейчас уйдет… Но как он попал сюда? Откуда он узнал? Что ему нужно?
Вернер саркастически рассмеялся:
– Пьян? Конечно, пьян, моя дорогая. Ты по-прежнему пьянишь меня, знаешь? Ты похожа на эксклюзивное шампанское, миллион франков бутылка. Только я пью его не один, правда?
– Вернер…
– Нет уж, помолчи, мое сокровище. Я намерен тебе сказать то, что считаю нужным, и ты выслушаешь меня! Я молчал, когда ты бросила на произвол судьбы нашу дочь. Я молчал, когда ты начала крутить шашни с этим своими альфонсиком. Я молчал, когда ты превысила лимит своих расходов на сто тысяч франков в мае. Я не сказал тебе ни слова, когда ты оплачивала этот милый домик и побрякушки для своего актеришки моими деньгами. Но меня протащили рогоносцем во всех таблоидах страны – и этого я терпеть не намерен!
– Вернер, ты пьян! – повторила перепуганная женщина, отшатнувшись от мужа, который одним прыжком оказался рядом с ней. От ее резкого движения изумрудный браслет упал на мраморный пол, громко звякнув. Звук отвлек внимание Вернера, он поднял дорогую вещицу с пола:
– Какая прелесть. Восемнадцатый век, колумбийский изумруд из Тунха… не так ли?
Анн Франсин сжалась в кресле, лихорадочно думая – как убежать отсюда, пока можно? Для этого ей надо было бы пройти мимо мужа. Он взирал на браслет глазами такими же зелеными, как колумбийские изумруды, и чувствовалось, что ярость в нем кипит, как раскаленная лава в жерле колумбийского вулкана.
– Ты любишь дорогие штучки, правда, крошка? – ласково спросил он. – И поэтому приобрела себе дорогую игрушку, смазливого ручного песика, который тебя ублажает, да?
Анн Франсин вскинула голову:
– Ты сам начал жить с этой девкой! Что я должна была делать?
– А, так это моя вина? Какой ужас, моя дорогая! Муж-злодей заводит себе любовницу, в то время, как невинная голубица, оскорбленная жена, отдает все силы своему новорожденному ребенку, а также мирному семейному очагу? Только вот этому ребенку сровнялось лет… двадцать, верно? А семейный очаг оказался здесь, в Женеве, хотя помнится мне, что дом, через порог которого я тебя переносил чуть больше года назад, находится в Берне?
– Прекрати! – беспомощно закричала Анн Франсин. – Ты меня пугаешь! Ты меня оскорбляешь!
– Пугаю? Оскорбляю? Да я даже еще и не начал! Те, кого я оскорбляю, выпрыгивают из окон, а кого пугаю – гадят под себя всю оставшуюся жизнь! – он холодно рассмеялся. – Так что ты выбираешь – напугать тебя или оскорбить?
Она вскочила и попыталась проскользнуть мимо него. Прочь отсюда, хоть на улицу в прозрачном платье! Но не успела – он схватил ее за руку:
– Не так быстро, моя прелесть! Дай-ка я тебя рассмотрю получше! Ты что же, совсем голенькая под этой прозрачной штучкой, детка?
– Отпусти меня! – закричала женщина. – Клянусь тебе, это больше не повторится! Я… я вернусь домой! Я буду заниматься Джулианой! Я…
– Ах, неужели? Ты делаешь меня счастливейшим человеком, соблаговолив дать мне слово, что прекратишь позорить меня и уделишь толику своего внимания нашей дочери! Вот что я тебе скажу, мое сокровище. Я дам тебе развод.
– Я на все согласна, только отпусти меня!
Он рассмеялся:
– Только имей в виду, что ты не получишь ни сантима! Все, что у меня есть, формально принадлежит банку, а все свои деньги я вывел из активов и надежно спрятал, так что, если ты рассчитываешь на половину моего состояния, то ты получишь половину от нуля – от ничего, если это тебе проще понять! А, поскольку опеку над ребенком я оформлю на себя, ты и алиментов не увидишь. Кто тогда будет оплачивать эти твои дорогие тряпки и запонки для твоего пупсика?
