Текст книги "Волк в капкане (СИ)"

Автор книги: Sandrine Lehmann

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 36 страниц)

– А твоей семье понравилось это твое решение?

– Я их не спрашивал.

– Они сами не сказали?

– Ну мы опять будем толочь воду в ступе про мою семью?

– А тебе не приходит в голову, что я хочу хоть что-то знать о человеке, с которым у меня такие отношения?

– Какие это «такие»? – со смешком уточнил он.

– Вроде как близкие. Я почему-то полагаю, что когда люди большую часть времени проводят вместе в голом виде и занимаются этим делом, то у них близкие отношения. Значит, они должны быть честными друг с другом. А если ты скажешь, что постель – не повод для знакомства, я тебе стукну вот этим по голове.

Отто с опасливым уважением посмотрел на тяжелую сковороду, на которой лежал шипящий кусок мяса.

– Ну что ты. Это очень даже полновесный повод. А как получилось, что Артур тебя именно сейчас привез сюда?

* * *

Рене помрачнела. Она бы с удовольствием отвертелась от ответа, но кто только что настаивал на честности и праве «что-то» знать о нем? Она даже не заметила, что он ненавязчиво сменил тему, переведя стрелки на нее.

– Я же говорила тебе. Меня изнасиловали. Он узнал об этом и решил меня вроде как позащищать и поутешать.

– Так это недавно случилось? – Отто нахмурился.

– Недавно. Восемь дней назад.

– А до этого…

– До этого я была девушкой. Он сначала пытался уговорить меня по-хорошему, а когда не вышло, побил и…

Его глаза сверкнули, Рене поняла, что он разозлился. Он сказал сквозь зубы:

– Надеюсь, ты скажешь, что это за урод и где его найти. Я ему шею сверну.

Ей порядком надоели разговоры на эту тему:

– Ни черта ты ему не будешь сворачивать. Вы тут все такие мстители офигенные. А потом поедете дальше соревноваться, а он меня опять найдет. Именно когда поблизости никого из вас не будет.

Отто приподнял одну бровь и задумчиво посмотрел на нее. Он понимал, что в этом есть резон. Но при одной мысли о том, что кто-то вот так с ней поступил, он просто зверел. Она такая… а он ее… да еще и побил. Но настаивать на развитии этой темы он не стал. Он просто спросил:

– А ты умеешь стрелять?

– Нет. У Артура есть какой-то пистолет дома, но я не умею. А ты?

– Я умею, конечно. Я военнообязанный.

– И на стрелковые сборы^[1] ездишь?

– А то.

– Мой троюродный брат в папской гвардии, в Ватикане, – сообщила она. – И знаешь что? Он ни фига даже эту форму красивую не носит. Просто камуфляж.

– И его это сильно расстраивает?

– Иди ты. Отто… А ты только в покер играть умеешь?

– Не только. Я много во что умею. Например, в преферанс.

– А что это такое?

– Это тоже карточная игра. Русская. В Европе ее почти не знают.

– А ты откуда знаешь?

– От деда.

– Твой дед русский?

– Нет.

– Откуда тогда он?..

– Кто-то из друзей научил еще в молодости. Дед был очень азартным человеком.

– Был?

– Он умер год назад. От сердечного приступа.

– Извини.

– В преферанс играют втроем. Так получилось, что ему в какой-то момент стало не с кем играть, нужен был третий, вот он и начал меня учить, когда мне 8 лет было. Лет в одиннадцать я уже хорошо играл.

– А второй кто был?

– У него остался один слуга. Типа сразу и повар, и дворецкий. Хотя последние годы он уже не был слугой. Тоже старик, его звали Мартье. Ему кроме деда деться некуда было, вот они так и состарились в одном доме. Дед ему даже зарплату не платил, они жили на то, что у них обоих было, и все. У отца дед тоже никогда ничего не брал.

Рене смотрела на него буквально разинув рот. Почему после всех этих скудных сведений, которые она тащила из него клещами, он вдруг разговорился? Решил, что дед и преферанс – не настолько секретная тема, как возраст сестры или отношение его родителей к тому, что сын стал профессиональным спортсменом?

