Текст книги "Весенней гулкой ранью..."

Автор книги: С. Кошечкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

строки из письма Есенина 1922 года; "...Все они здесь прогнили за 5 лет

эмиграции. Живущий в склепе всегда пахнет мертвячиной".)

В пьяном угаре, в бесшабашном разгуле, под всхлипы гармоники и рыдания

семиструнной всё – нипочем, всё – прахом.

Наша жизнь – простыня да кровать. Наша жизнь – поцелуй да в омут.

"Стихи скандалиста" – стояло на обложке сборника, выпущенного Есениным

в Берлине. Книжка завершалась четырьмя стихотворениями под общим названием

"Москва кабацкая". Они – свидетельство душевной трагедии человека, потерявшего опору в жизни. И, несмотря ни на что, надеющегося эту опору

обрести. Неспроста последним стихом сборника был стих о жизни:

Не умру я, мой друг, никогда.

2

"Души тут ни у кого нет, а вся жизнь в услужении у доллара", – писал

Шаляпин Горькому из Нью-Йорка за 15 лет до приезда туда Есенина.

То же самое увидел и Есенин – ив Западной Европе, и в Америке:

"Человека я пока еще не встречал и не знаю, где им пахнет. В страшной

моде господин доллар, на искусство начхать... Пусть мы нищие, пусть у нас

голод, холод и людоедство, зато у нас есть душа, которую здесь сдали за

ненадобностью в аренду под смердяковщину".

(Отмечу в скобках, что книга собственного корреспондента "Правды" в США

Бориса Стрельникова об Америке 1975– 1980 годов называется " Тысяча миль в

поисках души". Эти слова отнюдь не означают, что в, Штатах мало честных, гостеприимных людей. Но за этими словами чувствуется: и в наши дни частная

собственность, бизнес ни в малейшей степени не способствуют процветанию

человечности, бескорыстия.)

Поэту ненавистен затхлый мир чистогана, духовной нищеты. Сравнивая то,

что увидел на Западе, с тем, что оставил в России, в Советской России, он

приходит к выводу: "...Жизнь не здесь, а у нас".

Но ведь там, "у нас", совсем недавно он пел "над родимой страной

аллилуйя", проклиная "железного гостя", и готов был ринуться на него в

последнем, смертельном прыжке...

Не кто-нибудь, а он сам, поэт, в тоске и боли "покинул родные поля"...

Умом он понимает: то, что Россия пошла по новому пути, предопределено

историей. Революция разрушила старый мир, который по существу был таким же

тупым и бездушным, как вот этот, западный.

И потому он, приехав в Берлин, в эмигрантском клубе пел

"Интернационал"...

И заявил корреспонденту из газеты "Накануне":

– Я люблю Россию. Она не признает иной власти, кроме Советской. Только

за границей я понял совершенно ясно, как велики заслуги русской революции,

спасшей мир от безнадежного мещанства.

Ему нравится, что озлобленные "бывшие" называют его "большевиком",

"чекистом", "советским агитатором"...

Как же все это вяжется с "Москвой кабацкой"?

Да, там, "у нас", неимоверно трудно. Его сердце обливается кровью при

одном воспоминании о бесхлебных полях, о голоде, о разрухе... Но Ленин,

большевики делают все, чтобы побороть невзгоды, наладить жизнь...

А он, поэт России, сын крестьянина, все еще сердцем не оттаял: "Ты,

Рассея моя... Рас... сея..."

Все еще: "Захлебнуться бы в этом угаре, мой последний, единственный

друг". Это уже написано здесь, на чужбине...

О том ли, о том ли он пишет? Кому это надо? Да и вообще – его поэзия,

его душа нужны ли?

И это одиночество... "Господи! Даже повеситься можно от такого

одиночества...", "Очень много думаю и не знаю, что придумать", "...Я впрямь

не знаю, как быть и чем жить теперь...".

Не эти ли тоска и отчаяние в неуютном номере парижской или нью-йоркской

гостиницы вылились в пронзительно-откровенные и беспощадные строки:

Друг мой, друг мой,

Я очень и очень болен.

Сам не знаю, откуда взялась эта боль.

То ли ветер свистит

Над пустым и безлюдным полем,

То ль, как рощу в сентябрь,

Осыпает мозги алкоголь.

