Текст книги "Мышь!"
Автор книги: Рост Толбери
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)
– Не-не, вы говорите туфли красные были?
– Это мусор так сказал, а мы говорим – быть не может, – пожала плечами одна из девочек.
– Я вчера была в подвале… ну, возле дома… – Лера сглотнула, пытаясь подобрать слова, но те с каждым словом всё больше смотрели на неё как на безумную или прокажённую. – И я видела там красную туфельку. Женскую. Такую, лаковую. Может это её?
Она ожидала чего угодно – испуга, удивления, вопросов. Но девчонки лишь переглянулись. Первая – та, что с пышным начёсом, – хмыкнула. Вторая, с короткой стрижкой, закатила глаза. А третья, которую Лера вообще не знала, вдруг громко и заливисто расхохоталась.
– Ну ты даёшь, Мышкина! – сквозь смех выдавила она. – Тебе не стрёмно внимание вот таким образом привлекать? Офигеть, слышали?..
Остальные подхватили её смех. Лера стояла, как оплёванная, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. На неё смотрели как на клоуна, как на жалкую, провинциальную дурочку, которая пытается приплести себя к громкой истории, чтобы хоть как-то выделиться. Она развернулась и пошла прочь, провожаемая смешками и язвительными комментариями за спиной.
Оставался последний шанс. Взрослые. Они-то хотя бы обязаны её выслушать.
***
Она не могла сосредоточиться на уроках, ерзала рядом с Костей, ждала конца дня. Лапина и её компания, после взбучки вели себя тихо, и Лера, остыв, даже начала сомневаться в том, действительно ли Лапина сделала это. Девочек на физре было много, и она не знает, кто из них такой же мерзкий.
Она дождалась конца уроков, и собрав всю свою волю в кулак, пошла в учительскую. Классная сидела за столом, заваленным тетрадями, и что-то писала. Увидев Леру, она тяжело вздохнула и сняла очки.
– Ну, что опять, Жукова? Нашла пропажу и теперь извиняться будешь? Или это ты так решила отмазаться, чтобы деньги не сдавать? Всё равно придётся.
– Ирина Борисовна, я не про драку, – торопливо заговорила Лера. – Я про девочку, которая пропала. Я знаю, где она может быть. Я была в подвале у своего дома и видела там красную туфельку, говорят, она так одета была.
– Стоп, – классная подняла руку, и лицо её стало жёстким. – Какой подвал? Какая туфелька? Что ты там делала?
Лера запнулась. Вопрос застал её врасплох. Не за это же нужно было зацепиться. А за девочку, которую всё ищут.
– Я… я просто гуляла. И решила зайти…
– В подвал? – классная откинулась на спинку стула и посмотрела на неё поверх очков. – А что ты, Лера, употребляешь и с кем?
– В смысле?
У Леры слова застряли в горле, она долго замолчала, раздумывая, не ослышалась ли. Это было настолько чудовищное, настолько несправедливое обвинение, что у неё просто не нашлось сил его опровергать. Лера открыла рот, чтобы сказать ещё что-то, но вдруг поняла, что её не слышали и слышать не собираются. Всем плевать. И на неё. И на эту девочку.
– Иди домой, Жукова, – устало сказала классная, снова берясь за ручку. – Придётся поговорить с твоей мамой.
Лера вышла из учительской, не чуя под собой ног. В голове шумело. Старый скандал ещё тлел, и вот классная подольёт ещё масла в огонь.
Наркоманка. Её назвали наркоманкой. Ищет внимания. Дура. Мышь. Весь мир словно сговорился против неё, и этот мир был сильнее. Всегда был сильнее. Нужно было держаться тихо, как говорила мама.
***
На крыльце школы она увидела Костю. Он стоял, прислонившись к перилам, и курил, глядя куда-то в серое небо. Лера подошла к нему и встала рядом, не зная, что сказать.
– Чё, опять Лапина? – спросил он, не оборачиваясь.
– Хуже, – тихо ответила Лера. Костя… у тебя есть домашний телефон?
Он наконец повернулся и посмотрел на неё с лёгким удивлением. Бровь его поползла вверх.
– Зачем тебе?
– Да просто… спросить хотела. Вдруг захочешь поболтать. А то больше меня никто не слушает. Дурные какие-то. Или что со мной не так.