– Кем же он был, твой дед, если у него были слуги?

– Он был из старой семьи, с большими владениями. Потом от состояния, конечно, мало что осталось, только один этот дом, на содержание которого у него никогда не было денег.

– Ты его любил?

– Да. Я его очень любил. Он был очень классным стариканом, только сварливый, не тем будь помянут, вспыльчивый и пил много. И этот приступ у него был во время игры, хоть и в деревне – помочь не успели, сразу – всё. Мартье к тому времени умер. И поэтому дед начал ездить играть в бар в деревню. В покер – там никто не знал преферанс. Мне очень жаль, что я редко к нему ездил. Деду было очень одиноко.

– А это чей был дед, со стороны матери?

– Да.

– И она тоже к нему ездила? И сестра?

Отто хмуро смотрел на свои руки:

– Не ездили. Да и он сам их видеть не хотел. И моего отца не любил. Почему-то только меня терпел.

– Почему? – Господи, она просто не верила своему счастью. Он говорил ей все это. Сам, без никаких клещей. Говорил… и сам не понимал, что с ним такое – может, она улучила момент и подлила ему в пиво правдивую сыворотку? Он так разболтался. Он никогда никому столько всего не рассказывал. Почему вдруг начал болтать сейчас? Почему-то захотелось разделить с этой девушкой, которая вдруг подобралась так близко к нему, какую-то частичку своей жизни.

– Не знаю. Дед отцу был очень много денег должен. Еще до отцовой женитьбы попытался заниматься бизнесом, взял кредит, но разорился. Потом дед смеялся, что он у меня долг в карты обратно отыграет. Он так с тем долгом и не расплатился. Отец говорил, что он этот долг списал. Ну ты понимаешь, что так не бывает. Конечно, он его по правде не списал, а сам закрыл. Дед это тоже понимал. Его это здорово заедало. Он страшно гордый был.

– Родовая аристократия? Еще и с титулом, наверное?

Отто неохотно кивнул:

– Да. Граф.

– Так получается, что твоя мать – аристократка по рождению?

Она почти ожидала, что он закроется, не захочет отвечать, и совершенно не удивилась, когда это и произошло:

– Хорошее пиво. Жаль, что больше нельзя заказать.

– Отто, – жалобно сказала она. – Мне же про тебя интересно. Ты никогда ничего мне не рассказываешь!

– Я тебе очень много рассказал. Никогда и никому столько еще не рассказывал. Не знаю, чем ты недовольна.

– Ты ничего не рассказал! Я хочу про тебя что-то узнать, а ты тут же закрываешься, прячешься как кролик в норку, и ищи-свищи…

– Глупости. Я весь – открытая книга, – рассеянно улыбнулся Отто, передвигая по столу солонку.

– Тогда скажи, почему у тебя плохие отношения с родителями?

– С чего ты взяла, что плохие?

– Я не слепая. Мне достаточно того, как меняются твои глаза,

когда разговор о них заходит. Почему?

Он пожал плечами. Рене четко ощутила какой-то мощный защитный барьер, невидимую стену, которую он воздвиг, чтобы никто не мог заглянуть и увидеть что-то, не предназначенное для чужих. Ее это обидело до глубины души. Она чужая? Все еще чужая для него? Почему он ведет себя с ней, как с чертовой журналисткой из таблоида? У нее задрожали губы от обиды. Отто обратил внимание, и почему-то его это тронуло. Девчонка действительно хочет что-то о нем знать, он знает, что она его любит, и с его стороны, наверное, свинство так вилять. Он тяжело вздохнул:

– У меня не плохие отношения с ними. Просто – дипломатические. Нейтральные. Отец хотел, чтобы я жил, как он считает нужным. У меня другая точка зрения. Поэтому я и… ушел в автономку. Я ответил на твой вопрос?

– Почему ты никогда не упоминаешь мать? У нее вообще нет права голоса? У нее тоже плохие отношения с твоим отцом?

– Господи, ты когда-нибудь уймешься, Рене?

И вот тут она поняла, что заступает черту. Почему при упоминании о матери у него в глазах такая бездна боли и обиды? А голос отстраненный, равнодушный.