Наверно, в такой же тяжелый час к Эдгару По являлась неуклюжая черная

птица, чтоб провещать поэту хриплым карком зловещее: "Больше никогда".

К Александру Блоку "из ночи туманной" подходил, шатаясь, "стареющий

юноша", шептал пошлые слова и, нахально улыбнувшись, исчезал. Не менее

загадочный и отвратительный гость приходит в гостиничный номер:

Черный человек,

Черный, черный,

Черный человек

На кровать ко мне садится,

Черный человек

Спать не дает мне всю ночь.

Он многое знает, этот незваный пришелец. Ему доподлинно известна жизнь

какого-то забулдыги, скандального поэта.

Как будто мутное увеличительное стекло наводится на стихи "Хулиган",

"Исповедь хулигана", "Не ругайтесь. Такое дело!", "Я обманывать себя не

стану...", "Пой же, пой...". "Уличный повеса" превращается в "прохвоста",

"озорной гуляка" – в авантюриста "самой высокой и лучшей марки".

В книге, которую читает черный человек, "много прекраснейших мыслей и

планов". Но они его не интересуют. Он пришел, чтобы выискать на ее страницах

самое гадкое, низкое...

Пожалуй, ни в одном произведении Есенин не вынимал себя "на испод" так, как это сделал в "Черном человеке". Тут слова не просто "болят", они

кровоточат, они до краев наполнены невыносимой мукой. Вот оно – "рубцевать

себя по нежной коже". Вот она – "кровь чувств".

В письме Есенина из Нью-Йорка есть такие строки: "...Молю бога не

умереть душой и любовью к моему искусству. Никому оно не нужно..."

В "Черном человеке" на какой-то миг он умер душой к своему искусству, к

своей поэзии. "Золотая словесная груда" превратилась в "дохлую томную

лирику". Об этом хрипит навязчивый незнакомец. Но поэт не может принять

страшный приговор:

Я взбешен, разъярен.

И летит моя трость

Прямо к морде его,

В переносицу. .

Удар по черному человеку – это удар по тому "шарлатану" и

"скандалисту", что водит дружбу с проститутками и бандитами, заливает глаза

вином.

"Ты сам свой высший суд..." – сказал Пушкин.

Трость, брошенная поэтом, разбивает не только комнатное зеркало, но и

окно "Москвы кабацкой".

"Черный человек" – поэма перелома в духовной драме Есенина.

– Ничего ты не понял, Толя, – такие слова поэт не зря сказал

Мариенгофу, когда тот, прослушав поэму, заговорил об "андреевщине", "дурном

вкусе"...

3

Основа "Черного человека" имеет в русской литературе свою традицию.

Обратимся, например, к пушкинскому "Воспоминанию":

В бездействии ночном живей горят во мне

Змеи сердечной угрызенья;

Мечты кипят; в уме, подавленном тоской,

Теснится тяжких дум избыток;

Воспоминание безмолвно предо мной

Свой длинный развивает свиток;

И с отвращением читая жизнь мою,

Я трепещу и проклинаю,

И горько жалуюсь, и горько слезы лью,

Но строк печальных не смываю.

Или к признаниям одного из интереснейших поэтов пушкинского созвездия.

Насколько мне известно, они в связи с есенинским "Черным человеком" не

вспоминались.

"Недавно я имел случай познакомиться с странным человеком, к_а_к_и_х

м_н_о_г_о! – сообщает этот литератор. – Вот некоторые черты его характера и

жизни. Ему около тридцати лет. Он то здоров, очень здоров, то болен, при

смерти болен. Сегодня беспечен, ветрен, как дитя; посмотришь завтра -

ударился в мысли, в религию и стал мрачнее инока... В нем два человека: один

– добр, прост, весел, услужлив, богобоязлив, откровенен до излишества, щедр,

трезв, мил; другой человек... – злой, коварный, завистливый, жадный...

мрачный, угрюмый... недовольный, мстительный, лукавый, сластолюбивый до

излишества, непостоянный в любви и честолюбивый во всех родах честолюбия.