– Да всё с тобой нормально, – пожал плечами Костя.
Он вытащил из кармана огрызок карандаша и, покопавшись в рюкзаке, вырвал из тетради клочок бумаги. Что-то быстро нацарапал и протянул ей.
– Держи. Но смотри, деревня, после девяти не звони – мать будет ругаться. Она у меня строгая. О чём говорить-то будем?
– Да просто…
Он вдруг взял её за руку, без своей грубости и резкости, нежно провёл пальцем по внутренней стороне, и улыбнулся. Отпустил и пошёл прочь. Лера смотрела ему вслед и чувствовала, как к горлу подкатывает благодарность. Хоть кто-то. Хоть один человек на всей планете не считает её мусором.
***
Домой ей идти не хотелось, она прошлась несколько кругов по району, выбирая людные проспекты, ближе к большим дорогам, чтобы не дай Бог не наткнуться на Лапину. Живот крутило, ей было муторно, она замёрзла и всё пошла домой.
Дверь в квартиру была открыта нараспашку.
Это первое, что она увидела, поднявшись на площадку. Не приоткрыта, не забыта второпях, а распахнута настежь, и изнутри, из глубины квартиры, раздавались напряжённые, громкие голоса. Лера замерла на пороге, сердце ухнуло в пятки. В прихожей никого не было, никто не собирался уходить, и что-то было не так. Категорически не так. Пахло бедой.
Лера на негнущихся ногах вошла, разулась, стараясь не шуметь. Она успела подумать, что мама опять ругается с Эдиком, или что прорвало трубу и припёрся сантехник, или что залили соседей снизу и те пришли скандалить. Но голоса доносились из её комнаты.
Она медленно, словно во сне, прошла по коридору и застыла в дверях.
Всё было иначе. Её комната была перевёрнута вверх дном. Вещи из шкафа и одежда, были выброшены на пол. Кровать стояла криво, матрас сдёрнут, подушка валялась в углу. Ящики письменного стола были выдвинуты, тетради и учебники грудой лежали на полу. Посреди этого разгрома стояли трое: мама, Ирина Борисовна и незнакомая полноватая женщина в милицейской форме с нездорово-красным лицом.
– А… а что происходит? – выдавила из себя Лера, чувствуя, как пересыхает во рту. – Что вы ищете?
Мама обернулась к ней, и Лера в жизни не видела у неё такого взгляда. Это была не злость, не досада, не привычное пьяное раздражение. Это была дикая, почти животная ярость пополам со стыдом и отчаянием. Словно перед ней стояла не дочь, а какое-то чудовище, которое только что разрушило всю её жизнь. Мама ничего не сказала, только сжала губы в белую нитку.
– Ну, Лера, признавайся, – классная поправила очки и сделала шаг вперёд, – давно ты воруешь и употребляешь наркотики?
– Какие наркотики? – Глаза Леры полезли из орбит. – Вы чего сдурели?
– Ты так со взрослыми не разговаривай. Сейчас-то мы ничего не нашли, – женщина в форме, не обращая внимания на её слова, продолжала говорить, адресуясь скорее к классной и матери, чем к самой Лере. – Ты, наверное, всё уже употребила или спрятала. Но вот когда найдём – пойдёшь в милицию, там с тобой по-другому поговорят.
Дар речи окончательно покинул Леру. Она стояла, как громом поражённая, и переводила взгляд с одного взрослого лица на другое. Она всё ждала, что мама сейчас вступится за неё, скажет, что это какая-то чудовищная ошибка, что её дочь не воровка и не наркоманка. Но мама молчала, глядя на неё с этой своей новой, страшной ненавистью.
– Девочка пропала, а ты, значит, по подвалам лазаешь и слухи распускаешь, – продолжала причитать классная, расхаживая по комнате. – Никакая Катя не проститутка, и ни на какие дискотеки не ходит! Ты, Лерочка, наверное, думаешь, что ты так друзей завоюешь, если будешь драться со всеми подряд и грязные сплетни распускать про несчастную девочку? Нет! Тут так не сработает! Мы – не какая-то там сельская школа! Мы при коммунизме элитной гимназией были! И воровать у нас не принято, между прочим! С кем ты связалась? Кто тебя надоумил?
– Я же ничего не крала… – прошептала Лера одними губами.