– Извини, – прошептала она. – Просто… мне так хотелось про тебя что-то знать.

– Ты знаешь уже в разы больше, чем другие.

– Просто я понимаю, что ты совсем один… Я и то не настолько. У меня есть брат и бабушка с дедушкой в Женеве. А у тебя будто совсем никого нет.

Он закрылся наглухо. Это было так же заметно, как если бы он захлопнул дверь у нее перед носом. Видимо, начал поспешно восстанавливать дистанцию. Он слишком много сказал ей. Проворчал:

– Я рад, что все именно так, как есть. Я научился рассчитывать только на себя. Мне ничего ни от кого не нужно. У меня все отлично.

Рене ласково погладила его руку.

– Отто, ты просто очень сильный. А мне мамы до сих пор не хватает. Она есть где-то, но я ее совсем не помню.

– Я думаю, пока твой отец был жив, она была вам образцово-показательной матерью.

Рене удивилась.

– Я не помню. Мне было 4 года, когда он погиб. Хотя… да, наверное, так и было.

– Как это произошло?

– Автокатастрофа. У него была спортивная машина, он гонял как сумасшедший. Вот и вылетел с дороги и в дерево.

– Понимаю.

– Он один был в машине. Когда я ездила с ним в машине, меня всегда ужасно укачивало и тошнило. Ни с кем не укачивало, только с ним. Вот так он гонял.

– А сколько тебе лет было, когда твоя мать уехала?

– Четыре. А Артуру почти шесть.

– Не понял, так вы с кем жили?

– У нас была бабушка, я же тебе говорила. Она в Цюрихе жила, и нас привезла к себе. Она умерла, когда мне было 15 лет.

Отто отодвинул пустую тарелку из-под ти-бон и закурил:

– Значит, ты тоже самостоятельная.

– Не знаю, – Рене пожала плечами. – Я никаких решений не принимала никогда. Разве что выбрала факультет, на котором буду учиться. Бабушка позаботилась о том, чтобы у нас были деньги, но оставила довольно много условий, которые мы должны оба выполнять. Например, мы оба должны были до 21 года поступить в университет.

– Ну ты поступила, а как насчет Брауна?

– Он на будущий год будет поступать. У него еще год в запасе. Вот так и получается, что я всегда знала, что и когда я должна делать. Окончить школу, поступить в универ, не пить, не употреблять наркотики. Спасибо еще, что она про курево не упомянула – наверное, забыла. Что тут решать? Никакой самостоятельности тут нет. Вот ты – да, ты все планы в своем отношении задвинул и начал жить как решил сам. Думаю, у тебя семья не в восторге от того, что ты стал профессиональным спортсменом?

Отто невольно усмехнулся:

– Не то слово. Но им пришлось смириться.

Рене погладила его по щеке:

– Я вернусь через минутку.

Пока ее не было, Отто докуривал сигарету и пытался осознать, почему он вдруг так разболтался. Как-то она все время умудряется близко подбираться. Он ей уже выложил то, чего никому не говорил. Практически все из того, о чем они говорили сегодня, он озвучил впервые в жизни. И вообще он как-то мало говорил с девушками, о чем с ними говорить? И зачем? Они вроде как для другого предназначены. А эта оказалась для всего. Отто подумал, что надо бы восстановить дистанцию… Но как?

[1] Мужчины-швейцарцы почти на 100 % военнообязанные и должны участвовать в стрелковых сборах (почти ежегодно)

Глава 16

Она вернулась и сразу сообщила:

– Отто. У меня это… начались дела.

Фффухх!!! Пронесло. Больше никогда-никогда без резинок!!! И тут же Отто подумал, черт, у нее дела, и что теперь с ней можно делать? Это она что – на 4 дня выпадает из жизни? Раньше он как-то не парился и не имел дел с девушками во время их месячных. Зачем? На одну, у которой месячные, всегда приходилась сотня, у которых месячных в этот момент не было, выбирай любую. А сейчас он даже думать не хотел о том, чтобы перекантоваться эти 4 дня с какой-то другой, у которой нет сейчас месячных. У Рене на этот счет было что сказать:

– Слушай, а когда… дела – можно?