Этот человек, то есть черный, – прямой урод. Оба человека живут в одном

теле... Дурной человек все портит и всему мешает: он надменнее сатаны, а

белый не уступает в доброте ангелу-хранителю. Каким странным образом здесь

два составляют одно, зло так тесно связано с добром и отличено столь резкими

чертами? Откуда этот человек, или эти человеки, белый и черный, составляющие

нашего незнакомца?.. У белого совесть чувствительна, у другого – медный

лоб... Заключим: эти два человека или сей один человек живет теперь в

деревне и пишет свой портрет пером по бумаге... Это я!"

Константин Николаевич Батюшков, замечательный русский поэт, современник

Пушкина... Приведенные строки он написал в 1817 году, в самом расцвете

своего таланта...

Заметим, в образе черного человека у Батюшкова дан отрицательный

портрет автора... Соотнесенное с есенинской поэмой это лишний раз

подчеркивает и ее сложность, многомерность. "Биографы Есенина еще долго

будут разгадывать истинную природу таинственного незнакомца", – пишет В. Г.

Базанов. И в этом он прав.

Но и без трудов биографов и критиков поэта эстетическое воздействие

есенинской поэмы огромно. Каждый раз при чтении этой веши мы вновь и вновь

прикасаемся к больному и тревожному сердцу поэта, чувствуем, как ему тяжко и

горько, как ему ненавистно все ложное, нечестное, мерзкое, черное...

4

Уже в последнем "заграничном" стихотворении "Мне осталась одна

забава..." читаем:

Золотые далекие дали!

Все сжигает житейская мреть.

И похабничал я и скандалил

Для того, чтобы ярче гореть.

"Похабничал", "скандалил" – в прошлом... "Житейская мреть" сожгла

многое.

Теперь со многим я мирюсь

Без принужденья, без утраты.

Иною кажется мне Русь,

Иными – кладбища и хаты.

Новое "чувствование" родной страны воплотилось в незаконченной

драматической поэме "Страна негодяев". Поэт работал над ней, находясь за

границей.

Одному из главных персонажей этого произведения – комиссару золотых

приисков – Есенин дал, как когда-то говорили, фамилию со значением:

Рассветов.

После возвращения из-за рубежа, в 1924-1925 годах, поэт решил

познакомить читателей со своей новой работой. Публикации появились в трех

изданиях (газета "Бакинский рабочий", московский журнал "Город и деревня", сборник "Страна советская", изданный в Тифлисе; в газете и сборнике -

пометка: "Нью-Йорк, 14 февраля 23 года"). И все они воспроизводили монолог

Рассветова, открывающий вторую часть поэмы... Автор как бы подчеркивал

особую важность в произведении этого действующего лица, его высказываний. И

не без оснований.

Рассветов – человек с большим жизненным опытом. Надо полагать, еще до

революции обстоятельства забросили его в Америку, где он жил в ночлежках,

работал на клондайкских приисках. Ради куска хлеба он участвовал в одной

авантюре, которая для многих любителей легкой наживы закончилась плачевно.

Жизнь "класса грабительских банд" он узнал изнутри. Ее суть он определяет

так:

От еврея и до китайца

Проходимец и джентльмен,

Все в единой графе считаются

Одинаково – business men,

На цилиндры, шапо и кепи

Дождик акций свистит и льет.

Вот где вам мировые цепи,

Вот где вам мировое жулье.

Если хочешь здесь душу выржать,

То сочтут: или глуп, или пьян.

Вот она – мировая биржа!

Вот они – подлецы всех стран.

(Как тут не вспомнить строки из очерка Есенина "Железный Миргород", опубликованного в "Известиях" после возвращения поэта из-за границы:

"Владычество доллара съело в них все стремления к каким-либо сложным

вопросам. Американец всецело погружается в "business" и остального знать не

желает".)

Комиссар Рассветов рассказывает об Америке не однозначно. Осуждая

"философию жадных собак", он отдает должное индустрии страны: "Из

железобетона и стали там настроены города".

Все это верно. Но к чему комиссар вспоминает о заморских краях, о

Калифорнии, Клондайке, о бизнесменах? Кажется, и обстановка для такого

разговора не очень подходящая: прокуренный вагон поезда, везущего из Сибири

золото для молодой Советской республики.

Нет, Америка здесь вспоминается не просто для поддержания дорожной

беседы.

Чем больше гляжу я на снежную ширь,

Тем думаю все упорнее.

Черт возьми!

Да ведь наша Сибирь

Богаче, чем желтая Калифорния.