– А вот это что такое? – женщина в форме вдруг торжествующе подняла руку, и Лера увидела в её пальцах тот самый кожаный кошелёк, который вроде как забрала Лапина. – Это ж надо – главврача поликлиники обокрасть! Он с этой книжкой записной к нам три раза уже приходил, говорит, контакты там важные, потерять нельзя! Совсем у тебя ума нету, что ли?
– Да я ж его нашла! – выкрикнула Лера, едва сдерживая слезы. – Нашла на улице, у помойки! Я хотела вернуть, но не знала кому!
– Ага, «нашла», – буркнула сотрудница, закатывая глаза. – Так я тебе и поверила. И в автобусе с ним не ехала, и не вытаскивала. Гладко стелешь, девочка. А пятьдесят тысяч где? Тоже «нашла» и «не знала», кому вернуть? Прогуляла всё? На наркотики потратила?
– Какие пятьдесят тысяч?! – взвизгнула Лера. – Там столько не было! И я их не тратила! Их у меня сегодня украли в раздевалке!
– На комиссию пойдёшь и на учёт встанешь! – рявкнула женщина в форме, переглянувшись с классной, которая лишь поджала губы и покачала головой. – Наркоманка! В подвал будем спускаться, где ты там всё прячешь? Там у тебя притон? Кто с тобой в банде?
– Мам… – Лера повернулась к матери, хватая её за руку. – Мам, я правда ничего не крала и ничего с наркотиками не делала! Пожалуйста, поверь мне! Я нашла этот кошелёк в субботу, хотела отдать, но не знала, чей он! Я правду говорю!
Мама смотрела сквозь неё. В её покрасневших, уставших глазах не было ни капли сочувствия. Только глухое, затравленное отчаяние женщины, которая всю жизнь пыталась выплыть, а ей на шею постоянно вешали новые камни.
– Врунья ты, – отрезала она, вырывая руку. – Вся в отца. Он бы знаешь с тобой, что сделал, если бы узнал?
Эти слова ударили больнее всего. Больнее кулаков Лапиной, больнее пощёчин. Лера отшатнулась, как от удара, и замолчала. Спорить было бесполезно. Ей всё равно никто не верит.
***
Экзекуция длилась ещё с час. Взрослые заполнили какие-то бумаги, составили протокол, переговорили с мамой на кухне за закрытой дверью. Лера сидела в своей разгромленной комнате, на голом матрасе, и безучастно смотрела в одну точку. До неё доносились обрывки фраз: «учёт», «комиссия по делам несовершеннолетних», «кража», «по статье пойдёт», «договариваться надо будет идти». Она не понимала смысла этих слов. Они были как заклинания на чужом, незнакомом языке.
«Вся в отца. Он бы знаешь с тобой, что сделал, если бы узнал?»
Она не хотела вспоминать и думать об этом. Были случаи, когда её уже ловили на воровстве или порче, и заслуженно.
Отец бы изменился в лице, весь ссутулился, нагибаясь к ней, навис бы, потащил в сарай, снял бы ремень, заставил вытянуть руки и держать перед собой, и начал хлестать её и спрашивать:
«Зачем сделала?»
«Ты дурная?»
«Ты чё позоришь меня?»
Мать била её от собственной ярости и злости, отец – не так. Она плакала, и орала, почти что выла от боли, а он всё равно заставлял её вытягивать руки, и снова бил, со всей силы, совершенно не стесняясь, что-то в нём просыпалось нечто такое, от чего становилось страшно, и бил он так долго, будто бы хотел, чтоб ей на всю жизнь хватило.
Но ей всё было мало, видимо…
«Не ври», «не воруй», «не прогуливай», «не ходи с мальчиками», «не кури», «не пей».
Если так подумать, она и правда во всём этом виновата, и раз за разом делала именно то, что ей запрещалось. И, конечно же, ей теперь никто не верит. Потому что она и правда врунья.
Наконец хлопнула входная дверь. Взрослые ушли. В квартире снова стало тихо и пусто.
Можно было вдохнуть полной грудью, но дышать она не могла – задыхалась. Она вскочила с кровати, прошлась по комнате, потом обратно. Открыла окно настежь – морозный воздух ворвался в комнату, но не принёс облегчения. Она рванула ворот свитера, растянула его, чувствуя, что он душит её. Даже думала залезть в мамину аптечку и принять что-то. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами плыли тёмные круги.