– Прекратите это! – испуганный голос от двери оказался полной неожиданностью для обоих супругов. Анн Франсин думала, что хуже быть уже не может. Забыла, что Жан-Сесиль собирался придти к ней и провести у нее время до завтрашнего утра. Он и стоял в двери. Юный и очаровательный, черноволосый, очень красивый и хрупкий. Она уже не в первый раз мельком подумала, а не назло ли Вернеру она выбрала себе любовника, настолько непохожего на мужа. Кукольные черты юноши и его бархатные глаза испуганного олененка были полной противоположностью классической красоте Вернера с его холодными проницательными глазами, зелеными, как Атлантика в Бретани. Вернер был ненамного старше актера – всего на каких-то четыре года, но выше почти на голову и шире в плечах, не говоря уже о железных мускулах и агрессивном нраве. Жан-Сесиль с цветами в руке, будто все и так было еще не настолько ужасно.
– Боже! – рассмеялся Вернер, обернувшись к Лафорнье. – Альфонсик собственной персоной, какая честь для меня! Убирайся отсюда, жалкая проститутка!
– Я попрошу вас, – побледневший Жан-Сесиль больше всего хотел последовать приказу обманутого мужа, но он не мог оставить Анн Франсин на растерзание этому типу. Может, он и получал то, что ему причиталось, раз позволил себе оказаться в таком положении, но какая-то честь у него еще осталась. Позволить этому богатому хаму вышвырнуть себя, чтобы выместить злость на хрупкой, беззащитной женщине, прекрасной, как принцесса?
– Ты меня попросишь? – издевательски повторил Вернер. – А у тебя есть право меня просить? Это я тебе плачу, я тебя купил, и если бы я не был так брезглив, ты бы сейчас у меня отсасывал! В последний раз говорю – пошел вон!
Анн Франсин, на которую никто не обращал внимание, снова попыталась проскользнуть мимо мужа, но он отшвырнул ее на кресло:
– С тобой я еще не закончил! Сидеть!
– Вы говорите с женщиной! – как это ни было невероятно, но Жан-Сесиль еще попытался подать голос.
– Я говорю с двумя суками! Все, я предупреждал тебя по-хорошему! Как ни жаль пачкать рук…
Бедная женщина не могла смотреть на безжалостное избиение. Впрочем, Вернер не собирался тратить силы и время на человека настолько презренного и незначительного, как этот актеришка. Одним пинком он отправил любовника жены в классическое путешествие – спустил его с лестницы, как провинившегося лакея.
Внизу еще одна напуганная до полусмерти женщина – горничная мадам Ромингер – в ужасе смотрела, как молодой человек с окровавленным лицом, хромая и прижимая к груди сломанную руку, ковыляет к дверям.
Наверху Вернер повернулся к дрожащей Анн Франсин:
– Будто бы про тебя говорили, что у тебя хороший вкус? И вот этот мопсик – его проявление?
Она нашла в себе присутствие духа попытаться противостоять ему:
– Ты – варвар, и, я надеюсь, скоро окажешься в тюрьме. Там тебе самое место.
– А ты где окажешься, моя дорогая? Где тебе самое место, шлюха?
Он не избил до полусмерти Жана-Сесиля, потому что считал того настолько незначительной особой, что на него не стоило тратить время. Но тут оставалась женщина, которая причинила столько зла ему и его дочери, и она получит все, что ей причитается. Наслаждаясь своей полной властью над ней, он ничего не делал какое-то время. Он просто стоял перед ней, перекрывая ей путь к выходу и глядя на нее, и его зеленые глаза жгли ее ненавистью и презрением.
– Пожалуйста, дай мне уйти, – прошептала она. – Я обещаю – больше никогда тебе не придется мириться с тем, что тебе не нравится. Я… Ты больше не увидишь меня. Мне ничего не нужно.
– Мне нужно, – тихо сказал он, медленно поднимая руку и развязывая узел галстука. – Давай, раздевайся. Отрабатывай свой должок, дрянь. И за себя, и за это ничтожество, которое ты купила на мои деньги.
Она застыла, глядя на него испуганными глазами, она просто не могла поверить в реальность происходящего.
– Вернер, он больше мужчина, чем ты, – она не могла поверить, что в самом деле говорит это. Невероятно – сказать такое Вернеру Ромингеру и остаться в живых после этого! – Он не стал бы давить и запугивать беззащитную женщину.
Он горько рассмеялся:
– Мужчина? А ты знаешь, на что может быть способен мужчина? Что он может сделать с женщиной, которая оскорбила его вот так, как ты меня?