С этими запасами руды

Нам не страшна никакая

Мировая блокада.

Только работай! Только трудись!

И в республике будет,

Что кому надо.

Вот, собственно, в связи с чем заходит речь об Америке, Рассветов

думает о будущем Советской республики, о судьбе народа, свершившего

революцию. Да, пока Россия – это "лишь ветер да снег", глухие раздолья, где

люди "дохли в холере и оспе", где тысячи лет жилища строились из бревен и

соломы. Да, пока по стране свирепствует голод, рыскают бандитские шайки. Но

этому придет конец, когда в России будет создана "сеть шоссе и железных

дорог", когда дерево заменят "камень, черепица, бетон и жесть".

В "стальной" Америке капитализм опустошил душу человека, поставив

превыше всего наживу, доллар. Мир стяжательства, чистогана породил

предприимчивых дельцов, бизнесменов.

Эти люди – гнилая рыба.

Вся Америка – жадная пасть,

Но Россия... вот это глыба...

Лишь бы только Советская власть!..

В "стальной" России Советская власть, социализм возвысят человека, ибо

во имя его и строится новая жизнь – "в республике будет, что кому надо".

Рассветов предвидит благодатное утро над свободной Россией, ее светлую

судьбу. .

Поэту явно по душе этот убежденный коммунист, собранный, волевой

человек, знающий, что он отстаивает, за что борется.

В "Железном Миргороде" Есенин писал, что там, за границей, он вспомнил

про нашу деревню, где чуть ли не у каждого мужика в избе спит телок на

соломе или свинья с поросятами, вспомнил наши непролазные дороги, стал

ругать всех цепляющихся за "Русь", как за грязь и вшивость. С этого момента

он разлюбил нищую Россию. С того дня он "еще больше влюбился в

коммунистическое строительство".

Эти чувства и нашли поэтическое воплощение в монологе комиссара

Рассветова. Поэтому-то Есенин и напечатал монолог в трех изданиях, тем самым

подчеркнув его значение не только для поэмы, но и вообще для своего

творчества.

5

Рассветов – один из тех, кто утверждает правду новой, "стальной"

России, правду революции.

Ему в поэме противопоставлен Номах ("Номах – это Махно", – пояснял

Есенин). Вожак банды повстанцев. "Гражданин вселенной". Законченный анархист

("Я живу, как я сам хочу!"). Когда-то Номах "шел с революцией", "думал, что

братство не мечта и не сон". Верил в чувства: в любовь, геройство и радость.

Теперь во всем разочаровался: "судорога душу скрючила". Его бандитизм особой

марки – "он осознание, а не профессия". Номах не убийца. Ему просто "хочется

погулять и под порохом и под железом", совершить "российский переворот" и

увидеть строителей новой страны растерянными, потерявшими почву под ногами,

униженными... Его путь – в никуда.

Где-то в глубине души это понимает и сам Номах. "Ну и народец здесь. О

всех веревка плачет", – бросает он, глядя на посетителей тайного притона -

торговцев кокаином, прислугу кабака, своих повстанцев. "О всех..." – в том

числе и о нем, Номахе.

За Рассветовым – рабочие, красноармейцы, комиссары, борьба за новую

жизнь, вера в ее победу.

За Номахом – две сотни бандитов, скучающих по войне, жаждущих крови,

кабацкие женщины, бывшие дворяне – завсегдатаи притона с их всхлипываниями

под вальс "Невозвратное время", и безысходность, тоска...

"Страна негодяев" – это мир духовного разложения, внутренней

опустошенности, мир неотвратимой обреченности. Здесь их место, "подлецов

всех стран" – и дельцов-проходимцев, орудующих на американской бирже, и

разочаровавшихся в жизни бандитов, "своры острожной", оглашающих свистом

российские просторы.

Здесь же место и "черному человеку" с глазами, покрытыми "голубой

блевотой"... Тому самому "прескверному гостю", по чьей морде поэт нанес

решительный удар...

Мир таинственный, мир мой древний,

Ты, как ветер, затих и присел.

Вот сдавили за шею деревню

Каменные руки шоссе. -

Такая драматическая картина представлялась Есенину накануне его отъезда за

рубеж.

