Текст книги "Мышь!"
Автор книги: Рост Толбери
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 11 страниц)
Annotation
Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ, их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещён и влечет установленную законодательством ответственность.
***
Хищные 90ые.
После исчезновения отца, в поисках лучшей жизни, мама перевозит шестнадцатилетнюю Леру из деревни на окраину столицы.
Новая школа встречает Леру травлей, люди вокруг – холодом и безразличием, мать снова начинает пить и водить мужчин, а в их новой квартире, кажется, присутствует нечто "нехорошее".
Нескончаемый кошмар загоняет девушку в угол, но это лишь прелюдия к самому страшному дню в её жизни.
Это история взросления юной девушки и её попытки выжить во времена, когда жизнь человека ничего не стоила. Самое ужасное, что почти всё, что изложено в этой книге, действительно происходило с реальными людьми. И всё ещё происходит.
Предостережение 18+
Глава 1
Глава 2
Глава 3
Глава 4
Глава 5
Глава 6
Глава 7
Глава 8
Глава 9
Глава 10
Глава 11
Глава 12
Глава 13
Мышь!
Предостережение 18+
В книге содержаться обусловленные сюжетом и характерные для времени действия сцены курения, употребления алкогольных напитков и упоминание наркотических веществ. Помните, что курение и употребление алкогольных напитков и наркотических веществ наносит непоправимый вред здоровью, вызывает зависимости и может привести к уголовному и административному преследованию.
В книге так же имеются обусловленные сюжетом сцены сквернословия, самоповреждений, суицидальных мыслей, жестокости, травли, преследования, сексуального, психологического и физического насилия. Не рекомендуется впечатлительным людям.
Любые совпадения с реальными событиями и личностями – случайны или согласованы. Автор выражает глубочайшее уважение и сочувствие к жертвам подобных событий, и не преследовал цель задеть чувства кого бы ты ни было.
Глава 1
Глава 1
1995 год, Москва
Машина последний раз скрипнула, качнулась на кочке и остановилась.
Лера поспешила открыть дверь и выбраться наружу. В салоне пахло бензином, дерьмовым табаком и чем-то кисло-сладким, будто под сиденьем когда-то разлили молоко и забыли. Запах этот въелся в обивку сидений, в потолок, в саму ткань пространства, и за четыре часа дороги Лера так и не смогла к нему привыкнуть и боялась, что пропитается им сама.
Она поёжилась от ноябрьской влажной прохлады, потопталась на месте, разминая затёкшие ноги, стала неловко озираться.
Их новый дом выглядел мрачновато.
Длиннющая панелька в десять этажей, буквой «П», исписанная вдоль и поперёк пахабными надписями. Внутри – двор, неряшливый и заросший, с останками спортивной площадки и заплёванными скамейками. И продуктовый ларёк вдалеке, обклеенный рекламой сигарет и жевательной резинки. Вот и все достопримечательности.
Водитель, полноватый восточный мужчина, неспешно вышел из-за руля, поджёг сигарету, затянулся во всю грудь и тоже стал пялиться на окрестности. Пепел сыпался ему на живот, на засаленную куртку, но он этого не замечал или не считал нужным замечать. С вещами он помогать не собирался, но там уже суетилась мама. Вываливала всё из багажника и прицепа прямо на изломанный асфальт, припорошённый первым ноябрьским снегом. Закончив разглядывать окрестности, водитель уставился на Леру. Взгляд этот, липкий и приставучий, ей не понравился, и она поспешила на помощь матери, чтобы скорее отпустить его.
Вещей у них было не так чтобы и много. Мебель тащить с деревни не стали. С полтора десятка сумок, чемоданов, пакетов и коробок – вот и всё нажитое за жизнь. Мама расплатилась с водителем, он придирчиво пересчитал деньги, спрятал во внутренний карман куртки, выплюнул сигарету, неприятно уцепился за Леру взглядом напоследок, сел в машину и уехал.
Они начали носить вещи к подъезду, и затем и на третий этаж.
Встречала их Инесса Викторовна, важная мамина родственница, вся такая холодная, резкая и деловая, в белой соболиной шубке, шапке с иголочки, и с таким выражением лица, будто бы воротит от всех нос и вообще опаздывает по своим важным, государственным делам.