Не хватает воздуха.
Словно что-то навалилось на неё и душит.
А она даже не понимает, что это. Просто огромная, чёрная, бесформенная масса, которая заполнила собой всю комнату, всю квартиру, весь мир, и теперь давит, давит, давит на грудную клетку, не давая сделать ни вдоха.
Становилось хуже, темнело в глазах. Она опустилась на пол, потом легла, свернулась клубочком прямо на разбросанных вещах, прижав колени к груди. Каждая мышца в теле была напряжена до предела, до дрожи. Так и отпустило. Не сразу, постепенно – хватка невидимого душителя ослабла, и Лера смогла сделать глубокий, судорожный вдох.
Плакать не хотелось. Слёзы кончились. Но было как-то грузно и тяжело в мыслях и теле. Словно у неё внутри что-то перегорело. Словно каким-то выключателем щёлкнули, и что-то важное выключилось, что-то вроде лампочки, которая давала свет и надежду. А теперь там только темнота и холод.
Чувствовала себя грязной. С головы до ног. Будто все эти обвинения, все эти взгляды, все эти унижения прилипли к коже маслянистой, вонючей плёнкой, которую не смыть никакой водой. Она набрала ванну и легла, не дожидаясь, пока та наполнится до конца.
Вода была почти горячей, почти обжигала. Но это было хорошо. Это было то, что нужно. Лера лежала неподвижно, глядя в потолок, и слушала, как вода в ванной медленно остывает и понемногу уходит через старую, плохо притёртую пробку. Из не закрывшегося до конца крана монотонно падали капли.
Кап.
Кап.
Кап.
Этот звук, такой простой и ритмичный, вдруг наполнился чудовищным смыслом. Словно все эти неприятности и всё это плохое по капле переполнили её до краёв, и теперь полилось через край с таким же тихим, неотвратимым звуком. Она больше так не может. Ни секунды. Это невыносимо – быть тут. Быть ею. Быть.
Взгляд Леры снова остановился на вскрытом бритвенном лезвии, которое лежало всё там же – на краю ванной. Оно пряталось среди мыльницы и пузырьков с шампунем – лёгкий, почти невесомый кусочек металла, который мог бы помочь. Она потянулась к нему мокрой рукой, взяла, начала вертеть в пальцах. Сталь уже покрылась лёгким налётом ржавчины, уже не отражала свет, не блистала, потускнела. Совсем как Лера.
А что, если этим лезвием резануть со всей дури? Не просто чиркнуть поперёк, как она делала в прошлый раз, чтобы заглушить душевную боль физической, а по-настоящему. Крови будет куда больше. Вся ванная будет в крови, и она будет лежать там, бледная и пустая под красной водой, как однажды показывали в каком-то страшном ночном фильме по телевизору.
Вызовут скорую.
Заберут в морг.
Потом похороны.
Или как это вообще делается? Мама поплачет. Будет жалеть о своих словах. Обо всём пожалеет. Если кто-то из школы придёт, будет нести жалостливую чушь о том, как они все её любили и как им будет её не хватать. Отпевать не будут – самоубийц ведь не отпевают, она это точно знала от бабушки. А она увидит папу. Или не увидит? Есть ли там вообще что-то? Или только чернота, как в том подвале?
Рука с лезвием задрожала. Она приложила холодный металл к внутренней стороне предплечья, туда, где под тонкой, почти прозрачной кожей синели жилки. Одно движение. Всего одно. И всё это закончится. Весь этот бесконечный, мучительный кошмар. Ей всё ещё отчаянно хотелось себя полоснуть, чтобы заглушить боль внутри болью снаружи – это желание никуда не делось, оно зудело под кожей, требовало выхода. Но какие-то остатки разума, какие-то глубоко запрятанные инстинкты крайне не хотели резать тело. И уж тем более выпускать кровь, удерживая лезвие глубоко в ране. Как-то это… неприятно. Больно. Страшно.
И в морге лежать не хочется. Холодно там, наверное. Одиноко. И на похоронах в гробу лежать не хочется – чтобы все пялились на неё, такую бледную и чужую. И не хочется, чтобы мама плакала – даже после всего, что та ей сказала. Не хочется, чтобы жалели её. Просто неприятно это. Неправильно.