"Доволен больше всего тем, что вернулся в Советскую Россию", – заявил

поэт по возвращении из заграничной поездки. И немного позже: "Учусь

постигнуть в каждом миге Коммуной вздыбленную Русь".

Вдали от родной земли, на чужбине у поэта "прояснилась омуть в сердце

мглистом".

Но не розовощекий бодрячок с красным бантом в gетлице вышел из поезда

на перрон московского вокзала 3 августа 1923 года. Перед друзьями был

человек, много передумавший и переживший, уставший от жизненных испытаний и,

несмотря ни на что, сохранивший чистоту души, согретой любовью к людям, к

отчему краю. Человек, твердо решивший

Расстаться с озорной

И непокорною отвагой.

Уж сердце напилось иной,

Кровь отрезвляющею брагой.

6

Разговор о поездке Есенина за границу напомнил мне одну недавнюю

встречу. Вот короткий рассказ о ней.

Иван Петрович взял у меня с колен книгу и, найдя нужную страницу,

сказал:

– Вы обратили внимание, как Есенин в "Железном Миргороде" описывает вид

ночного Нью-Йорка? Послушайте: "Ночью мы грустно ходили со спутником по

палубе. Нью-Йорк в темноте еще величественнее. Копны и стога огней кружились

над зданиями, громадины с суровой мощью вздрагивали в зеркале залива". Ведь

только деревенский житель может так увидеть: "Копны и стога огней..." Вы

согласны?

Я согласился. Иван Петрович, все более оживляясь, продолжал:

– И знаете, поэт, пожалуй, верно схватил главное в картине ночного

"железного Миргорода".

– А вы были в Америке?

– Да, приходилось. Правда, спустя почти полвека после Есенина. Но суть

та же... Есть у американцев такое выражение: "Нью-Йорк скайлайн". В переводе

это означает – контур Нью-Йорка, точнее – небесный контур. Так вот, когда я

ночью с моря смотрел на этот город, даже на часть его, что на острове

Манхеттен, то его скайлайн мне казался похожим на очертания огромного

многоэтажного корабля. Палубы, уступами подымающиеся кверху... Огни

бесчисленных окон... Прожекторы, снизу подсвечивающие небоскребы...

– Зрелище, наверно, эффектное?

– Да, конечно... Даже очень эффектное... Но вспомнишь, как тесно и

неуютно человеку внутри этого корабля, и вся красота меркнет... Так что

особого следа в сердце это зрелище у меня не оставило...

Мой спутник замолчал, внимательно вглядываясь в убегающий вечерний

берег...

С Иваном Петровичем я познакомился утром на теплоходе.

Отвалили от пристани в Казани и вышли на волжский стрежень. Мне

приглянулась легкая скамейка на верхней палубе, я сел и раскрыл прихваченную

из каюты книжку.

Спустя некоторое время против меня остановился пожилой мужчина в белом

костюме и, приподняв за козырек парусиновую кепку, вежливо осведомился:

– Извините меня, неисправимого книжника... Если не ошибаюсь, у вас в

руках один из томов собрания сочинений Есенина?

Да, он не ошибся.

Иван Петрович сел рядом со мной, мы разговорились. Он – физик, живет в

Ленинграде, сейчас по делам едет к своим коллегам в Саратов... Почему решил

плыть пароходом? Рассчитывал немного отдохнуть, сделать остановку, подышать

волжским воздухом. Но времени – в обрез, придется прямо в Саратов.

...Иван Петрович повернулся ко мне и, возвращая книгу, повторил

раздумчиво:

– Нет, не захватила меня та ночная красота, не захватила... Теплоход

наш скользил по воде легко и спокойно. Невдалеке чувствовался берег, но

что-либо разглядеть там было уже невозможно.

Мы стали по очереди вспоминать полюбившиеся стихотворения. Мой спутник

оказался весьма искушенным в поэзии, и после тютчевского "Вот бреду я вдоль

большой дороги..." прочувственно прочел стихи Есенина: "Эта улица мне

знакома..."

Он уже закончил, когда совершенно неожиданно, по крайней мере для меня,

из-за темного выступа горы весело замигала огоньками – судя по всему -

какая-то небольшая деревушка.

Иван Петрович вдруг часто задышал, словно ему сдавило горло, закрыл

глаза и откинул назад голову.