– Значит так, – только они поднялись и переступили порог, затараторила Инесса Викторовна. – Дверь железная, поставили в том году только. На замок всегда закрывайтесь, а не как там у себя в деревне. Ванна и туалет тут раздельные, кухня вот, зал вот, комната вот. Не могу я пока жильцов сюда найти, райончик тут плоховастый, поэтому даю вам полгодика пожить. А там, либо чего найдёте, либо на ноги встанете или платить начнёте, что меня больше устроит.
Она говорила быстро, отрывисто, и при этом ни разу не посмотрела ни на маму, ни на Леру – всё куда-то мимо, в стену, в потолок, в пространство.
– Спасибо, Иннушка, – мама неловко попыталась обнять родственницу, но та отстранилась, будто ей было неприятно.
– Я вам тут сдаю, чтобы бомжи какие или отморозки не вселились по беспределу, и очень надеюсь, что вы мне тут не порушите ничего. Ездить сюда я не буду, – отрезала деловитым тоном Инесса Викторовна. – Сами всё решайте и коммуналку платите. И по-людски будет, если вы мне тут ремонтик оформите до лета. Ферштейн?
– Конечно-конечно, – залебезила мама. – Телефон ЖЭКа я уже взяла, завтра прогуляюсь, узнаю, чего там накапало. А ты это…
Пока взрослые обсуждали детали, и как маме повезло иметь такую сердобольную и состоятельную родственницу, Лера разулась, и, вертя головой по сторонам, пошла мыть руки.
Квартира была зачуханной, от прошлых жильцов остался пятна, разруха и запах, и ванной тоже досталось изрядно.
Плитка местами отвалилась, побелка на потолке отлипла кусками, зеркало над раковиной треснуло. Трещина шла наискось, деля отражение пополам, и когда Лера не удержалась и глянула на себя, ей показалось, что в зеркале она не одна, и эта вторая девочка, тоже уставшая и бледная, смотрит на неё со стороны.
Лера нахмурилась, вспоминая, что примета плохая, повернула кран, подставила руки, но вместо потока воды сантехника издала глухой стон, утробный, почти животный.
И вдруг вместо воды, ей в ладошки прилетел дурно пахнущий комок чёрной жижи.
Лера пискнула, закрыла рычащий, задыхающийся кран, схватилась за полотенце и принялась оттираться. Чёрная жижа была маслянистой и только размазывалась по рукам и ткани, упорно не желая покидать кожу, будто хотела стать частью неё.
– Трубы старые, когда поменяют, не знаю, – буркнула Инесса Викторовна, увидев её мучения и полную отвращения мину, повернулась к маме. – Марин, ну честно, не надо было приезжать, не одобряю я. Тут мёдом не мазато. Москва, она знаешь, слабых на раз пожирает. Проглотит, никто и не вспомнит. Тут другие порядки вообще щас, ни как в молодости. Крутится надо уметь, за себя постоять, голос когда надо поднять.
– Ну… ты-то поднялась, – заметила мама немного обескуражено. – Эх, Инка… В деревне нашей точно ловить нечего! Леспромхоз вот закрыть обещали… Работы нет, а Лерку учить надо… На ноги встать. Тяжело без мужика. Как я там одна, без хозяйства?..
– На ноги встать… Знала бы ты, чего мне это стоило, – закатила глаза Инесса Викторовна. – Ладно, это всё лирика. Ехать мне надо, с другими квартирантами разбираться. Ты, Маринк, тока квартиру мне не ухайдохай, а то разговор будет у нас серьёзный с тобой. Знаю я, какие бывают родственнички, но верю и надеюсь, что ты из числа нормальных, и что мне стыдно за тебя не будет. Косяков за тобой не было, ну я и не жду. И Боже упаси тебя снова пить начать.
Мама округлила глаза, а Инесса Викторовна вдруг изменилась в лице, протяжно посмотрела на потолок, перекрестилась.
– Бабке твоей должна была, вот, считай, отдаю.
– Ну… если не получится, я вернусь, – после паузы подытожила мама. – Хату-то я не продала, да и кому её там продашь в той степи…В общем, спасибо, Иннушка. Не переживай. Наведём тут порядки, и рассчитаемся с тобой. Что надо сказать, Лерк?