Хочется жить.
Это осознание пришло внезапно, как удар тока. Несмотря ни на что… хочется жить. Просто другую какую-то жизнь. Чтоб никто её не трогал. Чтоб она могла гулять, где хочет, говорить, с кем хочет, ходить в гости, и чтобы у неё были друзья, которым не плевать. Хочется узнать, что стало с папой. Хочется посмотреть на море. Хочется жить. Пусть непонятно пока как, пусть непонятно, что делать… Пусть пока шторм.
«Спокойное море моряка не воспитает».
Она убрала лезвие обратно и отстранилась.
В этот момент в коридоре снова зазвонил телефон. Резкий, пронзительный звук разорвал тишину квартиры. Лера вздрогнула, вода в ванной колыхнулась. Она не вставала и не брала трубку, пока он не заткнулся. Просто лежала и слушала, как он надрывается, а потом смолкает.
Она пролежала так долго. Очень долго. Вся вода ушла сквозь плохую пробку, и она осталась лежать в пустой ванне, пока почти что не высохла.
Встала. Медленно выбралась из ванны, натянула на себя футболку и вышла в коридор. Побродила по квартире, не зажигая света.
В гостиной на диване, укрывшись пледом, спала вернувшаяся и какая-то жалкая мама. Лицо её даже во сне было напряжённым и несчастным. Даже вдруг стало жаль её.
Она вернулась в свою разгромленную комнату, порылась в сумке, которая чудом уцелела в этом погроме. Нашла сложенный вчетверо клочок бумаги с номером телефона Кости. Подошла к телефонному аппарату в коридоре, подняла трубку и набрала номер.
Тишина. Электрический шум, потрескивание на линии – тот самый, знакомый, от которого сердце начинало биться чаще. А потом в трубке задышали. Неглубоко, часто. Но это дыхание было другим – живым, тёплым.
– Да, – ответил немного искажённый помехами голос Кости.
– Привет, Кость… – она замялась, не зная, что говорить, как объяснить, зачем она позвонила. – Хочешь поговорить?
Глава 9
Живот то крутило, то сводило такой болью.
В этот раз даже хуже, чем обычно. Будто там, внутри, скручивали мокрую тряпку, выжимая её до последней капли. Гудела голова, начался озноб, словно стая мошкары налетела и начала донимать неясная тревога. Может, к месячным прибавилась простуда, а может, в этот раз всё решило протекать вот так, по-особенному мерзко и неприятно, как и всё в этой проклятой Москве.
В другой день можно было бы прикинуться больной. Сказать, что температура, что горло, что нет сил встать. Мама, может быть, поворчала бы, но оставила в покое. Но не сегодня. Прогул занятий не рассматривался – скандал дома всё ещё тлел, и мог вспыхнуть в любой момент от малейшей искры. С момента вторжения в её комнату и обвинений Бог весь в чём – они почти не разговаривали. Мама снова собрала сумку и уехала, даже не сказав, куда и насколько. Жаль, что она вернётся. С этим ничего не поделаешь.
Придётся тащиться в школу. Других вариантов просто нет.
Она заставила себя встать. Надела майку и кофту с длинным рукавом, чтоб лишнего не было видно. Натянула колготки, изрядно поборовшись с ними, и стараясь не обращать внимания на новые приступы ноющей боли внизу живота. На ходу начала заниматься волосами. Пошла в ванную, плеснула в лицо ледяной водой.
Не полегчало.
Зеркало отразило бледное, осунувшееся лицо с тёмными кругами под глазами. Синяк на скуле почти прошёл, превратился в желтовато-зелёное пятно, но ссадины на шее всё ещё были заметны. Лера потёрла их пальцем. Заживает. Жаль, что так долго.
На улице было так мокро и грязно, что Лера скривилась ещё сильнее, и с огромным трудом заставила себя идти к школе. Мимо прошла женщина, с почти что таким же лицом, и не обратила на неё никакого внимания, словно Лера наконец-то стала тут своей и не выделялась. Жаль только, что рецепт этого превращения оказался таким горьким.
Прошла до школы окольными путями, сдала куртку в гардероб, поглядела расписание, пошла до аудитории.