Там, на берегу, угадывались очертания домов и вытянутого в длину

строения – не то клуба, не то столовой. Справа и слева к деревушке двигались

дрожащие огни: вероятно, шли машины...

Когда Иван Петрович опустил голову и открыл глаза, они были влажными.

– Извините, – тихо проговорил он, доставая из бокового кармана пиджака

платок. – Это ведь моя родная деревня виднеется... "Сельщина, где жил

мальчишкой"... Извините...

"...К ИСТОКАМ НОВЫМ"

1

Последние годы его жизни отмечены, говоря словами Маяковского, "ясной

тягой к новому". Перемены, происходившие в жизни страны, заставили поэта над

многим задуматься. Сама действительность помогала Есенину яснее определить

свою позицию художника и гражданина.

На Кавказе, в Баку, он знакомится с М. В. Фрунзе, встречается с С. М.

Кировым, П. И. Чагиным и другими партийными руководителями Азербайджана,

бывает у рабочих нефтяных промыслов. В Тифлисе читает свои стихи и беседует

с молодежью в клубе совработников, в пехотной школе.

Встречи с Ф. Э. Дзержинским, М. И. Калининым... Добрые товарищеские

отношения устанавливаются у поэта с Д. А. Фурмановым, работавшим тогда в

Госиздате. Среди его друзей – писатели Л. М. Леонов, В. В. Иванов, И. М.

Касаткин, критик А. К. Воронский, артист В. И. Качалов...

Не раз навещает Константинове. Однажды, вернувшись из родных мест,

"удивленно-радостно, с широко раскрытыми глазами" рассказывал своему

знакомому "о новом деревенском быте, о комсомоле, говорил о своей новой

любви к новым советским полям...".

Стремление по-новому осмыслить революционные события, естественно,

привели Есенина к образу Ленина.

По свидетельству жены поэта С. А. Толстой, он относился к Владимиру

Ильичу с глубоким интересом и волнением. Поэт "часто и подробно расспрашивал

о нем всех лиц, его знавших, и в отзывах его было не только восхищение, но и

большая нежность".

Раздумья о революции, Ленине, судьбах крестьянства выливаются в замысел

большой поэмы. Есенин начал работу с воодушевлением, первоначальные наброски

и отрывки охотно читал друзьям и близким знакомым. На одном из таких чтений

были Фрунзе, Енукидзе, Воронский. "Как он хотел написать именно эту поэму!"

– вспоминал присутствовавший на этой встрече Николай Тихонов. – С волнением,

необычным для него, выслушивал он мнения старых большевиков, их советы и

поправки. Однако довести ее до конца не удалось. "Ленин (Отрывок из поэмы

"Гуляй-поле")" – под таким заголовком часть нового произведения стала

известна читателю.

Многие поэты тех лет, обращаясь к ленинской теме, писали о вожде в

романтико-символическом плане. Так, у Жарова – Ленин "рабочий титан",

"великий кочегар" домны – революции. Безыменский говорил о Ленине как о

"человечьей громаде", Казин – как о "буревестнике мировом, бушующем

мильонными руками". У Брюсова Ленин

...Вождь, земной Вожатый

Народных воль, кем изменен

Путь человечества, кем сжаты

В один поток волны времен.

На страницах журналов тех лет можно встретить стихи о Ленине -

"беззакатном светиле наших дней", которое "очами-солнцами огни разбрызгало

яро". В другом произведении Ленин – "размах нового меридиана".

Односторонность такого подхода к изображению Ленина состояла в том, что

космическая риторика как бы заслоняла человеческий облик Владимира Ильича,

его живой образ.

Есенин был в числе тех поэтов, которым удалось найти более верный путь

в решении ленинской темы.

Начальные строфы отрывка из поэмы – взволнованный рассказ о небывалых в

истории России потрясениях: революции, гражданской войне. Поэту больно

видеть тяжелые последствия "междоусобного раздора", но он понимает: борьба

есть борьба.

Шуми и вей!

Крути свирепей, непогода,

Смывай с несчастного народа

Позор острогов и церквей.

Было: имперские сатрапы, зловещий смрад монархии, засилие

промышленников и банкиров, крестьянские беды...

Народ стонал, и в эту жуть

Страна ждала кого-нибудь...

И он пришел.

Сама история предопределила появление народного вождя. Этим вождем стал

Ленин.