– Без понятия. Не пробовал ни разу. Мне кажется, нельзя.

Сколько бы он ей не наговорил уже сегодня, есть одна вещь, в которой он никогда и никому не признается. Дело в том, что он всегда очень боялся крови. Одна только мысль о том, что можно заниматься сексом с девушкой в это время, а потом еще и увидеть кровь на столь драгоценной части своего тела, приводила его в полный ужас. Нет, однозначно, секса нет, а что есть? Ни о какой замене и думать не стоит. Но и несколько дней без секса… когда с ним в последний раз такое было? Когда он ломал ногу в 17 лет и лежал в больнице?

– Как плохо, – вздохнула Рене. – А то, что ты говорил… Ну… ты знаешь. Про… ну, про мой рот. Так – можно?

– Можно, – осторожно ответил он.

– Когда мы вернемся в отель, я готова приступить к… к этому. К лишению девственности в этом смысле.

– Вот это называется «конструктивное предложение», – широко улыбнулся Отто.

Может быть, если бы он не успел ляпнуть про то, что она поедет с ним в Зельден, он бы придумал какой-то финт, чтобы уехать туда одному. А там… кто знает. Может, это наваждение прошло бы. И проблема оказалась бы решена сама собой. Но что толку думать об этом сейчас. Тем более, что сама перспектива разобраться с ее девственным ртом приводила его в экстаз, кроме шуток. Рене коварно улыбнулась:

– У тебя шестого соревнования, так?

– Так. Куда ты клонишь?

– Шестого как раз все кончится. Ты сможешь победить?

– Не уверен.

– Почему?

Отто задумчиво поменял местами сигареты и зажигалку:

– Это хороший вопрос. Если стартуешь без намерения победить – стартовать вообще нет смысла. Если смотреть на вещи реально – шансов мало, но они есть. Регерс считает, что победить нереально, но за место в десятке биться можно. Я не считаю, что нереально. Но в общем надо считаться и с не очень благоприятными условиями.

– Какими условиями?

– Я буду стартовать в далеких номерах, потому что у меня пока что почти нулевой рейтинг^[1]. Трассу разобьют к этому времени, особенно, если там так и будет держаться плюсовая температура, как сейчас. Помимо меня, там будет полсотни парней, которые тоже считают, что смогут победить. В общем, я бы сказал, что попасть в десятку – уже было бы отличным результатом.

– Ну что же, – Рене прищурилась и метнула на него очень выразительный взгляд. – Если ты попадаешь в десятку – ты будешь всю ночь делать со мной все, что захочешь.

– Если не попаду – не буду?

– А мы не собираемся стартовать без намерения победить. Так что непопадание в десятку я даже обсуждать отказываюсь.

– Ого! – развеселился он. – Если я попаду в тройку?

– Тогда… я буду делать с тобой все, что захочу. За первое место… Я буду делать с тобой все… что ты захочешь.

– Заметано, – рассмеялся он.

– А этот этап в Австрии, а следующий когда и где?

– Слалом в Кран-Монтане. Через неделю, тринадцатого.

– Потом?

– Потом спуск в Гармише и гигант там же.

– А вы только по Европе ездите?

– Нет, конечно. В начале декабря Кубок мира уезжает на 3 недели в Штаты и в Канаду. Летом тренировки в Чили и в Аргентине. В прошлом году я даже в Японию летал, на юниорский этап.

– Это, наверное, забавно, столько путешествовать?

– Сначала очень забавно, потом привыкаешь, потом устаешь, а к концу сезона офигеваешь. Хочется домой.

– Какие нежности. Если бы я могла, я бы путешествовала все время.

– А ты нигде не была, что ли?

– Я этого не говорила. В Испании была, во Франции много раз. Это очень здорово, я всю жизнь мечтала слетать в Севилью, чтобы там обручиться.

– Почему именно в Севилью? Не в Париж и не в Барселону?

– Это мой любимый город. А ты был в Севилье?

– Нет, далеко отовсюду.

– А твой любимый город какой?