– Спасибо, тётя Инесса, – пропищала Лера, неловко подражая маминой манере лебезить.
Инесса Викторовна фыркнула, смерила их презрительным взглядом, да вышла прочь.
Только она скрылась за дверь, как мама с явным облегчением выдохнула, повеселела и принялась распаковывать вещи. Лера смотрела на свои ладони. Чёрная жижа почти стёрлась, но в складках кожи остались тёмные линии, и руки выглядели так, будто она копалась в земле… или в чём-то похуже.
***
Хлопот было немало.
Раскладывали вещи, налаживали быт, готовили ужин из привезённых с собой макарон и лука. Ели в тишине, пытаясь найти свой угол за новым и непривычным столом, ёрзали по дивану, молчали. Потом оттирали пыль, грязь и следы попоек прошлых жильцов, сколько хватило сил, пока совсем не стемнело.
Мылись по очереди – вода шла еле тёплая, с перебоями и стонами, но хотя бы без масла и черноты. Немного просохли и разошлись спать.
Лере досталась просторная комнатка с большим окном во двор. Стол в углу, покосившийся платяной шкаф, широкая кровать, почти полтарушка, цветастый ковёр на стене и такой же на полу.
Долго не могла сомкнуть глаз, хоть и хотелось. Слушала незнакомые звуки нового дома: металлические щелчки в трубах, чьи-то шаги этажом выше, приглушённый телевизор за стеной, далёкий собачий лай, задувающий в щель под окном ветер. Водила глазами по комнате. Даже темнота тут была другой – не деревенской, густой и тёплой, а городской, разбавленной жёлтым светом фонаря, который бил в окно сквозь голые ветки дерева и рисовал на потолке узоры.
Всё было чужим.
Ко всему придётся привыкать.
***
– Документы я подала ещё в той поездке, так что сегодня уже пойдёшь на первый урок. У меня тут всё записано, что и куда подойти. Ну и это, догонять как-то надо, пропустила ты изрядно, учителя в курсе, поблажку тебе сделают, но этот год закончить надо, а на следующий год поступать ещё, оценки нормальные должны быть, поняла меня? – ворвалась мама в ванную рано утром. – Деньги будут трясти – шли всех, честное слово, нету пока, и не будет. Пускай ужимаются. Знаю, я этих москвичей.
– Угу, – буркнула Лерка. Она уже и так собиралась, пытаясь унять волнение, и привести себя в порядок, используя лишь половину зеркала.
– Угу-угу, – передразнила её мама. – Папки у нас нет теперь, будь он не ладен… Но мы как-то и без него справимся, даже, Лерк? Бабка твоя после войны так вообще одна с Омска приехала и выжила же как-то. А то годы голодные совсем были, не то что сейчас.
– Угу.
Мама, увидев её кривляния, нахмурилась и покачала головой.
– А по скромнее ничего нету? Ты мне назло это делаешь? Говорю тебе, держаться потише надо, а ты вон чего напялила. Мы тут люди новые, ну зачем столько внимания привлекать к себе?
– Шмоток особо нет, мам, – пожала плечами Лера, изображая невинность и обреченность. – Чего перед отъёздом перешила, и что мне подружки подогнали, то и носить буду. Да и всё тут так ходят, не деревня же, в сапогах не надо по грязи топтать.
– Да… – вздохнула мама. – В этом году ты чего-то росту прибавила. Совсем взрослая. А мозгов не прибавилось, почему-то. Мальчишку себе уже хочешь закоблучить? Юбка эта короткая, колготки, кожанка. М?
– Так форма же…
– Какая же это ж форма! Так знаешь, кто одевается? Эти вот, у дороги стоят…
– Просто красиво, мам, ну отстань!
– Да я за тебя волнуюсь! – повысила мама голос. – Ты, Лерк, аккуратнее тут будь! Порядки тут другие. Городские ребята, они, знаешь, позлее могут быть, чем у нас в Знаменке. Лучше тебя мамка уму научит, чем они.
– Ну, мам! – взмолилась Лерка.