То ли из-за гриппа и слякоти, то ли из-за лени и непопулярности ОБЖ в классе появилось много свободных мест, и Лера, словно раненый зверёк, инстинктивно ищущий укрытие, смогла сесть у стены на первых партах. Она села, достала тетрадь, ручку и просто пыталась пережить это новое тяжёлое испытание. Минута за минутой. Урок за уроком.
Лапиной и её шайки не было, но даже это не принесло облегчения.
***
– Ты чё нос повесила? Обиделась что ли на меня?
Она вздрогнула. На перемене к ней подошёл Костя, остановился рядом с её партой и слегка толкнул её бедром.
Лера пошатнулась, скривилась от нового спазма внизу живота, но вымученно улыбнулась. Костя стоял, сунув руки в карманы своих бесформенных чёрных штанов, и смотрел на неё сверху вниз с выражением ленивого любопытства. Его слегка обросшая голова блестела в тусклом свете ламп, а на подбородке темнела полоска пробивающейся щетины. Он был какой-то взъерошенный, помятый, словно тоже не выспался.
– Привет… – голос у Леры был слабый, сиплый. – Нездоровится мне. Ну и с мамой у меня не очень. Всё как-то не очень.
– Вчера не жаловалась, – ехидно заметил Костя, приподняв одну бровь.
Ей даже стало немного стыдно за то, какая она сейчас, и как его поприветствовала. Вчера они проговорили почти час, и этот разговор считай вытащил её из чёрной ямы отчаянья. Костя рассказал про новую кассету, про дурацкий фильм, который показывали по телеку, про то, как он застрял в лифте по-настоящему и его вызволял монтёр. Лера слушала, иногда вставляла робкие фразы, но ей становилось легче. Не хорошо, нет. Но легче.
– Ну, так ты всё время говорил, – улыбка Леры сама собой стала шире. Она вдруг поняла, что рада его видеть. Искренне рада. – Мне вчера аж полегчало, не хотелось о плохом вспоминать.
Костя кивнул, пожевал губу и присел на корточки рядом с её партой, заглядывая в лицо.
– А с мамой у тебя чё?
Лера вздохнула. Рассказывать не хотелось, но и держать в себе особо не было сил. Она опустила глаза, принялась теребить край тетради.
– Да связалась с черножопым, прости Господи, бухают они, и бьёт он её. Неприятный прям. Ну и ругаемся мы.
Она замолчала, ожидая реакции. Костя нахмурился. Его лицо, обычно насмешливое и расслабленное, посмурнело, стало жёстким, холодным, собранным.
– Ну… если чё, могу выцепить его. Ты только пальцем ткни. Здоровый он?
– Да не, не надо, – побледнела Лера, представляя, что может случиться. – Этого ещё не хватало. И так скандал на скандале.
– Ну смотри, – смягчился Костя. Он выпрямился, снова сунул руки в карманы и качнулся с пятки на носок. – Чёт ещё случилось?
–Да у вас тут постоянно случается… – пробормотала Лера. – Девочки пропадают, а всем плевать…
– Ну, мне не плевать, – кривовато улыбнулся он. – Она, и правда, загулять могла, кто бы там чего ни говорил. Видал я её на районе во всяких компашках и по ночам. Может, и найдётся она… Не маньяк это. Не верю я.
Мысль о том, что он знает пропавшую девочку, вдруг показалась Лере странной, прямо-таки кольнула. Что-то внутри сжалось, стало неуютно. Улыбка стёрлась с её лица, она посмотрела на него нахмурившись.
Костя, заметив её взгляд, скорчил рожу – высунул язык, скосил глаза к переносице. Получилось так нелепо и по-детски, что Лера невольно фыркнула. Нет… Не может же он быть маньяком. Слишком дурашливый, слишком простой. Не похож он на тех садистов из фильмов, что показывали поздно ночью по телевизору, – молчаливых, с холодными глазами и страшными улыбками. Костя – другой. Он – настоящий.
А вот Эдик этот, он не добрый. Когда он в ту ночь ворвался к ней в комнату с ремнём в руке, с этими бешеными, пьяными глазами, Лера почувствовала такой ужас, какого не испытывала никогда. Что он хотел сделать? Просто напугать? Отлупить её ремнём, повоспитывать, как своего ребёнка? Или что-то другое, то, о чём она боялась даже думать? Но и он не маньяк. Он всё время с мамой был. Когда бы он успел?..