Отто долго и старательно думал, курил, разглядывал огоньки в окне. Наконец сообщил:

– Наверное, у меня нет любимого города. Мне везде нравится, с условием, что я не достаю из мешка мокрую зубную щетку.

Рене расхохоталась:

– И что сие означает?

Он, ухмыляясь, начал объяснять:

– Вот приезжаешь ты, допустим, в Гренобль. Катаешь там трассу. Не успел вернуться домой – собирай манатки и шпарь в Кицбюэль, потом в Валь д» Изер, потом в Венген. Про американские этапы я вообще молчу – почти месяц дома не бываешь. Возишь с собой щетку, которая не успевает высохнуть в футляре, и целый мешок грязного белья, не к столу сказать. Поэтому бесконечные переезды достают неимоверно, уж поверь мне.

– Бедненький. Неужели в отеле нельзя ничего в стирку отдать?

– Да что бы ты понимала! Ты так быстро переезжаешь, что они попросту не успеют постирать и высушить, у них до полудня, сутки, срок, а ты в восемь утра уже далеко. И потом, знаешь, сколько стоит постирать трусы в четырехзвезднике, а то и в пяти? Дешевле новые купить.

– А ты у нас скупой?

– Нет, я у нас рациональный. А ты мот?

– Нет, я тоже рациональная, – улыбнулась Рене. – Хотя, конечно, я не экономист и не бухгалтер в отличие от некоторых.

– У меня простой взгляд на вещи, – сообщил Отто. – Я могу отдать тысячу франков за вещь, которая стоит тысячу франков. Но я ни за что не отдам десять франков за вещь, которая стоит 50 сантимов.

– Ну и правильно. А еще говорят, что мужчина отдаст сто франков за пятидесятифранковую вещь, которая ему нужна, а женщина отдаст 50 за стофранковую вещь, которая ей не нужна.

– Именно поэтому распродажи рассчитаны в первую очередь на женщин.

– Сразу видно студента МВА. Слушай, а можно хотя бы про твою сестру спросить? Она тоже учится? Как ее зовут?

Рене знала, что он не любит распространяться о своей семье, но на этот раз он особо не сопротивлялся, только кинул опасливый взгляд на сковородку (мяса в ней уже не было, но Рене выскребала оттуда остатки гарнира и маринованного чеснока). Видимо, смирился с неизбежным.

– Она учится, в Сорбонне.

– Так она живет в Париже?

– Да.

– Она старше тебя?

– Да.

– Хм… а она почему отдельно живет?

– Не знаю. Она с характером.

– Так же, как и ты?

– Я с другим характером. По крайней мере, мне мой характер неприятностей не приносит.

– А ей приносит?

– Полно.

– Подробнее можно?

– Нет.

– Сколько ей лет? И ты не сказал, как ее зовут.

– Зовут Джулиана, ей 22 года. Слушай, а этот трэш, про который ты все время говоришь. Ну, что ты его читаешь. Ты и вправду хватаешь все подряд, или выборочно? Мне кажется, ты очень начитанная.

Рене с радостью ухватилась за возможность рассказать ему про то, что ей нравится – как всегда, ему удалось в очередной раз обвести ее вокруг пальца. А он почти не слушал ее. Он думал о том, о чем отказался рассказывать – о своих родителях и о сестре. Так карты легли, что отец был слишком занят работой и толпами любовниц, мать семья вообще не интересовала, сестра спит что с мужиками, что с бабами и только и умеет, что ловко пользоваться отцовым чувством вины, чтобы тянуть из него деньги. И он не то чтобы стыдился их – вовсе нет. Когда ни один из них не имеет склонности прилюдно полоскать свое грязное белье, нет и опасности, что кто-то заглянет за фасад и увидит реальное положение вещей, а не красивую картинку. Как пелось в какой-то песне – твой отец богат, мать красива, так что успокойся, малыш, не плачь^[2]. Влиятельный отец семейства, восхитительная мать, талантливые взрослые дети. Образцовая семья! Вот пусть окружающие так и думают. Он вовсе не обязан вываливать перед кем бы то ни было правду о том, что есть на самом деле. И даже перед этой девушкой, которая, как ни крути, очень ему нравится. И… да. Не «даже», а «особенно» перед ней.