Она молча стояла у кресла перед окном и смотрела на него – со страхом и с такой же ненавистью, какую читала в его взгляде. Она все еще могла сводить его с ума своей красотой, которая так пленила его чуть больше года назад, что он сделал ее своей женой, не позаботившись понять, что она за женщина. Теперь он пожинал плоды своих ошибок, но она тоже заплатит ему за это. Он не хотел нести бремя последствий в одиночку. Его бывшая белокурая принцесса, живущая в хрустальном замке. Весь хрусталь разбился вдребезги вместе с иллюзиями, которые он когда-либо питал. Резким движением схватив ее за руку, он разорвал серебристую полупрозрачную тряпку, которая подобно нежному предрассветному туману окутывала ее соблазнительное тело. Она сопротивлялась, но его это не остановило. Он не занимался с ней любовью, он занимался ненавистью. Швырнув ее на застеленное шелковыми простынями ложе, подготовленное для нежных утех с милым мальчиком, он изнасиловал ее грубо и жестоко. А потом вышел, не оглянувшись.
На следующий день адвокат Вернера нашел Анн Франсин в доме ее отца под Невшателем. Она приехала туда накануне ночью, преисполненная решимости больше никогда не видеться с мужем. Она надеялась, что у него хватит порядочности дать ей честный, законный развод с нормальным содержанием и честным разделом имущества. Хотя о какой порядочности может идти речь после того, что он сделал?
Адвокат объяснил ей, что никакого развода не будет. Если она решит уйти от Вернера – она сделает это на свой страх и риск, не получив ни сантима. Более того, против ее отца, графа де Сен-Брийен, будет немедленно начат судебный процесс, поскольку он задолжал банку более сорока миллионов франков.
Анн Франсин казалось, что она видит кошмарный сон и никак не может проснуться.
– Но чего он хочет от меня? Ему еще мало всего этого?
– Вы должны оставаться его женой ровно год. В течение этого года ваше поведение должно быть абсолютно безупречным. В этом случае через год вы получите развод с соответствующим содержанием, пятью миллионами франков в качестве разового отступного и любой дом из тех, которыми фактически располагает ваш супруг. Также ваш отец получит документ о том, что он свободен от всяческих претензий банка в отношении долга.
– Зачем Вернеру это нужно?
Но она понимала, зачем. Она должна была безупречным поведением восстановить его репутацию, вернее, то, что от нее осталось после его романа с королевой красоты и после ее неосмотрительной связи с актером. Она была вынуждена принять условия мужа, но затаила в себе лютую ненависть к человеку, который подверг ее такому унижению.
Она вернулась домой. Мужа она теперь видела не чаще, чем до сих пор – он продолжал жить со своей девкой. Только теперь он делал это тайно. На публике он появлялся один.
В конце августа Анн Франсин поняла, что беременна. Если бы она могла хотя бы на минуту поверить, что она ждет ребенка от Жана-Сесиля! Но это было невозможно. Они всегда были осмотрительны. Сомнений не было – она носила плод ненависти ее мужа. Выход был только один – немедленно избавиться от него, пока никто ни о чем не знает.
Но один человек знал – ее верная горничная, которая ухаживала за ней с рождения. Истая католичка Шарлотт Дюшене не могла дать своей девочке погубить душу, совершив убийство невинного ребенка. И остановить ее Шарлотт могла только одним способом.
В клинике, которую Анн-Франсин выбрала, потому что она была достаточно далеко от дома и не имела никакого отношения ни к банку, ни к семье ее мужа, ее встретили приветливо и вежливо. Пригласили в кабинет к главному врачу, чтобы подписать какие-то бумаги. Анн Франсин вошла, не подозревая ничего плохого.
Никакого врача в кабинете не было. Перед столом стоял ее муж собственной персоной.
– Ты! – прошептала бедная женщина. – Что ты тут делаешь? Что тебе от меня нужно?
– Мне нужен мой ребенок. Никакого аборта не будет.
– Убирайся отсюда! Зачем ты надо мной издеваешься?! – взорвалась она. – Я никогда в жизни не соглашусь родить от тебя! Мне не нужен выродок от такого мерзкого скота, как ты!
– А ты его и не получишь. Ну что, догадываешься сама, что у меня есть способы сделать тебя послушной? Или мне нужно тебе все объяснить?
Она знала, что способы у него были. Но она не догадывалась, что будет дальше.