"Мятежник". (Кстати сказать, первополосная стадья в "Правде" за 24

января 1924 года называлась "Великий мятежник".)

"Суровый гений".

И рядом же:

Он вроде сфинкса предо мной.

Я не пойму, какою силой

Сумел потрясть он шар земной?

И "сфинкс", и риторический вопрос – скорее всплеск изумления, восхищения, чем выражение непонимания. Ибо сила Ленина – поэт об этом хорошо

знает – в том, что

Он мощным словом

Повел нас всех к истокам новым.

Он нам сказал: "Чтоб кончить муки,

Берите всё в рабочьи руки.

Для вас спасенья больше нет -

Как ваша власть и ваш Совет".

Ленин – гений революции. Вождь народа. Провидец будущего "всех племен".

И – человек, в котором нет ничего условного, ложно красивого,

экзотического. Все – жизненно и естественно. "Застенчивый, простой и милый", он "с сопливой детворой зимой катался на салазках". "Глядел скромней из

самых скромных".

Таким знали и любили Владимира Ильича миллионы и миллионы людей. Таким

он встает со страниц отрывка из поэмы "Гуляй-поле".

В этом же отрывке, воссоздавая живой образ Ленина, Есенин осмысливает

роль вождя в своей собственной судьбе. "Он... повел нас всех..." – то есть и

поэта; "он нам сказал..." – то есть и поэту. Есенин не сторонний

наблюдатель, а участник великого похода рабочих и крестьян в грядущее – по

ленинскому пути.

Чувство сопричастности делу Ленина, делу народа выражено и в

стихотворении "Капитан земли", написанном в Батуме к первой годовщине смерти

Владимира Ильича:

Я счастлив тем,

Что сумрачной порою

Одними чувствами

Я с ним дышал

И жил.

Ленин – рулевой и капитан, партия – его матросы. С ними, с ленинцами,

поэт связывает будущее страны: "Они за лучшие обеты зажгут, сойдя на

материк, путеводительные светы".

Как и предвидел Есенин, новые поэты написали и пишут новые песни в

честь Ленина, в честь его партии. Но есенинское слово о Ленине, сказанное от

чистого сердца, не осталось в прошлом. Оно и сегодня – живая художественная

ценность поэтической Ленинианы.

Перелистайте вышедший к 100-летию со дня рождения Владимира Ильича том

"Поэмы о Ленине", и вы увидите: рядом с произведениями Маяковского, Тихонова, Демьяна Бедного, Чаренца – отрывки из поэм "Гуляй-поле" и "Анна

Снегина".

Возьмите в руки юбилейные сборники стихов о Ленине – каждый из них

украшают строки Есенина.

Раскройте первую книгу двухтомника "Вашим, товарищ, сердцем и

именем...". Писатели и деятели искусства мира о В. И. Ленине", выпущенного

издательством "Прогресс" в 1976 году. Среди его авторов – Максим Горький, Джон Рид, Герберт Уэллс, Анри Барбюс, Пабло Неруда, Сергей Есенин...

И одна из концертных программ, посвященная Владимиру Ильичу, называлась

кратко и емко: "Капитан земли" – по есенинскому стихотворению.

2

Да, он искренне завидовал тем, "кто жизнь провел в бою, кто защищал

великую идею".

Но не только завидовал. Ему хотелось отдать дань их памяти, запечатлеть

их подвиг в поэтических строках.

Безымянные комиссары – "люди в куртках кожаных...".

Беззаветные герои гражданской войны. Их мужеству, человечности

поклонился он "Песней о великом походе".

В Баку Есенин познакомился с подробностями героической смерти

бесстрашного сына Кавказа Степана Шаумяна, неутомимого бойца революции

Прокофия (Алеши) Джапаридзе, "железного командарма" Григория Петрова, своего

земляка, рязанца, и других бакинских комиссаров. Они погибли молодыми, в

расцвете сил – старшему коммунисту (Мешади Азизбекову) было 42, младшему

(Анатолию Богданову) – 22 года. О них – дума, боль, песня поэта...

26 их было,

26.

Их могилы пескам

Не занесть.

Не забудет никто

Их расстрел

На 207-ой

Версте.

Силой своего воображения поэт возвращает к жизни убитых большевиков, и

их первое желание – посмотреть, "как живет Азербайджан".