– Опоздаешь, егоза! И не завтракала ещё! – прикрикнула напоследок мама, да вышла прочь.
Лера фыркнула в спину мамы, и снова принялась вертеться перед разбитым зеркалом и работать расчёской. Волосы никак не укладывались, были грязноваты с дороги, их бы стоило помыть ещё вечером, но страх стать жертвой чёрной жижи в первый день школы оказался слишком силён. Нельзя был ударить лицом в грязь, как-то опозориться и показать себя плохо, ведь первое впечатление – оно самое важное.
Так папа говорил, а от папы только фотографии, да советы и остались…
Лера тяжёло вздохнула, стараясь отогнать печальные и тревожные мысли, но не смогла.
Он уехал на заработки, сюда же, в Москву, прошлой зимой. Не в первый раз, но в последний. Где он только не мотался после Перестройки, чтоб дома хлеб был, и иногда даже конфеты с мандаринами. Обещал, что привезёт всякого, но не привёз. Как в лету канул. Мама разное говорила. Когда пьяная – что убили его и не найдём никогда. И что к «шалавам своим на юга укатил, устал от нас» – когда трезвая.
Чему верить Лера не знала. Знала только, что был бы он живой, он бы ей позвонил, хотя б сказать мельком, что всё хорошо с ним, чтобы у неё сердце не болело. И плевать было б, что он ушёл к другим жене и детям, на всё было бы плевать. Но он так и не позвонил. И уже, видимо, не позвонит.
Последний раз она видела его в январе. Уезжал он рано, на первом рейсовом, она не успела встать и посидеть на дорожку. Он стоял уже снаружи с сумкой через плечо, закрывал калитку и помахал её. Она помахала в ответ, думала что-то сказать, но промолчала. Зря не сказала. Считай, и не попрощались.
Глаза намокли и почти что проступили слёзы. Лерка до боли закусила губу и снова начала поправлять волосы, изо всех сил стараясь не расклеиться. В зеркале на неё смотрела девчонка с покрасневшими глазами и упрямо сжатыми губами, всё ещё бледная и усталая. Не красавица, но и не дурнушка. Обычная. Такие держаться тихо, теряются в толпе и их никто не запоминает. Но Лера не хотела теряться. Не для того она сюда приехала.
Как бы то ни было, впереди совсем новая жизнь.
Только бы всё получилось.
Не зря же все об этой Москве только и разговаривают.
***
Завтракать не стала.
Тошнило от нервов и страха, кусок в горло не лез, и было одновременно за себя стыдно. Ну чего она боится? Там, в школе, такие же девчонки, что были подругами и знакомыми ей в Знаменке. Такие же мальчишки, такие же учителя. Может, только побогаче и не такие компанейские и со вздёрнутыми носами, или как тут принято в Москве.
Покрутилась у зеркала, набросила сумку на плечу, да одним махом сбежала через все этажи по лестнице. На улице её приголубил порыв неприятного ветра, лизнул неприкрытые уши, забрался под тонкие чёрные колготки так, что аж больно стало. Ноги мгновенно заледенели, и она почти пожалела, что не надела тёплые деревенские рейтузы. Вот бы все посмеялись, если бы она зашла в класс в таких.
Уже светало, поток людей спешил на работу, и на неё никто не обращал внимания. Серые лица, опущенные головы, поднятые воротники. Все куда-то торопились, и в этой торопливости было что-то механическое, нечеловеческое, словно людей завели ключиком и пустили по рельсам.
В школе, скорее всего, так не будет. На неё снова будут смотреть как на пришельца и чужачку, ведь она такая и есть, никакая маскировка не поможет. Мама права, люди тут какие-то другие, она это чувствует. И так просто они её не примут.
Хотелось как можно дольше оттянуть этот момент.
Ещё от отца у неё остались деньги, которые она берегла как раз на какой-то такой случай. Порадовать себя в плохой день.
Пошла сначала к ларьку, долго пялилась на стекло сквозь решётку, изучая товары и дивясь их ценам, набралась смелости и постучалась в окошко.
Ей открыли. Из проёма дохнуло теплом и запахом растворимого кофе.
– Здравствуйте. Что на восемьсот можно взять? – спросила Лера крупную помятую продавщицу с недовольным лицом.