И сколько таких маньяков вообще по Москве этой огромной бродит?
Вдруг мимо них проскользнула Лапина. Лера не заметила, откуда она взялась, – просто в какой-то момент ощутила на себе тяжёлый, буравящий взгляд. Лапина завернула голову, не сбавляя шага, и её глаза – холодные, злые – впились в Леру. Ничего не сказала, не остановилась, только посмотрела.
Лера поёжилась.
– А чё ты там говорила про подвал вчера? – Костя, казалось, не заметил Лапину. Или сделал вид, что не заметил.
Лера снова нахмурилась, пытаясь понять, откуда вообще он мог слышать. Неужели слухи про неё распространяются с такой пугающей скоростью, что все уже знают, что она… типа сумасшедшая? Что она… наркоманка...
Костя навис на дней, тоже нахмурилась, пытаясь понять долгую паузу. Лера собралась, и буднично так выдала:
– Туфельку там видала. Красную… Говорят, та девочка пропавшая была в красные одета. А мне никто не поверил.
– А чё ты там вообще делала?
Лера замялась. Не может же она рассказать про то, как ночевала в подвале, прячась от пьяного отчима? Нет, это слишком. Даже для Кости. И зачем он спрашивает вообще?
– Да просто шарилась, – сказала она, пожав плечами и стараясь, чтобы голос звучал беззаботно. – Думала место найти, ну… знаешь, где зависнуть можно и чтоб не трогали, вроде твоего в лифте. У меня в деревне такие были, а тут ничего не нашла.
– Панк-ро-ок, – протянул Костя, широко улыбнувшись. В его глазах заплясали озорные искорки. – Ну ты оторва. А с виду – тихоня тихоней.
– Сам такой, – буркнула Лера, но уголки губ у неё всё равно поползли вверх.
– Покажешь после школы? – он снова толкнул её бедром в плечо.
– Покажу, – буркнула она, только бы он отвязался.
***
Уроки протекли мучительно. Время тянулось, как резина, и каждая минута отдавалась в висках тупой, пульсирующей болью. Лера несколько раз отпрашивалась в туалет – учителя нехотя отпускали, глядя на неё с подозрением. Она шла по пустому коридору, заходила в кабинку, запиралась и просто сидела там, привалившись к стенке, пережидая очередную волну неприятных ощущений. Умывалась холодной водой, пыталась успокоить желудок, пила прямо из-под крана, вода немного помогала. Смотрела на своё отражение в мутном зеркале, бледное, с красными пятнами на щеках, с воспалёнными глазами. Мда. Красавица.
Только после обеда её немного отпустило. Боль не прошла совсем, но стала глуше, терпимее – словно зверь, который устал грызть её изнутри и решил немного передохнуть. И как раз тогда кончились занятия.
Они с Костей вышли из школы вместе. На улице было промозгло и сыро – снег, выпавший на выходных, почти растаял, превратился в серую кашу под ногами.
До её дома шли молча. Он был задумчив, почти не смотрел на неё, что-то ворочал в голове. Лера не лезла с разговорами – ей и самой было не до болтовни. Снова стало тревожно. Почему-то она не подумала об этом моменте, что ей снова придётся идти туда и показывать всё лично. И что будет, если это действительно туфелька той девочки, и хуже того, что если девочка всё ещё в подвале?.. Что если они найдут её? И что если уже слишком поздно?
Они подошли к двери подвала. Костя остановился, оглядел обшарпанную дверь с облупившейся краской, хмыкнул.
– Серьёзно? Тут?
– Угу, – буркнула Лера, пытаясь не трястись и собрать себя в кучу. Позориться перед Костей совсем не хотелось.
Лера потянула дверь на себя. Та со скрипом отворилась, Лера ловко протиснулась между мусорными баками, включила фонарик и начала спускаться по кривой лестнице. Костя шёл сзади, чертыхаясь и спотыкаясь.
– Ну и дыра, – пробормотал он. – И ты тут одна шарилась?
– Ну да.
Внизу было темно. Лера попыталась вспомнить, где должна была быть находка, прошла в ту сторону, провела лучом фонарика по бетонным перегородкам, по ржавым трубам, по грудам мусора.