Поэт как бы вместе с Шаумяном и Джапаридзе видит, что в Баку "у рабочих

хлеб. Нефть – как черная кровь земли. Паровозы кругом... Корабли...". И

вместе с комиссарами горд силой рабочего класса, не отдавшего Кавказа врагам

революции.

Народ в представлении автора "Баллады..." – это "и крестьянин и

пролетариат". У них одни интересы, одна цель: "Коммунизм – знамя всех

свобод".

Борьба бакинских комиссаров – часть общего дела всех большевиков

страны, дела, вдохновителем и организатором которого "был наш строгий отец

Ильич".

Приподнятая интонация, энергично-песенный ритм, богатая инструментовка,

четкий синтаксический строй – все элементы стиха, взаимодействуя между

собой, придают произведению своеобразную романтическую окраску.

Мастер поэтической детали, Есенин и в "Балладе о двадцати шести"

художественно точен и выразителен.

Мертвые ночью встают из песков. Как эту страшную картину нарисовать

словом? Есенин пишет одну фразу: "Над пустыней костлявый стук".

Впечатляющ образ пустыни: "...Пески, что как плавленный воск..."

Вся южная ночь у моря поместилась в нескольких строчках. Они остаются в

памяти навсегда. Недаром наш неутомимый путешественник эстонский писатель

Юхан Смуул, проплывая в поздний час по Суэцкому каналу, вполголоса читал

себе:

Ночь, как дыню,

Катит луну.

Море в берег

Струит волну.

Вот в такую же ночь

И туман

Расстрелял их

Отряд англичан.

...В 1973 году исполнилось пятьдесят пять лет со дня гибели героев. В

Азербайджане, по всей стране они были помянуты добрым, признательным словом.

Московский молодежный журнал "Смена" поместил на первой странице обложки

цветное фото: мемориал двадцати шести в Баку. В отблесках вечного огня -

мужественное лицо борца. Вверху крупными белыми буквами напечатаны стихи -

как всплеск печали и гордости:

О них наша боль

И песнь.

Стихи Есенина... Они уже неотделимы от славы тех, чьи сердца были чисты

и неподкупны, а дела – возвышенны и благородны...

Есенинская "Баллада о двадцати шести" была впервые опубликована в

"Бакинском рабочем" 22 сентября 1924 года. В том же номере газеты рядом с

есенинской помещена и поэма Николая Асеева "26. Памяти павших". Это -

поэтический рассказ о Баку восемнадцатого года, силе Советской власти,

гибели комиссаров от рук закавказских эсеров и английских интервентов.

Обращаясь к героям-большевикам, поэт говорит:

И мой вольный стих

вашу смерть хранит,

Как венок,

ложась на ее гранит.

За два дня до появления в "Бакинском рабочем" произведений Есенина и

Асеева тифлисская газета "Заря Востока" напечатала стихотворение Владимира

Маяковского "Гулом восстаний..." Подвиг двадцати шести – подвиг во имя

освобождения всего трудящегося Востока от гнета капитала. Такова поэтическая

мысль произведения. Страстным призывом звучат его заключительные строки:

Вставай, Восток!

Бейся, Восток -

одним трудовым станом.

О двадцати шести писали Демьян Бедный и Акоп Акопян, позже Семен

Кирсанов и Егише Чаренц, Павло Тычина и Геворг Эмин, Педер Хузангай и Валдис

Луке... Тема бакинских комиссаров стала поистине интернациональной темой.

Естественно, обращаются к ней и азербайджанские поэты.

Вы – герои коммуны, герои-бойцы,

Вы – истории нашей эпохи творцы...

Пусть истлели тела – мощный дух не погас, -

Мы героями быть научились у вас! -

так утверждает величие дела бакинских комиссаров Самед Вургун. Его

самобытная поэма "Двадцать шесть", написанная в 1935 году, полна любви к

тем, кто, говоря словами Есенина, "защищал великую идею", дышит ненавистью к

врагам революции, новой жизни.

Своеобразным продолжением поэмы стало стихотворение Самеда Вургуна

"Банкет" (1950). На официальном приеме в Лондоне советский поэт встречается

со старым английским политиканом:

"Баку! Баку!" – он процедил сквозь зубы,