– Сигареты не продам. Жвачку можешь взять.
– А давайте.
В руку упал кубик «Лав Из», который она тут же открыла. Улыбнулась вкладышу, изображающему вечную парочку из растрёпанной девицы и глупого расслабленного паренька. Забросила жвачку в рот, разжевала, утопила в проступившей слюне, да пошла до школы.
Мимо гаражей, расписанных граффити, мимо стройки, огороженной покосившимся забором, мимо пустыря, закиданного снегом. Дошла быстро, только дорогу она выбрала не самую приглядную.
Школа как школа.
Типовая четырёхэтажка из красного кирпича, с решётками на окнах первого этажа и вытоптанным двором. У входа курили старшеклассники – парни в кожанках и спортивных штанах, девчонки в коротких юбках и ярких куртках, туда-сюда сновали детки помладше. Лера прошла мимо, стараясь ни на кого не смотреть и не привлекать внимания, но всё равно поймала на себе несколько взглядов.
Прозвенел звонок.
Она всё-таки опоздала, и не стала сдавать свою лёгкую кожанку в гардероб. Поднялась на второй этаж, посмотрела расписание на стенде, поплутала по коридорам среди гробовой тишины и едва слышного бубнежа учителей. Коридоры были длинные, одинаковые, с зелёными стенами до середины и белыми выше, и Лера дважды свернула не туда, прежде чем нашла нужный кабинет.
Застыла в нерешительности перед обшарпанной дверью, попыталась хоть как-то успокоить дыхание, вцепилась в лямку сумки, чтобы руки не дрожали. За дверью слышался голос учительницы – ровный, монотонный, усыпляющий. Лера сглотнула. Жвачка потеряла вкус и стала резиновой.
Вошла.
– А, проходи-проходи, – классная руководительница оторвала мел от доски, и махнула ей рукой. Женщина лет пятидесяти, сухая, с короткой стрижкой и очками на цепочке, в сером костюме, который сидел на ней как на вешалке. – Это наша новая ученица, Валерия Жукова. Опаздываешь, Лера. Меня зовут Ирина Борисовна.
Двадцать пар глаз тут же вцепились в неё. Она увидела ухмылочки, удивлённые взгляды, услышала шепотки. Лера жевала жвачку, старалась ни на кого не смотреть. Держалась холодно и свысока, как держались звёзды в телевизоре, когда репортёры задавали им глупые и провокационные вопросы. Подбородок чуть вверх, взгляд чуть мимо, плечи расправлены. Внутри всё тряслось, но снаружи – ледяная королева. Так, во всяком случае, она хотела выглядеть.
– Хороша кобылка! – раздался уже громкий голос парня с последних парт, и класс зашёлся смехом.
Лера не повернула головы. Даже не моргнула. Хотя внутри что-то сжалось, больно кольнуло и слегка сбило дыхание.
– Ну-ка, тихо! – повысила голос учительница. – Присаживайся, Лера, мы уже начали урок. И ты пропустила объявление: нужно будет сдать по пятнадцать тысяч на ремонт класса. Когда сможешь принести?
– Не знаю, – напряглась Лера. – Поговорю с мамой.
– Не затягивайте.
Классная указала ей на место на первой парте, но Лера туда бы в жизнь не села, чтобы не заклеймить себя ботанкой.
Второе свободное место было на среднем ряду на предпоследней парте, куда Лера и поспешила сесть, так и почуяв затылком, как классной это не понравилось и как она буравит её затылок взглядом. Стул скрипнул, классная выдержала паузу, чтобы все успокоились, повернулась к доске и снова начала бубнить.
Лера позволила себе выдохнуть, выложила на парту початую в старой школе тетрадь по геометрии, раскрыла её, судорожно пытаясь вспомнить, что там вообще было, и уставилась на доску, уже изрисованную и исписанную таинственными формулами и графиками.
Ни черта не понятно.
И догнать будет сложно.
Бубнёж устремился в сторону векторов и плоскостей, писульки на доске начали обрастать загадочными подробностями. Мел крошился, и учительница то и дело стряхивала белую пыль с пальцев. Все уткнулись в тетради, а Лере удалось немного помотать головой и поразглядывать свой новый класс в ответ.