А дальше были семь месяцев заточения в дорогой клинике, где за ней следили и не давали сделать ни шагу без одобрения мужа. Она не понимала, зачем ему нужен еще один ребенок. На словах он любил дочь, но на деле не подходил к ней, слишком занятый возней со своими модельками (которых к этому времени стало уже несколько). Зачем ему был нужен этот ребенок, зачатый от ненависти и злобы? Он и сам не мог это объяснить. Понимал только, что может быть, это дитя даст ему возможность как-то исправить все ошибки. Знал, что не позволит уничтожить беззащитного малыша, чья вина была только в том, что он решил появиться на свет у неправильных родителей.
* * *
Берн, 1966
Ребенок родился ранним утром тридцатого марта 1966 года. Здоровый и красивый мальчик, наследник банка, внук всемогущего Лоренца Ромингера с одной стороны и разоренного графа Корильон де Сен-Брийен – с другой. Роды были тяжелыми и долгими, и, когда все благополучно завершилось, Вернер Ромингер, который все это время ждал в коридоре, как образцовый папаша, проставился для всего родильного отделения и уехал домой, шальной от радости по поводу рождения сына. Через три часа молоденькая акушерка, работающая в клинике первый день и не имеющая понятия об обстоятельствах семейной жизни роженицы, принесла ей ребенка.
Анн Франсин пробудилась от тяжелого сна после анестезии и увидела перед собой медсестру или докторшу, держащую в руках причину всех своих мучений. Крошечный сверток белых пеленок. Она заявила, что не желает даже видеть этого ребенка.
– Его надо покормить, – сказала акушерка. – Бедный малыш еще ничего не ел. Он плачет.
Ребенок молчал до этого момента, но после этих слов, будто получив команду, заорал. Врач начала совать его в руки матери.
– Нет! – закричала Анн Франсин, пытаясь перекричать плач младенца. – Унесите сейчас же!
– Его нужно покормить!
Несколько минут бесплодных пререканий закончились победой акушерки. Анн Франсин капитулировала, не в силах терпеть вопли ребенка. Акушерка помогла ей дать новорожденному грудь. Наступила блаженная тишина.
– Это хоть кто, мальчик или девочка? – без всякого интереса спросила Анн Франсин.
– Чудесный мальчик, – просияла акушерка. Она предполагала, что у жены красавца банкира какой-нибудь послеродовый психоз или депрессия, которую излечит общение с очаровательным сыночком.
– Хорошо, – сказала Анн Франсин. – Оставьте нас. Я позову, когда он закончит есть.
Ужасная идея начала оформляться в ее голове. Он не должен жить. Пусть он умрет. Это было бы превосходной местью Вернеру. А если… нет… Вряд ли ему понадобится много. Она неловкая, она могла заснуть и случайно придавить… Кто знает? Муж ничего не поймет. Когда к ней зайдут, она будет мирно спать, а ребенок будет мертв. Никто никогда ни о чем не догадается. Она посмотрела на младенца – он жадно сосал грудь, ни о чем не догадываясь, не понимая опасность, в которой оказался. Чудесный мальчик, сказала эта дура.
Сомнений в отцовстве Вернера не было никаких. Пусть ребенок был мал, но он уже был похож на отца. Только льняной пушок на голове показывал, что кое-что он унаследовал у матери. Сурово сведенные бровки делали его невероятно похожим на свекра, которого Анн Франсин боялась как огня со дня своего замужества. Сжатые кулачки на крошечных ручонках, которые он выпростал из стягивающих его пеленок, свидетельствовали о фамильной агрессивности натуры. Родился еще один мужчина, который будет насиловать женщин.
– Не хочу, чтобы ты жил, – прошептала Анн Франсин, глядя на ребенка. – Пожалуйста, не заставляй меня делать это. Я… не могу. Я ненавижу тебя. Я хочу, чтобы ты умер. Прямо сейчас.
Она говорила, но вдруг поняла, что это неправда. В ней не было ненависти. Она не хотела ему зла. Он был прекрасен, он был ни в чем не виноват. Он просто открыл глаза и посмотрел на нее. Он устал и был голоден, ему было страшно, одиноко и холодно, и вдруг он нашел ее. Маму. Она дала ему грудь, она держала его на руках, и он понял, что на свете есть тепло, покой и защищенность. Он смотрел на нее доверчиво и ясно, и мать понимала, что он не виноват в том, что с ней сделал его отец. Он ни в чем не виноват.