Он вовсе не собирался вываливать ей все семейные скелеты в шкафу, а то она еще сбежит прежде, чем он успеет ей насытиться. Если бы у него был выбор, он предпочел бы родиться в нормальной, обычной семье, пусть без таких денег и без таких возможностей. Но чтобы родители и дети любили друг друга, умели создавать друг другу прочный тыл, а не путались со всем миром кто во что горазд. Но что есть, то есть, ему это не подходит, поэтому он и стал волком-одиночкой в шестнадцать, а к двадцати привык и решил, что жить по-другому даже пробовать нет смысла.

– Отто, – сказала Рене, ласково дотрагиваясь до его руки. – Не грусти. Нам сейчас десерт принесут. Забыла – что ты заказал?

– Я тоже забыл. Неважно. По-моему, тут все вкусно.

– А я объелась.

– Ну и хорошо.

– Чего хорошего? У меня пузо как барабан.

– Ничего-ничего, кушай, набирайся сил.

– Теперь-то зачем?

– Думаешь, незачем?

Рене совершенно не удивилась, когда выяснила, что была права позавчера, предполагая, что Отто здорово гоняет на снегокате. Он, казалось, просто отрывался за рулем этой штуки. Конечно, ведь машину он водил так аккуратно и не нарушая, а тяга к скорости и адреналину требовала удовлетворения. Рене оставалось только благодарить Бога, что он не может прокатить ее на лыжах, потому что сидя позади него на снегокате, она пару раз на полном серьезе попрощалась с жизнью. Вылет на огромной скорости на почти отвесную снежную стену, крутой вираж в диком прыжке со снегового балкона… Зря боялась – снегокат он водил так же мастерски, как делал все, за что брался. И это было куда более весело и волнующе, чем когда ее катали Арти или Макс или она пыталась гонять сама. Она съежилась на сиденье, прижимаясь грудью к его спине, обхватив руками его талию, прижавшись щекой к потертой коже его мотоциклетной куртки. Стоило ей приподнять голову и выглянуть поверх его плеча – ветер неистово бросал ей в лицо колючую снежную пыль и холодные пряди его волос.

Накатавшись, они пошли пить глинтвейн.

Запомнившаяся Рене небольшая площадь перед ратушей выглядела совсем по-другому сейчас, когда уже стемнело, и вокруг светились тысячи крошечных лампочек, заливая снег, дома и мостовую эфемерным, жемчужным светом. Мерцающие крошечные огоньки были везде – казалось, что летишь по звездному небу. Тот киоск с глинтвейном был на месте, и Рене узнала пожилого усатого продавца – он работал тут же позавчера. Отто заказал глинтвейн для Рене и горячий шоколад для себя. Первым оказался готов глинтвейн, и Отто передал ей горячий стакан. Он молча улыбнулся, наклонил голову и легонько чмокнул уголок ее губ. Она пила ароматное, горячее вино, вдыхая пряный запах, и не могла отвести глаз от своего любимого. Она вся горела. Ей так хотелось обнять и поцеловать его… Сказать, что она его любит, что он – лучше всех на свете… Все было почти так, как она мечтала позавчера – за одним исключением. Он не сказал, что любит ее. Вместо этого Отто Ромингер отхлебнул шоколад и сказал с наглой, дерзкой, совершенно неотразимой усмешкой:

– Давай, детка, грей свой девственный ротик. Я им сегодня займусь.

[1] Участники горнолыжных соревнований Кубка Мира в соответствии с рейтингом формируют 3 стартовые группы. В первой группе стартуют сильнейшие спортсмены, высокие номера классификации FIS по очкам в этом или предыдущем сезоне. (В 80-е годы 20 века экстра-группа еще не выделялась). Спортсмены, добившиеся не таких высоких результатов, стартуют во второй группе. Слабейшие – в третьей.

[2] Подразумевается песня «Summertime» Джорджа Гершвина и цитата «Your Daddy's rich and your ma is good-looking, so hush, little baby, don't you cry»