Деревней тут и не пахло. Все были одеты совсем иначе, не как она привыкла, – куда более складно, разнообразнее и красивее. У девчонок – яркие заколки, серёжки, у одной даже накрашены губы тёмной помадой. У парней – фирменные кроссовки, спортивные костюмы, у кого-то – золотая цепочка поверх свитера. Значит, она не зря наряжалась. И совсем, получается, не выделяется.
Вроде как.
Позади неё собралась та ещё компашка, самый «сок» класса: худой смуглый парень со смешными усишками, которому давно надо было подстричься. С ним за партой – крепкий лысый и явно недалёкий громила, который даже не удосужился выложить тетрадку и сидел, развалившись, закинув ногу на ногу, покачивая кроссовком. И пара девчонок прямо за ней, которых она почти не успела рассмотреть, – только уловила запах дешёвых духов и сигаретного дыма, въевшегося в одежду.
Поодаль от них, на самом последнем месте у окна, так же как и Лера, один за партой сидел высокий парень с короткими волосами, который на неё даже не посмотрел, и был одетый странно – в военные ботинки, широкие джинсы и какой-то походный балахон цвета хаки. Неформал, наверное, или как их тут таких называют. Слыхала она про таких.
– Ну и чё, откуда ты, нищебродка? – раздался со спины хрипловатый и наглый голос. Спрашивала та, что была в цветастой олимпийке. – Лера скосила глаза и увидела крашеные рыжие волосы, собранные в хвост, острый подбородок и тонкие, плотно сжатые губы.
– Со Знаменки, – негромко ответила Лера, стараясь не привлекать внимания классной. – Километров двести отсюда.
– А, деревня… По тебе сразу видно. И чё припёрлась сюда?
– Мама притащила. Жизни там нету ей.
– А тут думаешь, будет?
– Увидим.
Повисла неприятная пауза. От этой девчонки повеяло настоящим холодком и угрозой. Лера уткнулась в тетрадь и попыталась сосредоточиться на уроке. Так и знала, что кто-то непременно докопается. Придётся себя показать, чтоб отстали.
– Чё там жуёшь в крысу? Жувка есть? – спросила хабалка, заметив, как Лера нервно ёрзает на стуле.
– Последняя была.
– Гонишь! – раздался возмущённый голос. – Нехорошо же жопиться.
– Отвечаю, последняя, – прошипела Лера, надеясь заткнуть приставалу.
– Ну смотри, не проотвечайся, – голос сзади стал ещё более холодным.
– Тихо там, на галёрке! – прикрикнула классная, и почти что на минуту это подействовало. – На перемене познакомитесь.
Воцарилась тишина, и урок продолжился. Писульки в тетрадке становились всё более непонятными. Буквы расплывались, цифры путались, и она поймала себя на том, что уже несколько минут рисует на полях – маленький домик с трубой, из которой идёт дым. Знаменский домик. Их домик. Она торопливо зачеркнула рисунок.
– Я – Машка Лапина, Лапа у меня погоняло. Меня тут все знают. А у тебя погоняло есть? – раздался позади голос.
– Нету.
– А сотка есть? Мне на жвачку не хватает.
– Не, нету.
– Какая-то ты некомпанейская, – буркнула Лапина. – Люди к тебе со всей душой, а ты Жучка какая-то. Вот тебе погоняло.
Компания похихикала, пропесочила все вариации на тему имени и фамилии Леры, подуспокоилась. И вдруг Лера услышала сзади показательное чавканье жвачкой. Затылок снова загорелся от пристального взгляда, на этот раз этой хулиганки.
– Сига, может, есть? Курить уже хочется.
– Не курю.
Ответ компашке не понравился, раздалось протяжное и недовольное «у-у-у». Лапа сзади громко и расстроено вздохнула, заёрзала на стуле.
– Ничего. Мы тебя научим делиться, деревня. Вот тебе жвачка, например.
Лера почувствовала едва ощутимое касание к волосам, и услышала новый взрыв мерзкого хихиканья.
Тело её хотело задёргаться, повернуться и посмотреть в лицо этой Лапиной, рука захотела вскинуться и почувствовать, что эта сучка сделала с её волосами. Она сразу же поняла что… просто не хотела принимать. Не хотела верить, что это происходит, что это происходит с ней, происходит в первый же день, в первый же час.