Она заберет мальчика себе. Она назовет его красиво, к примеру, Сильвэн или Себастьен. Не совсем же она бесправна! Она будет бороться с Вернером.
Мальчик наелся и уснул. Какое-то время мать просто сидела в кровати, держа его у груди, и смотрела на него. Он продолжал хмуриться даже во сне, будто его только что начавшаяся жизнь уже ставила перед ним неразрешимые задачи и приносила сплошные проблемы. У него были длинные темные ресницы. По крайней мере, в отличие от сестры, он выглядит очень миловидным. Трудно сказать, что из него вырастет, подумала Анн Франсин. «Но рискнуть стоит – я смогу забрать его. Этому я стану мамой, вне зависимости от того, какие козни будет строить его отец».
Акушерка пришла и унесла Сильвэна или Себастьена, сказав матери, что принесет его через три часа на очередное кормление. Анн-Франсин улыбнулась, что не ускользнуло от внимания девушки. Похоже, ее расчет был правильный – матери пошло на пользу побыть с сыном. Ну ведь такой чудесный ребенок! Здоровенький, спокойный, а до чего хорошенький. И так похож на мамочку!
Время шло, пролетели три часа, четыре, Анн Франсин начала проявлять нетерпение. За это время она окончательно решила, что назовет малыша Себастьеном. Ей разрешили воспользоваться телефоном, она позвонила своему отцу, рассказала о Себастьене и поинтересовалась, унаследует ли он графский титул со временем.
– Нет, – сказал Сен-Брийен. – Цепочка прерывается на мне, потому что у меня не было сына. Титул уйдет к… – Она перестала слушать. С радостью вспомнила, что через три месяца истекает срок, в течение которого она обязана была являться образцовой супругой, и ее поведение было безупречным, у нее не было любовников, она не светилась на публике и не попадала в газеты, как и требовал Вернер. Как она могла пускаться во все тяжкие, будучи запертой в этой комфортабельной медицинской тюрьме? Он обещал ей развод на прекрасных для нее условиях. Пять миллионов единовременно, подобающее содержание и любой дом. Она заберет у Вернера виллу в Гштааде. Себастьен останется с ней.
Где он? Анн-Франсин набросила на себя шелковый халат от Бушель и отправилась искать сына или акушерку, которая приносила его утром. Навстречу попался кто-то из персонала клиники, она спросила – где ее сын. Ей показали на отделение перинатологии, и она отправилась туда.
На входе ее остановила незнакомая медсестра, которая сидела в коридоре за столом.
– Что вам угодно, мадам?
– Я жду своего сына. Мне должны были его принести.
– Ваше имя?
– Анн-Франсин Ромингер.
Секундная пауза.
– К сожалению, мадам, не могу вас впустить.
– Но почему?
– Нельзя.
– Послушайте, вы не имеете права… – возмутилась Анн-Франсин, не привыкшая к тому, чтобы какая-то прислуга смела ей перечить. Но тут она увидела давешнюю акушерку, которая вышла из какой-то палаты со стопкой пеленок в руках. Сейчас Анн-Франсин увидела на ее груди табличку с именем – Каролин Крюгер.
– Доктор! Где мой ребенок? Я хочу видеть сына!
Девушка остановилась, на ее лице явно отразилось замешательство.
– Что с ним? – надавила Анн-Франсин, увидев ее реакцию. – Скажите мне сию секунду!
– Э… Он заболел, мадам. Ничего страшного. Так распорядился врач.
– Что с ним? Чем он мог заболеть?
– Ничего не могу сказать, мадам, – акушерка скользнула в открытую дверь палаты, из которой она только что вышла, и плотно закрыла за собой дверь.
– Но послушайте! – мать бросилась следом за ней, но ее остановил резкий окрик медсестры за столом:
– Нельзя, мадам! Я вызову охрану!
Не желая опускаться до пререканий с ней, Анн-Франсин отвернулась, собираясь вернуться к себе, но увидела мужчину во врачебном халате, который вышел в коридор. Кто распорядился, что ей нельзя видеть сына?
Но он отказался решить вопрос. Неловко, глядя в сторону, он ответил, что это распоряжение Вернера Ромингера. Он категорически запретил матери любой контакт с новорожденным.
– Вы не смеете! – взорвалась женщина. – Мой сын, я не могу его покормить?! Я засужу вас, я засужу вас всех!