– Ну, может, и показалось, – буркнула она, слоняясь туда-сюда. Луч фонарика выхватывал из темноты всё те же детали: картонки, тряпки, бутылки, осколки стекла. Никакой туфельки. – Вроде тут была. Ничего не понимаю.
– Ну, место такое себе, конечно, – рассмеялся Костя, оперившись на стену и не собираясь ей помогать. Он стоял, скрестив руки на груди, и с интересом и весельем наблюдал за её поисками. – Кому расскажу, не поверят, что Лерка меня в подвал затащила.
–Ты… сам пошёл, – надула Лера губы.
Он пришёл сюда, не потому что ей поверил, а потому что ему было интересно поржать над ней.
– Ладно, никому скажу, – вдруг сказал он, словно прочитав её мысли. – И так тебя стебут. Ну а местечко – отстой. Сюда бы диван старый притаранить хотя бы, странно, что тут ещё никто не обосновался.
– В смысле?
– В коромысле. Думаешь, ты одна такая умная? Замков нет, давно бы тут кто зажил уже. Дворники, наверно, бомжей и наркоманов регулярно гоняют. В общем, надо валить отсюда, пока не спалились.
– Да я тут один раз учуть уже не спалилась... А как же туфелька…
– Да мусор это просто, Лер, – отмахнулся он. – Ну кто сюда потащится? Она симпатичная была, её бы в квартиру потащили или в машину. Какой подвал, ну? Пошли отсюда.
– Ну и ладно, – окончательно надулась Лера.
Ей стало обидно. Она-то думала, что хоть Костя воспримет её всёрьез, но нет… Хотя может, он и прав, и она это всё себе просто накрутила.
– Я тебе потом покажу местечки, но надо чтобы потеплее стало, – улыбнулся ей Костя. – Зимой там не вариант. Зимой только подъезды да хаты. Сквоты ещё есть, но там…
– Скво что?
– Сквоты. Ну… типа, был вот дом заброшенный, или завод там, ну вот там молодёжь поселилась, ну и бухает, и чего пожестче делает. Честно говоря, народ там мерзкий и отбитый собирается. Когда вот из другого города приехал, жить негде, не знаешь никого, ну вот туда можно пойти. Но лучше не надо, проще с кем-то в центре познакомиться, да вписаться попроситься.
– Понятно… – ответила она, ничего не понимая.
Они пошли к выходу. Лера чувствовала разочарование – и в себе, и в этом подвале, который вдруг показался ей не таинственным убежищем, а просто грязной, вонючей дырой. Они остановились у лестницы. Костя обернулся.
– Не веришь мне? – спросила Лера тихо.
– Почему это? – поспешил успокоить её Костя. – Ты ж не гонишь, вижу. Просто, может, и показалось. А может, и не просто. Всякая чертовщина с головой у людей встречается. Я не о том, что ты того. Я про чертовщину.
– Какая ещё чертовщина?
– Ну… я вот с дома свалил как-то, в лифте том сидел с пивом, свечка горела, в тетрадке рисовал всякое, ну там, не знаю, дьявола вызывал, – он усмехнулся, но как-то нервно. – На потолок глянул, а там лицо чёрта корёжится. Пересрался о-ё, свечку ногой смахнул, зажёг её снова, ну а там просто дерьмо налипло какое-то… Бывает так, голова шалит, особенно если вокруг всякое дерьмо происходит или в жизни. А у тебя как раз происходит. С мамой, да в школе. От этого и хочется вон девочку найти да по подвалам полазать. Понимаешь?
– Вроде да…
Он говорил правильно, логично. Но внутри у Леры что-то сопротивлялось. Что-то глубинное, интуитивное твердило: «Ты видела. Ты не придумала». Но она заставила себя кивнуть. Просто не хотела дальше позориться.
– Да всё образуется, малая, – Костя легонько толкнул её плечом. – Чё ещё натворим? Чё-то быстро кончилось твоё развлечение.
Она подумала пригласить его домой. Мама, наверное, ещё не вернулась. Но идти туда не хотелось. Да и вести туда Костю, делать его частью этого всего… Нет.
– Не знаю.
– Ну, пошли пройдёмся, а как замёрзнем, ко мне завалимся. Покажу тебе хоть, как нормальная комната выглядит. Плеер тебе вроде нашёл. Ну и ещё чего подгоню, значок там, плакат.