В ноздри ударил запах. Мерзкий, химический, сладкий.
Клубничная жвачка. Такая же, которую она купила на папины деньги. Которой бы она поделилась с этой Лапиной, если бы могла… Но этой Лапиной не нужна была жвачка. Ей нужно было другое. И она это получила.
Лера с трудом удержала себя в руках от всяких реакций. Пальцы сжали ручку так, что ногти воткнулись в кожу. Только скандала и драки на первом же уроке ей не хватало. Только не сейчас. Только не так.
Изо всех сил она старалась держаться и изображать учёбу, будто бы ничего не случилось. Записывала что-то в тетрадь, не понимая ни слова. Смотрела на доску, не видя её. Умоляла время идти быстрее.
Прозвенел звонок.
Лера подождала, пока гогочущая компания покинет класс, и бросилась к туалету. Подождала, пока оттуда уйдут все и начала крутиться перед зеркалом, пытаясь найти жвачку.
Упёрлась пальцами в липкую эластичную массу. Жвачка была размята и вдавлена в волосы умело, со знанием дела… втёрта, вмята, словно Лапа делала это не в первый раз. Как могла, обхватила, потянула, вырывая её вместе с клоком волос, стараясь удержать в глазах слёзы.
Выбросила.
Остаток дня прошёл как в тумане. На следующем уроке она отсела на первую парту, к тихой девочке с косичками и в очках, которая посмотрела на неё удивлённо, но ничего не сказала и чуть подвинулась, освобождая место. Лера была ей за это благодарна – молча, отчаянно, до комка в горле. Хулиганьё ушло на два урока раньше, напряжение в классе немного спало, но ей никто и слова не сказал и не попытался как-то познакомиться или хоть как-то обозначить её существование на белом свете.
Хотя бы не смеялись.
Может, и не заметили ничего.
Или заметили, но промолчали. Что, в общем-то, одно и то же.
***
Дома её встретили тишина и одиночество.
Мама вышла по делам – в магазин или искать работу, – а значит, не нужно будет прятать от неё волосы и прикидываться, что всё в порядке.
Лера швырнула сумку в угол прихожей, сорвала с себя куртку, бросилась в ванную.
От спокойствия и хладнокровия не осталось и следа. Она задыхалась, и её трясло. Руки ходили ходуном, и она вцепилась в край раковины, чтобы хоть как-то удержать себя на месте.
Она всё ещё чувствовала что-то инородное в её волосах, вместе со слюнями этой Лапиной. Словно какое-то насекомое. Мерзкое, холодное, склизкое. Она снова потянулась туда пальцами и попыталась выдернуть застывшие кусочки жвачки силой, но, естественно, это не помогло. Волосы слиплись, спутались, и чем больше она тянула, тем хуже становилось.
Вздохнула, наткнулась глазами на висящие на крючке ножницы. Схватила их, попыталась подлезть к осквернённой пряди, отчаянно закрутилась перед зеркалом.
Прицелилась.
Попыталась унять дрожь в руке.
Решилась.
Отрезала.
Прядь упала в раковину, и Лера смотрела на неё – и почувствовала, как что-то внутри неё тоже что-то отрезалось.
Было очень жалко. В себе она почти ничего не любила, но волосы были исключением. Зимой они обычно блекли и теряли жизненную силу, но летом блестели воронёным крылом, на них заглядывались и мальчики и девочки.
Она сходила до прихожей, выдрала просроченный ещё с лета лист календаря, скрыла в него волосы и выбросила в мусорку. Маме этого видеть не нужно. Будут вопросы, на которые не хочется отвечать. Будут причитания, будет «я же говорила», будет «а я предупреждала», и от этого станет только хуже.
Вернулась в ванную.
Уставилась в разбитое зеркало.
Пять, десять или пятнадцать минут отчаянной работы расчёской показали, что причёска её лучше не стало. Место, где была прядь, теперь зияло – не дыра, нет, но заметное поредение, которое она пыталась прикрыть соседними волосами, и они не слушались, топорщились, лезли не туда. Пришлось собрать всё в хвост, показать эти оттопыренные уши. И так она и будет ходить какое-то время.