– Разбирайтесь с вашим мужем сами, – сухо ответил тот. – Вон телефон. Звоните и спрашивайте его. Я всего лишь выполняю распоряжения главврача.
Женщина, кипя от ярости, набрала номер офиса мужа. Она была уверена, что это недоразумение, которое легко будет разрешить. Как только она скажет, что ребенок дорог и нужен ей, Вернер тут же распорядится, чтобы она занималась им. Разве это было не то, чего он хотел от нее, когда родилась Джулиана? Разве это не то, чего он требовал, когда она отказалась от дочери? Теперь она скажет ему, что она станет настоящей матерью для обоих детей. Он тут же перезвонит главврачу, и все будет в порядке. Через десять минут Себастьен будет с ней. Радость, которую она испытала при одной мысли о том, что она сможет взять на руки этот крошечный теплый комочек, приложить к груди, осыпать поцелуями крошечное личико, показала ей, как на самом деле он ей дорог. Все будет хорошо!
Секретарша Вернера притворилась, что не узнает ее. Впрочем, может, и не узнала – Анн-Франсин очень редко звонила мужу в офис, разве только чтобы решить вопрос с оплатой какого-нибудь очень дорогого чека, который он должен был предварительно одобрить. Потом отказывалась соединять, объясняя, что он на совещании. Супруге Вернера пришлось долго униженно объяснять, что это очень срочно и важно. К тому моменту, когда она наконец услышала в трубке холодный голос мужа, Франсин вспотела, ее шелковая сорочка от Джози Натори прилипла к телу, она была готова заплакать.
– В чем дело, моя дорогая? – спросил он. – Что тебя так расстроило? Тебе подали на обед осетровую икру вместо белужьей?
Она ощутила первые уколы паники от издевательских ноток в его голосе.
– Вернер, – торопливо сказала женщина, стараясь звучать спокойной и рассудительной. Она наматывала витой телефонный шнур на пальцы. Аппарат висел на стене, покрытой отвратительными серо-голубыми пластиковыми панелями. – Я хотела поговорить о… о нашем сыне. Я… хочу быть с ним. Я хочу растить его. Я… люблю его.
– Какой приятный сюрприз, моя милая! – ядовито сказал он. – Ты любишь выродка, зачатого от мерзкого скота?
– Прости… – пробормотала она. – Прости, пожалуйста. Я… я была неправа. Я хочу сына. Я… буду хорошей матерью. И Джулиане тоже. Я все ей компенсирую. Умоляю тебя.
– Забудь о них обоих, – резко ответил Вернер, прекратив свои издевательства – теперь он звучал совершенно серьезно и решительно. Из палаты донесся плач ребенка, но это не был Себастьен – она бы узнала его голос. Вернер продолжал: – Этот ребенок больше не имеет к тебе никакого отношения. Я даже не думаю, что ему так уж нужно твое молоко.
Она старалась, чтобы ее голос не дрожал:
– Ты не можешь так поступить со мной! Мой Себастьен для меня значит все на свете!
– Что? Твой Себастьен? Оставь эту чушь. Его свидетельство о рождении у меня на руках. Его имя – Отто, и он не имеет к тебе, повторяю, никакого отношения! Это мой сын. Не твой.
– Почему ты делаешь это со мной? – заплакала она. – Ты мстишь мне за Жана-Сесиля? Вернер, я умоляю тебя, ну давай будем рассуждать разумно!
– А ты умеешь рассуждать, не говоря уже о том, чтобы разумно? Этот актеришка – все, что приходит тебе на ум, если можно назвать твои куриные мозги умом? Я отказываюсь вести какие-либо обсуждения с такой дурой, как ты, дорогая.
– Можешь оскорблять меня как хочешь, только отдай мне сына! Пусть Отто, мне все равно, только дай мне быть с ним!
– О, какое самоотречение! – презрительно сказал он. – Можно оскорблять тебя, неужели? Ты мне разрешаешь? Ну хорошо, Анн-Франсин. Теперь послушай меня. Я тебе предлагаю следующее. Все остается как есть. Ты остаешься моей женой и ведешь себя абсолютно идеально. Детьми заниматься ты не будешь. Формально ты остаешься их матерью и моей женой. Фактически – ты никто. За все это ты продолжаешь жить в моем доме, ездить на моих машинах и пользоваться моими деньгами. Все, чего я требую взамен – идеальное паблисити. И твой полный отказ от детей. Подписанный.