За что ей это?
Деревенским был нужен хотя бы формальный повод. Грубо разговаривала, миловалась с занятым парнем, рассказала секрет, украла. А тут-то чего надо было? Что Лера сделала не так, чтобы заслужить такое? Вошла, села, ответила на вопросы. Не нагрубила, не задрала нос, не полезла на чужую территорию, никого не трогала. Просто существовала. И этого оказалось достаточно.
И что, если это повторится завтра? Если завтра будет не жвачка, а что-то похуже? Понятно же, как это работает.
Видимо придётся подраться. Не то, чтобы она была в этом хороша и не боялась, но те, кто не дают отпор – мучаются вечно.
Лера опустила расчёску и посмотрела на себя в зеркало. Трещина делила её лицо надвое – левая половина была чуть выше правой, и казалось, что у неё два лица, два выражения: одно – испуганное, другое – злое. Она выбрала злое. Стиснула зубы, сощурила глаза. Так лучше. Так – можно.
Снова это ощущение.
Будто кто-то буравит её затылок взглядом и хочет от неё чего-то.
Лера машинально подняла глаза, выискивая в зеркале пространство за своей спиной, и вдруг встретилась взглядом… с чем-то.
Она ничего не увидела, но как будто бы в пустоте воздуха вдруг оказалось то, за что можно зацепиться.
Сердце кольнуло.
Она резко обернулась, но там уже никого не было.
Глава 2
В той, прошлой жизни, когда проблемы настигали её в Знаменке – она обычно уходила гулять одна. У неё были свои места. Стоянка заброшенных речных кораблей, похожих на скелеты доисторических чудовищ. Холм у старого кладбища, где всегда дул свежий ветерок, и было уютно, если не смотреть на могилы. И конечно же – пролесок с самодельной качелью, с которой открывался вид на изгиб реки. Там можно было раскачаться до скрипа в ушах и представить, что взлетаешь над всем этим: над деревенской грязью, над вечными сплетнями, над бесконечной серой тоской по манящему и незнакомому миру.
Тут, в Москве, наверное, тоже можно найти такое место. Но пока что гулять по враждебным дворам не хотелось до дрожи в коленях. Наткнёшься ещё на эту бешеную Лапину и её свору или кого похуже.
Мама реагировала на проблемы иначе. В минуты отчаяния или тревоги не замирала и не пыталась сбежать, а наоборот, взрывалась деятельностью. Предпочитала затевать уборку. Могла часами тереть сковородки, пока та не начинали блестеть, как новенькие. Или перебирала вещи в шифоньере, в поисках никогда не виданной моли и её личинок.
Вот и Лере нужно занять себя чем-то полезным. Забить голову монотонной работой, чтобы та перестала жевать вязкую жвачку унижения и смогла её проглотить. Продолжить распаковывать вещи, например. Одежда и бытовая утварь заняли свои места на полках ещё в первый день, а вот определить место для остального хлама только предстояло. В прихожей всё ещё сиротливо громоздились три картонные коробки, перетянутые бельевой верёвкой.
Лера опустилась на колени перед первой. Внутри, переложенные старыми газетами лежали семейные фотографии. Архив на несколько поколений и несколько семей, бережливо хранимый мамой.
Сверху была фотография, где ей пять лет. Она в белом платье с оборками, с бантом, сползшим набок, и держит в руках огромный цветок, перекрывающий пол-лица. Глупая фотка, но почему-то вызывает улыбку. Может потому, что её фотографировал отец. Он не был мастером ни фотоаппарата, ни момента, и всегда смешно кривился и прицеливался, когда фотографировал. Она не помнила, то день, но могла мысленно дорисовать, как это было.
Следующим был снимок, где отец – молодой, с ещё густыми волосами без седины, с ямочкой на подбородке – держит её за руку на школьной линейке. Первый класс, и самый первый раз, когда она пошла в школу. Палец скользнул по глянцевой поверхности снимка. Лицо отца было счастливым и каким-то нездешним, будто он уже тогда смотрел не в объектив, а куда-то сквозь него, в будущее, которое для него так и не наступило.
